СЛЕПЦЫ

Зал отеля «Ритц» тонул в табачном дыму и напряжении. Ноябрь. За высокими окнами моросил холодный парижский дождь, а где-то на востоке уже догорали целые страны, но Мюнхенское соглашение только-только подарило Европе иллюзию мира. Европа собиралась вспыхнуть, но пока дым, окружавший меня, был лишь табачным — от самого дешёвого до дорогого аромата скрученных из цельных листьев сигар. А ещё парфюма. Тяжёлого. Слишком тяжёлого для середины дня. Видимо, даже то, что сегодня меня собирались распять, некоторые дамы не теряли надежды «спасти заблудшего циника», ну или, если быть более прозаичным, — так или иначе стать баронессой. В конце концов, бунтарь Эдди и мисс Уоллис поженились всего два года назад. Почему бы кому-то из них не повторить эту историю? Кроме того, я не король, вряд ли мне придётся отрекаться от титула, и... Черт... Сигарета догорела до того места, где я держал её пальцами, и обожгла меня. Я затушил её о дно массивной пепельницы и снова окинул своих личных «фарисеев» взглядом. А затем мой взгляд остановился на моём личном «терновом венце» — чёрная обложка, золотое тиснение. Надпись «ПРО\ЕЗРЕНИЕ». Скандал в переплёте. Журналисты уже полчаса терзали меня вопросами. Первым, конечно же, стал: «„Прозрение“ или всё же „Презрение“?». О! Я подготовился к нему. Столько лет я задавал его сам себе, что теперь точно знал ответ на него. Французы требовали подробностей о «моральном разложении», англичане — хоть и не напрямую, но с типичной вежливостью холодного препаратора — пытались получить объяснение, как английский барон мог пасть так низко. Кто-то вслух сравнил мою книгу с «Колодцем одиночества» Радклифф Холл, заметив, что та хотя бы была о женщинах, а я «перешёл все границы». Я улыбался привычной усталой улыбкой, отвечал остро, но осторожно — так, как должен отвечать аристократ, знающий цену словам, хотя не удержался и всё-таки поинтересовался у последнего, готов ли отдать здоровому мальчику или девочке пузырёк с синильной кислотой. А потом встала она. Бог мой, как я мог не заметить её в зале? Как она сюда попала? Как вообще оказалась в Париже? И где... Где тогда он? Женщина в тёмно-синем английском костюме. Ни единой лишней детали. Перчатки, маленькая шляпка с вуалью, сумочка из крокодиловой кожи. Я знал, что ей уже под сорок, но, несмотря на всё, что выпало на её долю, выглядела она моложе. Красива. Красива той красотой, которая остаётся после того, как жизнь уже нанесла свои удары. Такая же красивая, как когда я увидел её в первый раз. Такая же красивая, как была и в ту ночь, со вспухшими шрамами после его трости. Такая же красивая, как... как всегда... Красивая и полная печали! Такой печали, которую я ещё никогда не видел ни у кого... Ни у кого, кроме... него... Маленькая шляпка. С вуалью. Перчатки. Сумочка из крокодиловой кожи. Сумочка, чью ручку она сжимала так, будто это был последний кусок хлеба во время великого голода. Она не поднимала руку. Просто встала — и зал мгновенно затих. Даже вспышки фотокамер на секунду замерли. — Лорд Бомон, — произнесла она чистым, чуть низким голосом. — Написанная вами книга — правдива? Четыре слова... Всего четыре, а словно пощёчина. Я был готов! Готов к любым вопросам. Даже к этому. Но... я не был готов к тому, кто его задал. Я почувствовал, как внутри всё обрывается. Горло сжалось. Перед глазами на мгновение возникло лицо Джеймса — то самое, каким оно было в тот последний вечер. Последний вечер, когда он ещё был моим. Его руки. Его голос. Дрожь ресниц. Слова... слова, которые он то выкрикивал, то шептал... Слова, которые... которые никто никогда не должен был услышать. Зал ждал. Вспышки фотокамер щёлкали, как маленькие выстрелы. Я открыл рот. Но... не смог даже выдохнуть. Тишина... Одна только тишина... Она стала невыносимой. Кто-то кашлянул. Кто-то зашуршал блокнотом. Я видел, как в глазах журналистов загорается хищный огонёк. Женщина смотрела на меня спокойно. Почти ласково. Почти с жалостью. Почти... Почти как тогда, когда я ещё стоил её взгляда... — Трус, — наконец произнесла она тихо. Так тихо, что услышали все. Маленький дамский револьвер с перламутровой рукояткой. Так странно. Он такой маленький, что она должна была долго искать его в сумочке, но она нашла его, даже не глядя. Дамский. Красивый. Совсем не страшный на вид. Я всё ещё пытался произнести хоть что-то — любое слово, которое могло бы удержать этот момент. Хотя бы простое «прости» перед тем, как она направит его на меня и нажмёт на курок. Хотя бы «прости», но... Она подняла руку и поднесла револьвер к виску. К своему... — Элли... Я сказал это? Сказал или мне показалось? Выстрел прозвучал сухо и как-то неприлично буднично — негромкий хлопок, будто открыли бутылку дешёвого шампанского. Её голову резко дёрнуло в сторону. Кровь брызнула на ковровую дорожку и, кажется, запачкала чьи-то туфли. Она падала медленно. Словно кто-то хотел остановить время и дать мне увидеть мой грех в мельчайших деталях. Сначала подогнулись её колени, потом тело осело на бок, увлекая за собой стул. Сумочка раскрылась, и по паркету покатилась золотая пудреница, и выглянул край подсигара. На секунду в зале повисла абсолютная тишина. А потом — ад. Крики. Женский визг. Опрокидывающиеся стулья. Кто-то бросился к выходу, кто-то — к телу. «Врача!» «Полицию!» — кричали сразу несколько голосов. Я же сидел неподвижно, глядя на золотое тиснёное «ПРО\ЕЗРЕНИЕ». Кто-то тряс меня за плечо. Кажется, мой издатель. Его губы двигались, но я ничего не слышал. Мир сузился до лужицы крови и запаха — пороха, железа и, наверное, «Шанель». Элизабет. Элизабет Уинтерс... Хотя нет! Нет! Элизабет Розенберг... Элизабет! Теперь она лежала на полу, и, хотя её голова была повёрнута в сторону, мне казалось, что её открытые глаза всё ещё смотрят на меня. Смотрят и ждут ответа. Трус. В голове крутились заголовки, которые появятся уже завтра: «Новый скандал в стиле Радклифф Холл», «Содомский роман английского барона довёл до самоубийства женщину». Я медленно поднял глаза. Десятки объективов смотрели на меня, как на зверя в клетке. Только я уже не был зверем. Я был пойманной и препарируемой под стеклом жабой... Мерзкой и... и... Она была права — ТРУСливой. — Да, — прошептал я одними губами, так что слов в итоге не было. — Это правда. Всё! Всё! Я больше не трус! Смотрите, я смельчак! Я признался! Я признался, Джеймс! Я признался, Элли! Элли! Элли, слышишь?! Я признался!!! За окном всё так же моросил дождь. Европа доживала последние относительно спокойные дни. А я только что своими руками поджёг собственную жизнь. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и ужаса, я почувствовал странное, почти неприличное облегчение. Теперь уже не нужно было прятаться. «ПрЕзрение» превращалось в «ПрОзрение», но было... было уже поздно...