СЛЕПЦЫ

— Рэджи!!! Рэджи, просыпайся!!! Стук в дверь был таким бесцеремонным, что я буквально подскочил на кровати. — Рэджи-и-и-и! Хью прекрасно помнил, что я уже сотню раз просил его так не называть, но его это вообще не останавливало. — Рэджи, ленивая ты задница… — Если он не заткнётся, — голос Джеймса заставил меня вздрогнуть во второй раз, — то дверь ему открою я. Ублюдок всегда любил пощекотать мне нервы. — И я не собираюсь натягивать для этого даже галстук. — Помолчи, — ответил я, пытаясь сообразить, как сделать так, чтобы, открыв дверь, придурок Хью не толкнул меня вовнутрь и не вошёл. Даром что совсем скоро его ждал графский титул, манеры портового матроса, которым, как поговаривали, был его настоящий отец, в нём превалировали над грацией и утончённостью его деда. — О, Рэд!!! Слава тебе, Боже, что среди прочих сомнительных талантов Джеймса была и способность имитировать вполне себе правдоподобные женские голоса. — Кто это? Кто это, Рэд? Ты говорил, никто не узнает! Ты обещал! В комнате прозвучала такая неподдельная паника, что я действительно оглянулся, чтобы убедиться, что это всё ещё был именно Джеймс. Несмотря на то, что на дворе уже было утро, из-за плотно задёрнутых штор в комнате царил полумрак. Но даже он не скрывал того, как Джейс, развалившись поверх покрывал, внимательно разглядывал свой заусенец и совершенно не был склонен испытывать никаких чувств, которые были слышны в издаваемых им звуках. В этот момент единственная мысль, которая родилась в моей голове, была о том, как же часто он обманывал и меня, а также о том, какое же счастье, что он не женщина и не может притворяться в постели. — Рэд! Сделай что-нибудь! — истерические повизгивания эхом разошлись по пространству. — Вали в ад, Хьюи! — крикнул я в сторону двери. — Там уже занято, — усмехнулся он. — Развратник! В следующую минуту я услышал какое-то шуршание, и вскоре в щели между дверью и полом появился краешек конверта. Неожиданно Джеймс буквально вскочил с кровати, выхватил письмо из тех рук, которые пытались его удержать, а затем театрально прошёлся по всей комнате и, упав на одно колено, склонил голову и поднёс мне его на вытянутых руках так, будто им я посвящу его в рыцари. — Сир! — теперь в его голосе звучало крайнее смирение. — Окажите мне честь. — Твоя голая задница портит весь пафос момента, — не желая потакать его дурачеству, ответил я, забирая «донесение». — Ещё несколько часов назад она ничего тебе не портила, — обиженно надулся Джеймс и, поднявшись на ноги, скользнул обратно на постель, крепко обнимая меня со спины. Едва наши тела соприкоснулись, как я почувствовал, что он уже готов к очередному раунду. — Из дома? — прошептал он мне прямо на ухо. Сейчас, когда он не паясничал и явно старался меня не злить, он звучал совсем иначе — вкрадчиво и даже заботливо. Мерзавец мог быть хорошим, но только тогда, когда этого хотелось ему самому. — Да, — я нехотя помял конверт. Письмо было отправлено от имени Ричарда, но написано не им самим. Хотя почерк и был предельно аккуратным и выверенным, было ясно, что писавший старался, и старался очень, тогда как у Ричарда идеальный почерк был такой же частью его натуры, как и идеальное произношение, идеальная внешность, идеальный вкус на вина и музыку, идеальная игра в поло, идеальная верховая езда, идеальное «сыновьевство». — Читай! — произнёс Джеймс, возвращая меня от мыслей об идеальном старшем брате к реальному письму. Джеймс быстро поцеловал моё обнажённое плечо, а затем его руки скользнули вниз, и он отстранился, снова развалившись на постели у меня за спиной. Он был любопытен, коварен и часто беспринципен, но читать чужие письма без разрешения считал ниже своего достоинства. — Вскрывай и покончи с этим быстрее, — произнёс он. — Я весь извёлся. Если не закончишь за пять минут, я начну приставать, и у тебя не найдётся причин наказать меня отказом. — Чтобы наказать тебя, причина мне не нужна, — напомнил ему я. — Достаточно лишь одного моего желания. Я не видел Джеймса, но буквально спинным мозгом почувствовал, как он напрягся и замер. Назло ему я начал нарочито медленно вскрывать письмо, будто избавлял не исписанные листы от конверта, а любовника от одежды. Но, кажется, Джеймс был слишком погружён в свои мысли, ну или фантазии, и не замечал придуманной специально для него пытки. Бросив эту затею и дав себе слово припомнить ему это игнорирование позже, я наконец развернул письмо. «Дорого́й сэр…» Одно это обращение уже заставило мурашки побежать по моей спине. Следующая фраза: «С искренним прискорбием и пребывая в глубочайшей печали, вынужден сообщить вам…» уже звучала как приговор. Я быстро пробежался по словам, не особо понимая смысл предложений. Затем сделал это снова. И снова... И снова... Видимо, я как-то выдал себя, потому что Джеймс заметил моё смятение и, пока всё ещё в присущей ему манере лениво, спросил: — Ну что там? Тебя снова урезали в содержании? Я молчал, стараясь собраться с мыслями. — Рэд! — позвал Джеймс. Я слышал его, но промолчал. — Рэ-эд, — он резко приподнялся и потряс меня за плечо. — Рэджинальд, дьявол тебя дери! Услышав своё полное имя, я вздрогнул. — Ри… чард, — запинаясь, ответил я. — И что в этот раз? — Джеймс сел рядом и попытался заглянуть в моё лицо, но я упорно избегал взгляда. — Он… он… он тренировался брать новые препятствия, но конь, видимо, оступился и сбросил его. Он думал, что всё обойдётся, но вечером… вечером… О, Господи! Идеальный, непоколебимый, непобедимый Ричард… — И что с этим засранцем? — Джеймс старался говорить вкрадчиво и почти ласково, как родитель, который пытается выпытать что-то у ребёнка. — Вечером... — я словно выталкивал из себя слова. — Видимо, он уснул, хотя, скорее, даже потерял сознание… ну да, потерял… иначе бы он проснулся, когда у него хлынула кровь… горлом и носом, как я понял. — Проснулся бы? — Джеймс понял, что письмо перестало быть личным, и, осторожно его у меня забрав, пробежался глазами по строчкам. — «Дорогой сэр...», — Джеймс начал поспешно бубнить себе под нос. — «С искренним прискорбием и пребывая в глубочайшей печали вынужден сообщить вам, что ваш старший брат барон сэр Ричард…» Дальше он забубнил уже так нечленораздельно, что понять его слова было просто невозможно. — Или читай вслух, или заткнись! — я просто сорвался на нём, совершенно не понимая причины, но Джеймс сразу же стих. Когда его глаза закончили бегать по строчкам, он отбросил письмо на пол и почему-то посмотрел на свои руки. — Не знал, что я заделался пророком, — усмехнулся он. — Я ведь просто ёрничал, подавая тебе письмо. А теперь ты и вправду сэр. — Впервые слышу, чтобы шут возомнил себя пророком, — ответил я. — Если честно, мне безумно хочется тебе врезать. — О-о-о! — потянул Джеймс, забираясь вглубь постели и прижимаясь голой спиной к холодной стене. — Неужели его дух уже вселился в тебя? Или это желание переходит у вас вместе с титулом? — Господи, Джеймс, — я потянулся за валявшимися на полу брюками и, скинув с себя прикрывавшее меня покрывало, начал одеваться. — Он умер! Ты можешь заткнуться хотя бы сейчас? — сражаясь с пуговицами, я наконец-то обернулся на него. — Или у тебя совсем мозгов не осталось? — Вполне вероятно! — он пожал плечами. — Так же, как вполне вероятно, что вышиб из меня их именно он. Когда его головорезы били меня головой об стол. Хотя стол, должен тебе сказать, вполне добротный. Дуб или красное дерево, и... — Джеймс! — взвыл я. — Господь Всемогущий! — он закатил глаза. — Ты реально думаешь, что я буду скорбеть по тому, кто разбил мне лицо, сапогами почти отбил селезёнку и почки, сломал палец, травмировал колено, плевал в лицо и орал мне, что я — шлюха, рождённая прачкой и сапожником, пока четыре человека держали меня по рукам и ногам? — Джеймс, — всё моё возмущение пошло к чертям, когда я вспомнил, как едва добрался до его дома после того, как Ричард сказал мне, что «уладил мою маленькую проблему». Тогда я застал Джеймса в крови и моче, распластанного по полу и едва дышащего. Не знаю, сколько ударов пропустило тогда моё сердце, но пока я послал за доктором и тот, наконец, соизволил прийти, мне казалось, что я физически чувствую, как седею. — Джеймс, прости, — я вернулся к кровати, сел на коленях на постели лицом к нему и, протянув руку, осторожно погладил по скуле. — Сколько бы я ни просил у тебя прощения за то, что случилось той ночью, я никогда не смогу искуп… — Заткнись! — буркнул Джеймс, явно смущаясь. Меня поражало, как он может быть одновременно таким пошлым и вульгарным и, в то же время, краснеть от проявления ласки и нежности. — Не смей говорить со мной в подобном тоне, — я легонько шлёпнул его открытой ладонью по губам. Он поднял на меня взгляд, чтобы понять, началась ли игра, но, тут же осознав, что я пока ещё просто его друг, вернул себе привычное насмешливое выражение лица. — Теперь ты баронет? — спросил он, явно пытаясь меня поддеть. — Или барон? И в чём, вообще, разница, а? Ты сам-то хоть знаешь? И что теперь будет? Профессора станут говорить с тобой более почтительно? Или ты теперь… Я понимал, что Джеймса не заткнуть, поэтому подался вперёд и просто впился в него долгим проникновенным поцелуем. Я редко целовал его просто так, но сейчас… Сейчас я вдруг чётко осознал, что его накрыла паника. Независимый и такой дерзкий Джеймс был в ужасе. Отсюда и вся эта бравада. И если я хотел помочь ему сохранить остатки разума, я должен был снова стать тем, на кого он может опереться. — Да хоть самим королём, — я приподнял его подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Ты как принадлежал мне, так и будешь мне принадлежать, слышишь? Ты мой! И ты не смеешь в этом сомневаться! — Да, сэр! — его голос наполнился хрипотцой, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине и начинало колоть в паху. — А теперь ты скажешь мне правду, — продолжил я. Джеймс не мог склонить голову, но опустил взгляд. С одной стороны, он поступал так, как требовали правила игры, но с другой — он точно знал, что сейчас я требую от него иного. — Правду, Джеймс, — я легонько потряс его голову. — Прости! — он почти закрыл глаза и побледнел. — Так не пойдёт, — усмехнулся я. — Я должен знать, что ты просишь прощения именно за то, за что должен. Джеймс сглотнул, но продолжал молчать. Что ж, пока письмо шло, мой брат был уже отпет и похоронен, а моё наследство могло подождать ещё немного, пока упрямый мальчишка не сломается и в очередной раз не признает мою власть над ним. — Рэд, я… — Не усугубляй! — в моём голосе появился металл. И в этот раз он разозлил меня всерьёз. — Я… я… — он тяжело вздохнул. — Я не проявил должного уважения, сэр, — наконец произнёс он. Ах, поганец. Выбрал наименьшую из зол. Но нет, не в этот раз. — Да, — кивнув, я сделал паузу, чтобы поселить надежду в его голове, но тут же резко срубил её прямо на корню. — Но ты прекрасно знаешь, что это не единственный твой проступок. Однако ты… Я отпустил его подбородок и скривил брезгливую гримасу. — Как же ты меня разочаровал... — Рэд… Сэр, — в отчаянии почти прокричал он. Его ресницы затрепетали, глаза резко распахнулись и снова закрылись. Слава Богу, что он не знал, какое воздействие этот его взгляд имеет на меня. Человек, который в своём лицемерии и лжи прерывался лишь на сон, становился застенчивой раскрытой книгой, как только я брал над ним контроль. Это было чудо преобразования. Словно гусеница и бабочка, только с бесконечной цикличностью повторений. — Убирайся, — я встал с постели и начал надевать рубашку. — Рэд... Сэр, простите меня! Его голос снова сорвался на вскрик, и уже через секунду он оказался на полу прямо передо мной. Второй раз за день Джеймс был на коленях, но в этот раз он не паясничал, а был полон отчаяния. Наивный, словно девственник из приходской школы, он стоял, опустив голову, и то, что он оставался при этом абсолютно обнажённым, делало его особенно уязвимым, но в то же время ещё более искренним в своём раскаянии. — Я должен повторять? — я старался максимально долго сохранять суровое выражение лица, про себя благодаря холодную погоду за более плотные подштанники и брюки, которые позволяли скрывать моё возбуждение. — Одевайся и убирайся! — На... на... Сколько времени мы уже были вместе, а попросить всегда было для него самым сложным. — Накажите меня, — наконец решился он. — За что? — я сложил руки на груди и театрально поднял бровь, хотя вся эта бравада была бессмысленной: Джеймс не видел ничего выше моих босых лодыжек. — За то, что я посмел усомниться в тебе, — он выпалил это так быстро, что меня вдруг осенило: дело уже давно было не в уязвлённой гордости, а в его искреннем раскаянии за проступок. — Я... Я должен был знать, что ты не оставишь меня ради титула. Я... я искренне сожалею, что допустил такую мысль. — Встань, оденься и убирайся! — повторил я, равнодушно отвернувшись и наливая себе воды. Я намеренно не позволял горлышку бутылки касаться стакана, чтобы он не заметил, как дрожат мои собственные руки. — Умоляю! — Джеймс едва не плакал. — Накажи меня и освободи от вины. Умоляю! — Действительно? — я снова изогнул бровь. — Ты ставишь мне ультиматум? — О, Боже, конечно же, нет! — и снова невыносимая смесь отчаяния и раскаяния. — И какое наказание ты считаешь соразмерным такому оскорблению? — я едва держал себя в руках, чтобы не броситься его утешать. — Любое! — пылко и с надеждой произнёс он. — Всё, что ни пожелаете, сэр. Рука, ремень, падл, плеть, розга, тр... трость... Последнее слово он буквально сглотнул, так как боялся её словно смерти. Он испытал её на себе единожды, и это была не игра, а искреннее наказание мальчишке, смешавшему кокаин со всем, что пьётся, и чуть не подохшему, если бы я вовремя не переворачивал его каждый раз, когда его начинало тошнить. А в следующий вечер я познакомил его с тростью. С тех пор я больше никогда не порол его ею. И больше никогда не порол в настоящем гневе. — Хмм, — я закусил губу. Маленький негодяй вполне заслуживал всё то, что он перечислил, и именно в том же порядке, но я знал, что порка просто подарит ему ощущение искупления, и уже вскоре он продолжит в том же духе. А ещё я знал, что лучший способ побороть страх — это встретиться с ним. — Звучит заманчиво, малыш, но... — и снова взмах этих длиннющих ресниц и взгляд младенца всего на одно мгновение. — Но я не в настроении. Кроме того, всё это несоразмерно нанесённой мне обиде — ты предлагаешь мне набить тебе задницу, в то время как ты сам разбил мне сердце и душу. Так что око за око, милый мой. А зуб за зуб. Вставай, одевайся и убирайся отсюда как можно тише, пока тебя никто не заметил и не решил, что мы трахали тут загадочную девушку вдвоём. А я, в свою очередь, поспешу оформить срочный отпуск, чтобы поехать домой, поучаствовать в поминальных церемониях, принять наследство, назначить поверенных и управляющих, подписать сотню никому не нужных бумаг и немного, — я сделал паузу, — поразвлечься. Всё это, думаю, займёт две-три недели. И, надеюсь, этого времени вполне хватит, чтобы даже такой тугодум, как ты, смог осмыслить и переосмыслить своё поведение. — Рэд, я не выдержу, — всхлипнул вдребезги разбитый Джеймс. Ему было настолько плохо, что он даже не исправил сам себя, обращаясь ко мне по имени. — Я... я не выдержу... — Ну значит, разочаруешь меня ещё раз, — как можно спокойнее ответил я, снова наполняя бокал, так как в горле у меня стоял ком. — Кажется, я начинаю к этому привыкать, и это, вроде, даже уже не так ранит, как раньше. Глупый, глупый мерзавец, как можешь ты верить, что сам я выдержу без тебя эти три, да пусть даже две недели! Глупый... мерзавец!