Вера
5 июля 2026 г., 11:34
Примечания:
warning: графичный медецинский осмотр.
***
Он решил попробовать. Не сдаться — нет. Сдаваться он не умел. Просто притвориться. Надеть маску. Стать тем, кем его хотели видеть. Хотя бы на время. Может быть получится? Может быть он поймет что-то, чего раньше не осознавал? Или же, все просто вернется на круги своя. Все те правила и нормы по которым его воспитывали когда-то давно. До войны. Джон вставал затемно. Шёл на кухню, ставил чайник на плиту. Резал хлеб — ровными ломтями, почти без крошек. Будил Билли тихим, слабым прикосновением к плечу. Тот щурился, кивал, шёл умываться. Джон сидел за столом, сжимая кружку с чаем, и смотрел в окно. Каждый раз на душе было тоскливо и неспокойно. Такое состояние часто навещало его на войне. Перед тем, как погибнет кто-то из знакомых бойцов. Вот только сейчас было совсем неясно по ком так тоскливо завывали соседские псы. Каждый день был похож на предыдущий. Он застилал кровать — простыни идеально натянуты, подушка взбита. Подметал пол. Вытирал пыль с подоконников и полок. Стирал рубашки Билли — тёр пятна вручную, пока пальцы не краснели. Гладил — медленно, аккуратно, как учила мать, которой не было уже много лет. Милдред приходил два раза в неделю, словно по расписанию. Джон сам его попросил. А он, казалось, был только рад. Милдред учил готовить. Джон резал овощи — тонко, как когда-то резал врагов. Пальцы дрожали, но он сжимал рукоять ножа, заставляя себя не думать. Еда всегда получалась пресной, но съедобной. Билли не жаловался. — Ты изменился, — сказал он однажды за ужином. Джон не поднял глаз от своей полупустой тарелки. — Я пытаюсь.***
Тело тоже привыкало. Перестало предательски вздрагивать, когда Билли входил в комнату. Перестало сжиматься, когда тот садился рядом. Джон ел, когда нужно было есть. Спал, когда нужно было спать. Отвечал, когда задавали вопросы. Механически. Почти как живой. Джон смотрел в зеркало и не узнавал себя. Кожа бледная, скулы острые, глаза глубокие, слишком тёмные. Отражение смотрело на него — чужое, пустое, почти прозрачное. — Разве это похоже на счастье, которое пророчат омегам? — спросил он, отражение ничего ответило. Джон выходил на крыльцо, смотрел на улицу, на свободу. Ветер холодил лицо, пахло дождём и ближайшими заморозками. Он стоял, сжимая пальцами косяк, и чувствовал, как внутри пульсирует желание уйти. Но ноги не слушались. Они приросли к этому крыльцу, к этому дому, к этой клетке. Метка не давала сделать и шагу, уверяя, что только здесь он может чувствовать себя в безопасности. Он возвращался. Покорно. Пристыженно. Готовил ужин. Ставил чайник.***
В один из таких вечеров Джон смотрел на свои руки. Они лежали на столе — бледные, с обкусанными ногтями. Он не заметил, как подхватил дурную, детскую привычку — в попытке справиться со стрессом. Пальцы болезненно кровили, и Джон внезапно вспомнил, как впивался ногтями в деревянные доски, пока течка накрывала его на полу дома для нераспределенных омег. В груди что-то вспыхнуло, заклокотало густой обидой, вынуждая сильнее сжать кулаки. Пальцы больно ударились о столешницу, сахарница звякнула о белую кружку. Джон всеми силами старался удержать беспрестаное выражение лица. Билли медленно поднял взгляд от газеты, которую читал. Коротко хмыкнул, замечая треснувшую маску. — Все нормально? — он откладывает газету в сторону, приглядываясь к Джону внимательнее. — Я… — Джон запинается, взгляд стекленеет на несколько долгих секунд. — Не знаю. — В чем дело, Джон? — Бутчер тяжело вздыхает, откидывая на спинку стула, — Я же чувствую, что что-то не так. Это становится катализатором в первый раз. Срабатывает словно спусковой механизм. Джон подскакивает. Смотрит на Билли так, будто хочет убить. Возможно, так и есть на самом деле. — Что не так, Бутчер?! Ты хотел послушную жёнушку, так получай. И опять он что-то чувствует. Опять ему что-то не нравится. Вам, Альфам, хоть когда-нибудь удаётся угодить?!***
Это случилось, когда Джон в очередной раз мыл посуду. Вода была горячей, пар поднимался к потолку. Он тер тарелку грубой тряпкой — форфор теплый, белый, гладкий, без трещин. Одну. Вторую. Рука дрогнула. Тарелка выскользнула, упала в глубокую раковину. Не разбилась — просто громко звякнула, нарушая тишину. Джон долго смотрел на неё. Стоял, сжимая тряпку между морщинистых от воды пальцев. Потом взял ее и бросил на пол. Осколки разлетелись по всей кухне. Джон смотрел на них и не мог остановиться. Потому что с каждым ударом — на душе становилось чуточку легче. Он схватил кружку — вдребезги. Тарелку — осколки. Ещё одну. Ещё. Пока в доме ничего не осталось. Посуда была новой — той, которую он выбирал сам. Белая, гладкая, красивая. Он ненавидел её так же сильно, как этот дом. Как самого Бутчера. Когда ничего не осталось, он ударил кулаком в стену. Раз. Другой. Светлая штукатурка пошла трещинами, костяшки покрылись кровью. Джон не чувствовал боли. Бил, пока не устали руки, пока внутри бушевала злоба. Шальная мысль пришла внезапно. Он бросил взгляд на старый покосившийся от времени шкаф и медленно двинулся к нему. Острое лезвие блеснуло в руке, когда он выудил из шкафа старый военный китель. На размер больше своего. Один единственный орден слетел с груди и укатился куда-то под низкую тумбочку. «За отвагу» гласила надпись, но Джон знал, что никакой отваги не было. Что Билли Бутчер был трусом. Он не успокоился, пока военная форма не превратилась в кучу лохмотьев. Пока последняя пуговица не была вырвана с корнем. А потом сел на пол, среди осколков и тряпья, прижимая колени к груди. Внутри, где-то глубоко, за месяцами молчания и притворства, что-то лопнуло и отпустило. Не громко. Тихо, как натянутая струна. — Я не могу, — прошептал Джон, — Не могу больше.***
Бутчер вернулся с работы лишь к вечеру. Увидел разбитую посуду, стену с отбитой штукатуркой, Джона — сидящего в углу, сжавшегося в комок. Последним он заметил свой китель, что был порезан на лоскуты. Внутри резко вскипела злоба, вены на шее вздулись, выдавая эмоции. Альфа чертыхнулся сквозь сжатые зубы. Порча дорогой сердцу вещи, заставила его дрожать от гнева, но Билли контролировал себя из последних сил, стараясь разобраться без очередного скандала. — Джон. Что происходит? — Голос выдавал нервное напряжение, но мужчина держал себя в руках. — Ты. уничтожил всё, что мы недавно купили. Ты понимаешь, что денег на новое у нас нет? — Да. — Ответил Джон, откидывая голову, чтобы опереться ею о подлокотник кресла. — Понимаю. — Зачем? Омега пожал плечами. Он действительно не знал, как объяснить это чувство человеку, который никогда не переживал принуждения. Никогда не играл чью-то роль. Никогда не притворялся тем, кем уже давно не являюсь. Будто на него напялили нелепый костюм и заставили танцевать на сцене, под громкий смех зрителей. Билли медленно опустился на корточки, словно перед животными с которым пытался наладить контакт. Посмотрел на руки Джона — разбитые костяшки, запёкшаяся кровь. — Ты себе навредил. — Это было не больно. — Джон поднял на него взгляд. Злость отступила, уступая место звенящей пустоте и апатии. — На войне было хуже. — Да, было. Но ты уже не на войне. — Бутчер вздохнул и поднялся, удивляясь собственной выдержке. — Пойдём, обработаю. В спальне Билли достал аптечку, смочил кусок ваты йодом. Джон сидел на кровати, лишённый эмоций. Лишь коротко поморщился, когда йод коснулся открытых ранок. Бутчер был внимательным, сосредоточенным. Но что-то точило его изнутри. Какой-то червяк сомнения. Казалось, он что-то упустил. Мысль витала рядом каждый раз, когда он поднимал взгляд на Джона, но никак не давала себя ухватить. Чужая рука с припухшими костяшками скользнула к впалому животу, и Билли наконец осенило. Он судорожно сглотнул, пытаясь подобрать слова, что не навлечь еще одну вспышку неконтролируемого гнева. — Тебя… — Он отстрился, начиная суетливо собирать аптечку. Раньше вести подобные разговоры ему никогда не доводилось. Он в целом не планировал заводить детей. — По утрам не тошнит случайно? — Что? — Джон нахмурился, поднял голову. — Гормоны. Перепады настроения. — Бутчер наконец смог взять себя в руки. Как не крути, а он взрослый мужик, а не подросток, что побоится возложить на себя ответственность. — Ты иногда плачешь во сне. Часто касаешься своего живота. Я подумал, что это очень похоже на беременность. — Я не могу быть беременным. — Отрезал Джон. — Почему? — Чувствую. Внутри пусто. — Нужно удостовериться. — Произнёс Билли и двинулся в сторону кухни. — Я позвоню доктору. Может, назначит какие-то тесты. — Нет! — Джон подскочил с кровати, хватая альфу за рукав рубашки. — Ты альфа, ты должен чувствовать малейшие изменения в запахе. Ты бы обратил внимание, если бы от меня несло молоком. Аргументы были практически неоспоримыми. Запах Джона действительно ни капли не изменился. Казалось, стал даже чуточку гуще, чем был до этого. Тело окончательно привыкло к своему альфе. Но, один единственный факт, не давал Бутчеру покоя. — Ты слишком долго был на подавителях, Джон. Возможно, на ранних сроках запах молока не будет прослеживаться так явно. — Билли помолчал, мягко убирая чужую руку со своей рубашки. — Я брал тебя два раза. И в течку. И с узлом. В обоих случаях — риск беременности очень высок.***
Небольшая клиника пахла хлоркой и старостью. Джон сидел на деревянном стуле в коридоре. Руки на коленях, спина прямая, словно он проглотил железный стержень. Весь его вид показывал огромное пульсирующее в разные стороны напряжение. Билли стоял рядом, почти касаясь чужой коленки своей собственной. Словно плохой акт бессильной поддержки. Он собственноручно привёл Джона на эти мучения. А сейчас сидел и не знал, как помочь справиться с навалившейся тревогой. — Доктор Лоуренс примет вас через пять минут, — сказала медсестра. Она посмотрела на Джона — быстро, скользящим взглядом — и отвернулась. Джон не поднял головы. Его взгляд не бегал как у других омег, а знакомо застыл, наткнувшись на неровный шов между серых плиток. Кабинет был белым, почти стерильным. Стол, два стула, кушетка. На стене — плакат со строением таза — один женский, второй омеги. Доктор Лоуренс — белый халат, золотые очки, седые волосы. Типичный представитель консервативных людей, коих было полно на улицах города. Самый обычный. Самый непримечательный. От того и совершенно не вызывающий хоть капли доверия в Джоне. — Мистер Бутчер. Рад вас видеть. Это ваша супруга? Вот уж не думал, что увижу вас вместе. — Он улыбнулся одними губами. — Джон, если ты не против мы начнем с планового осмотра. Ты, наверное, забыл о предписании приходить на прием раз в месяц? Вижу, что успешно налаживал личную жизнь, но о здоровье забывать не стоит. Джон резко вскинул голову, сжал челюсти, скрипнув зубами. Захотелось высказать. Пустить в ход самые крепкие фразочки на которые он только был способен, но тёплая тяжелая ладонь, что легла на плечо, словно пригвоздила его к месту. — После метки Джон очень сильно нервничает. У него бывают приступы агрессии и перепады настроения. — Начал Бутчер, не давая Джону открыть рот, — У меня есть некие подозрения, что он может быть в положении. Доктор внимательно выслушал все, что ему сказал альфа, после кивая с нескрываемым любопытством. Он поднялся, сполаския руки в белой раковине, после натягивая перчатки. Джон нервно заерзал на стуле. Бутчер сильнее впился в его плечо пальцами. — Проходите на кресло, Джон. Я должен вас осмотреть. — Зачем? — Плановый осмотр и исключение беременности. Я в любом случае должен вас осмотреть. — Пожилой доктор опустился на стул рядом с креслом, поглядывая в сторону Джона. — К сожалению, провести кроличий тест мы пока не в состоянии. Поэтому вам придётся потерпеть несколько минут. Джон, поверьте, каждый омега через это проходит. — Я не хочу. — Я понимаю. Но это необходимо. Джон вцепился в край стула побелевшими пальцами. Поднял испуганный взгляд на Билли, впервые пытаясь найти в нём защиту. Но тот лишь стоял молчаливый и бледный, до сих пор впиваясь в чужое плечо. — Он будет здесь? — спросил Джон севшим голосом. Он поднялся, стряхивая с себя чужую руку. — Он ваш муж. Имеет право. Джон резко дернул собственный ремень, расстегивая брюки, тут же спуская их вместе с бельём. Хотелось скорее покончить со всем этим позором, и был лишь один выход. — Садитесь. Кресло было холодным и чуть шершавым. Джон скользнул рукой к своей промежностии, собирая и приподнимая для лучшей видимости. Нутро болезненно сжалось, дыхание сбилось. — Расслабьтесь. — Резина тихо щёлкнула, когда доктор поправил перчатки. Холодные пальцы скользнули между ягодиц, пока не проникая, лишь противно ощупывать. Будто выискивая доказательства чужого насилия. Джон коротко усмехнулся, понимая, что вряд ли они с Бутчером похожи на счастливую семейную пару. — Приподнимите таз и расслабьтесь. Джон замер. Сердце забилось где-то в глотке. Вход сжался, не давая чужим пальцам проникнуть внутрь. — Джон, это займёт минуту. — Не хочу. — Не затягивайте. Джон зажмурился. Проникновение отозвалось тошнотой и короткой вспышкой боли. Пальцы двигались внутри — методично, без спешки. Доктор говорил что-то про тонус, про состояние стенок, про небольшое увеличение матки. Джон не слушал. Он слышал только своё дыхание. Частое. Поверхностное. Слёзы текли по щекам. — Всё, — сказал доктор. — Можете одеваться. Джон не двигался какое-то время. Чувствовал, как стыд заливает внутренности. Горячий. Липкий. Невыносимый. Он медленно сполз с кресла. Руки дрожали — пуговица не слушалась, ткань скользила. Билли подошёл, чтобы помочь застегнуть ремень, но Джон ударил его по рукам, отшвыривая их от себя. Мистер Лоуренс тихо задумчиво хмыкнул, наблюдая за ними. Он сел за стол, снял перчатки, отправляя их в урну. — Беременности нет. Физических патологий тоже. — Я же говорил, — с нескрываемымой ненавистью прошептал Джон. — Но… Я должен заметить, что психическое состояние вызывает серьёзные опасения. — Доктор посмотрел на Билли. — Хроническая истерия, резистентная к фармакотерапии. Валиум, который уже назначался судя по всему не помог. Агрессия, суицидальные мысли, потеря интереса к жизни. — Что вы предлагаете? — спросил Билли. — Психохирургическое вмешательство. Лоботомия. Губы Джона дрогнули в кривой, испуганной усмешке. — Вы хотите сделать из меня овощ. Я понял. — Я хочу прекратить ваши страдания. — Холодно отозвался мужчина. — Мои страдания прекратятся только после смерти. Доктор не ответил на очередной выпад омеги. Повернулся к Билли, как к человеку ответственному за него. — Я рекомендую операцию. Даю время подумать. — Не стоит. — Бутчер нахмурился, рука вновь скользнула на осунувшееся плечо Джона.***
По дороге домой, Джон постоянно смотрел в окно машины, будто не желая пересекаться взглядами с Бутчером. — Ты боишься? — тихо спросил Билли, когда они выехали на пустое шоссе. — Чего? — Лоботомии. — А надо? — Омега наконец повернулся к нему, пытаясь найти ответ в чужих уставших глазах. — Ты уже все решил? Отдашь меня им, чтобы я был хорошим и покладистым? — Я не дам тебя покалечить, Джон. — Ты уже покалечил. Билли молчал, напряжённо сжимая руль, вглядываясь в спокойную пустую дорогу. Дома было темно, они вернулись обратно практически ночью, и первое, что хотелось сделать — смыть с себя мерзкое ощущение чужих рук. Джон заперся в ванной не меньше чем на сорок минут, вымывая из себя медицинскую смазку и ненависть к собственной природе. От последнего избавиться не получилось. Выйдя из душа он сразу же направился в спальню, лёг на кровать, прячась под одеялом. Свернулся калачиком, привычно и беззащитно. Билли сел рядом, положил руку поверх одеяла. — Джон. — Что? — Я не дам тебя покалечить, — вновь повторил Билли. Джон не ответил, но в груди что-то дрогнуло. Глупая омежья вера в своего альфу. Инстинктивная и бескорыстная. Он слушал как бьётся сердце, почти ровно. Внутри было пусто, стыд и ненависть растворились в бесконечной усталости. Только там, где доктор касался пальцами, иногда ныло — глухо, тупо, напоминая о том, что тело ещё живо. Билли выключил свет. Лёг рядом, обнимая омегу со спины. — Все будет хорошо.
