Воскресенье
26 июня 2026 г., 21:42
***
Билли не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как дышит Джон. Рядом — на том же матрасе, на другом краю кровати. Тишина в доме была густая и плотная, словно живая. За окном иногда проезжала машина — шуршание шин, тени на стене. Потом снова тихо. Дыхание Джона было ровным, но не спокойным. Не спит. Притворяется. Билли повернул голову. В темноте он различал силуэт — сжавшийся комок, колени, подтянутые к груди. Поза раненого зверя. Поза омеги, который пытается защитить живот. Нечто инстинктивное и древнее. Билли провёл рукой по своим рёбрам — кости выступали, кожа была горячей. В груди что-то ныло. Не сердце — нет. Что-то другое, глубже. Он вновь вспомнил войну. Разрушенный город на востоке, засаду, снайпера на колокольне. Капитана Гиллмана. Теперь он — его жена. Билли открыл глаза. Потолок был серым и холодным. Джон всё так же дышал рядом — ровно, натужно. Казалось, притворялся слишком сильно, будто пытаясь скрыть короткие всхлипы. Бутчер сел на кровати. Ноги коснулись деревянного пола — он не чувствовал холода. В голове было пусто и звонко, как в разбитом колоколе. Он пошёл на кухню. Налил виски, выпил не закусывая. Жидкость обожгла горло. Противно и горько. Как вся его жизнь. Сел за стол. Достал сигарету, закурил. Дым поплыл к потолку, закрутился над лампой. Билли смотрел на него и думал. Он не хотел этого. Не планировал. Всё случилось само — запах, течка, тело, которое забыло, что такое «нельзя». А может быть, никогда и не знало. Но самым чудовищным было то, что он повторил это сегодня. Забрал у Джона последнее, что он так старался сохранить. Билли знал, что так нужно. Что без вязки — тело омеги тяжелее подстраивается под своего альфу. Гормоны, перепады настроения, истерики — все это шло в комплекте с не до конца завершенной меткой. Но разве можно было оправдать очередное насилие попыткой во благо? — Чёрт, — сказал он вслух, ему никто не ответил.***
После этой ночи пытаться убедить себя, что это всего лишь инстинкт — было глупо. Альфа взял омегу в течке — так бывает. Так заведено природой. Не он первый, не он последний. Все это — одна сплошная ложь. Билли клятвенно пообещал себе, что впредь не тронет Джона без его согласия. Даже, если это продлится вечно. Каждый раз, когда он смотрел на своего омегу — на его бледное лицо, на повязку на шее, на руки, которые дрожали, когда тот подносил кружку с чаем. Он чувствовал к себе... не жалость. Жалость была бы ложью. Не раскаяние. Раскаяние требовало действий, а он не мог даже попросить извинений. Он чувствовал...Отвращение.
В их жизни все изначально было неправильно, все было сломано. Заведомо пошло не по тому сценарию. Джон, человек, который должен был подчиняться — стал капитаном. Получал награды. Командовал взводом. А Билли — «хищник» по своей природе — был рядовым, пушечным мясом, которое отправляют вперёд, чтобы оно сдохло первым. Теперь они поменялись местами. Все вернулось на круги своя. Так как должно было быть изначально. Но от этого легче не стало. Всё запуталось еще больше. Эти мысли кружили голову сильнее, чем спиртное.***
Он вспомнил, как надевал кольцо на палец Джона. Металл был холодным, чужим. Джон смотрел в стену, не мигая. А Билли сжимал его пальцы — слишком сильно, так, что побелели костяшки. Бутчер чувствовал чужую ненависть, что словно яд просачивалась сквозь поры. Она делает запах горьким, отстранённым. Билли знал, что это правда. Что Джону есть за что его ненавидеть. Но будь у него шанс, вряд ли бы он смог поступить иначе. Если бы время повернулось вспять, он все равно бы вернулся к дому нераспределенных. И сделал бы то, что считал нужным. Он выпил ещё. Виски кончился. Билли поднялся, шатаясь, прошёл в спальню, рухнул на кровать. Джон дёрнулся и отполз на самый край широкой кровати. — Ты пьян, — сказал он. — Нет. — Ты пьян. Я чувствую. — Не твоё дело, Джон. Спи. — Билли лёг на спину, глаза закрылись сами собой.***
Ему приснился Джон. Не тот, который сейчас — сломленный, бледный, в рубашке с чужого плеча. Тот, с войны. В чёрном плаще, с винтовкой в руках, с жаждой справедливости в голубых глазах. Он стоял на колокольне, смотрел сверху вниз. Ветер трепал его волосы, развевал полы плаща. — Ты не должен был выжить, — сказал ему Билли. — Я сильный, — ответил Джон. — Ты омега. — Это ничего не меняет. — Джон повел худыми плечами. — Меняет. Теперь ты мой. Джон усмехнулся. Спустился с колокольни, подошёл вплотную. От него веяло свободой и солью. — Посмотри на меня, — сказал он. Билли смотрел. В голубые глаза, на тонкую шею, на губы, которые когда-то шептали приказы. — Ты слабый, — усмехнулся омега. — Всегда был слабым. Поэтому я стал капитаном, а ты — нет. Джон ударил. Билли не чувствовал боли, только унижение. Упал на колени, поднял голову. Джон смотрел на него сверху вниз. — Это ты не должен был выжить. — Омега усмехнулся и взвел курок на своей винтовке. Билли проснулся в холодном поту.***
Серое утро пробивалось сквозь занавески. Билли сидел на кухне, пил уже второй стакан воды, пытаясь унять дрожь в руках. Виски выветрилось, осталась только тупая тяжесть в голове и липкий стыд где-то под рёбрами. Он посмотрел на часы над дверью. Половина восьмого. Воскресенье. — Отлично. — Сказал он вслух. Воскресенье. Выходной. Единственный день, когда Билли может съездить в город. Джону нужна новая одежда. В дом — новые тарелки. Может быть, ещё что-то — Билли огляделся в поисках то, что могло быть необходимо. Денег было по минимуму. Он все еще должен хозяину бара, но сначала нужно попытаться хоть как-то загладить свою вину. Бутчер встал, заварил чай. Сделал два бутерброда — себе и Джону. Хлеб, масло, сыр. Ничего особенного. Отнёс всё в спальню. Джон лежал на краю кровати, свернувшись калачиком. Спал — на этот раз по-настоящему — дыхание ровное, веки сомкнуты, лицо почти спокойное. Билли сел на край кровати. Матрас прогнулся, но Джон не проснулся. Спал слишком крепко, после вчерашнего. — Вставай, — тихо произнёс Бутчер и коснулся чужого плеча. Джон не двинулся. — Джон, — повторил он, наклонившись чуть ниже. Омега вздрогнул, открыл глаза. Сонные, красные, с тёмными кругами. — Что? — спросил он, охрипшим голосом. — Сегодня выходной. Нам нужно съездить в город. Джон сел. Одеяло сползло, открывая грудь — синяки уже пожелтели, начали проходить. Билли смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — Зачем? — спросил Джон. — Нам нужно что-то есть и в чем-то готовить. После недавнего погрома у нас почти ничего не осталось. К тому же, тебе нужна нормальная одежда. Ты не можешь вечно ходить в моих рубашках или старом кителе. — Мне нормально. Я не хочу никуда ехать. — Джон отвернулся, цепляя край одеяла, пытаясь натянуть его повыше, будто стараясь скрыться от чужого взгляда. — Джон, поднимайся. — Заставляешь? — Омега коротко хмыкнул. — Не заставляю. Прошу. — Билли протянул ему кружку с чаем и бутерброд. За окном начался дождь — мелкий, противный, барабанящий по крыше. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Пахло осенью и прелыми листьями даже сквозь запертое окно. Джон молчал. Билли смотрел на него и думал о том, что пообещал сам себе. Он действительно больше никогда не тронет его против воли. Иначе просто сойдет с ума окончательно.***
В городе они были к полудню. Билли вёл машину — старый пикап, который гремел на каждой кочке. Джон сидел рядом, прижимаясь плечом к двери, смотрел в окно. — Что будем покупать сначала? — спросил Билли лишь для того, чтобы нарушить повисшую между ними тишину. — Тарелки. Белые. Как в больнице. — Зачем тебе больничные тарелки? — Бутчер свел брови к переносице, бросив на Джона тревожный взгляд. — Хоть что-то в этом доме должно напоминать о чистоте. — ответил ему Джон. Билли коротко хмыкнул, но ничего не сказал. Он сразу же осознал намек, который дал ему омега. От этого стало немного не по себе. Пикап свернул на главную улицу, припарковался у универмага. Магазин был большим, светлым, пахло деревом и новыми вещами. Джон шёл за Билли, не поднимая глаз. Пальцы сжимались в кулаки — он ненавидел подобные места. Ненавидел людей, которые смотрели на него и видели омегу. Ненавидел себя за то, что не мог уйти. — Вот, — сказал Билли, останавливаясь у витрины с посудой. — Выбирай. Джон быстро выбрал белые тарелки. Гладкие, тяжёлые, без рисунка. Четыре штуки. Самые дешевые которые смог найти. — Что еще? — спросил Билли, не отходя далеко от Джона. — Чашки. — Какие? — Такие же. — Безразлично бросил омега, подхватывая пару кружек руками. — Ты не хочешь чего-то цветного? Может быть синие? Или вон те, с цветочным узором? — Нет. Билли тяжело, длинно выдохнул, но возражать не стал. Когда-нибудь он обязательно сменит эту стерильные, холодные посуду на что-нибудь нормальное. Когда-нибудь. А пока, он будет делать так, как того хочет Джон. Отдел одежды был на втором этаже. Джон стоял перед вешалками с рубашками и не мог выбрать. Слишком яркие, слишком тёмные, слишком мягкие, слишком жёсткие. Ему не нравилось абсолютно ничего. Хотелось зарыться в свой военный китель, окуклиться в нем, и на всегда остаться серо-зеленой гусеницей, в строю ярких легких бабочек. — Бери эту, — сказал Билли, протягивая рубашку в синюю клетку. — Мне не нравится. — А что нравится? — Рука альфы зависла на несколько секунд, а после убрала вешалку обратно. — Ничего. — Ответил Джон. От обилия цветов его начало тошнить. — Тогда бери любую. Джон взял серую. Самую простую, какую нашёл. Потом ещё одну — зеленую, как у солдат. — Штаны? — спросил Билли, подходя к другому стеллажу. — Не надо. — Надо. Твои в дырах. — Зашью. — Ты не умеешь шить, Джон. — Милдред научит. — Впервые за все время, что они были в магазине, на лице Джона проступила эмоция, помимо абсолютного безразличия. Короткая, быстрая ухмылка, которую Бутчер едва успел уловить. Билли усмехнулся в ответ. Отобрал две пары брюк — чёрные, тёмно-синие — и бросил в тележку, под чужой недовольный вздох. — Поехали домой. — Коротко проговорил Джон. Ему все больше становилось не по себе в людном месте. — Погоди. Нужно ещё кое-что. — Билли повёл его в другой конец зала. Джон не сразу понял, куда они идут. А когда понял, остановился. — Зачем? — спросил он. — Нужно, — повторил Билли. — У тебя нет ничего своего. Даже белья. Джон смотрел на витрину с бельем. Для омег. Ткань была мягкой, светлой, почти прозрачной, не такой из которой шьют белье для обычных мужчин. Он чувствовал, как щеки заливаются румянцем, как тошнота сильнее подкатывает к горлу. — Это... — На языке вертелось слово отвратительное, но рядом возник посторонний человек. Омега лет двадцати. Мягкий, невинный, действительно подходящий на того, кто должен носить подобные вещи. — не для меня. Джон отвернулся и шагнул к противоположной стороне, хватая пару семейников из корзины с надписью «скидка». — Теперь за продуктами и поехали домой.***
В машине Джон молчал. Смотрел в окно на поля, которые сменялись маленькими домами с черепичными крышами. Джон повернул голову. Посмотрел на Билли — на его профиль, на сжатые челюсти, на руки, сжимающие руль. — Ты предлагал мне то бельё, — вдруг заговорил он. — Такое носят женщины. — Ты омега. — Бутчер упрямо смотрел на дорогу. — Я мужчина. — Джон отвернулся к окну. За стеклом бежали поля. Хлеба, уже убранные, жёлтая стерня, редкие островки зелени. — Это не имеет значения. Для государства ты женщина. — запоздало отозвался Билли. — Замолчи.***
Дома было темно и холодно. Билли растопил печь, поставил чайник. Джон сидел за столом, разглядывая новые тарелки. Белые, гладкие, без трещин. — Нравятся? — спросил Билли. — Да. — Теперь не будешь бить? — Не обещаю. Если старая карга вновь придёт со своими нравоучениями... Я обязательно запущу одну из них в ее седую голову. Билли усмехнулся. Разлил кипяток по кружкам, поставил одну них рядом с Джоном. Сделал пару уже поднадоевших обоим бутербродов. В груди разливалась что-то теплое и глупое. Но Бутчер упрямо давил это чувство. — Ты устал, — сказал он, разглядывая Джона. — Нет. — Джон поднял голову. Посмотрел на Билли — на его грубое лицо, на припухшие веки, на руки, которые дрожали так же, как его собственные. Врать уже не хотелось. — Может быть... Наверное, мы оба устали. Бутчер лишь слабо кивнул и открылся на спинку стула, принимаясь лениво жевать бутерброд. — Почему ты не спишь? — Голос Джона был на удивление тихим и спокойным. — Не могу. — Из-за меня? — Из-за себя. Из-за того, что я с тобой сделал. И продолжаю делать. — Билли отвел взгляд, уставившись куда-то в сторону. Джон молчал. Пил чай маленькими глотками, будто стараясь спрятаться за кружкой, как можно дольше. На душе было гадко. — Билли. — Что? — Бутчер наконец позволил себе поднять взгляд и заглянул в чужие глаза. — Ты когда-нибудь любил? — Вопрос вырвался сам по себе, Джон даже не понял, как это получилось. — Я не... — Альфа тяжело вздохнул и качнул головой. — Не помню. — Я тоже.***
Ночью Бутчер снова не спал. Лежал на кровати, слушал, как дышит Джон. Чужой вопрос все еще крутился у него в голове, но он никак не мог признаться даже себе самому Проще было лгать, что дело было лишь в том, что ему нравилось когда Джон дрожит под ним. Нравилось, когда он молчит, потому что не может говорить. Нравилось, когда его запах смешивается с запахом Джона, и они становятся одним целым — альфа и омега, насильник и жертва, муж и жена. Никакой альфа не почувствует омегу под блокаторами. Никакой кроме истинного. Вот что это было на самом деле. В проклятом сорок втором. Вот что не давало забыть и мешало уйти в момент течки. Они были созданы друг для друга. Вот только Джон не хотел этого признавать, а Билли не умел вести себя как-то иначе. Альфа повернулся на бок, закрыл глаза. В темноте он слышал дыхание Джона — ровное, натужное, неспящее. — Спокойной ночи, малыш. — прошептал Билли одними губами. Никто не ответил.
