СЛЕПЦЫ

Еще несколько минут назад я ненавидел скрип половиц, шорох ветра, стук дождя, далёкий лай собак, ржание коней и более всего — тишину, но сейчас... Сейчас тело подо мной раскачивалось от смеха, и этот звук был невыносимее всего. Марк смеялся. Тихо, низко, как-то одновременно и снисходительно, и с какой-то иронией. Я скатился с него, осел на пол у дивана, упёршись локтями в колени, и уставился в узор ковра подо мной. Тело ещё не успокоилось, но внутри уже поднималась тяжёлая, липкая волна. Нет, не раскаяния, а омерзения к самому себе. О да, тишина пропала, её я победил, но то, что пришло ей на смену, было в десятки раз хуже. Чудовище, не родившееся только что, а взращиваемое мною многие годы, наконец расправило плечи и встало в полный рост. — Ты выглядишь так, будто проиграл войну, — негромко произнёс Марк, поднимаясь с дивана и наклоняясь за отброшенным халатом. Он огляделся в поисках пояса, и я, так и не поднимая головы, поднял тот с пола и протянул ему. — Я знал, что придёшь, — продолжил он, подойдя к столу и протянув мне так и не выпитый им бокал. Я ничего не ответил. Просто взял его подношение и снова выпил залпом. Коньяк обжёг горло, точнее, скорее всего, обжёг, но я этого не почувствовал. — Знаешь, что самое забавное, Бомон? — Марк вернулся к дивану, сел позади меня и зажёг сигару. Его голос был таким спокойным, что по спине пробежали мурашки ужаса. — Ты пришёл ко мне не потому, что соскучился. И даже не потому, что просто хотел меня. Ты пришёл, потому что испугался... Я резко закинул голову и посмотрел на него снизу вверх. Он поднёс сигару ко рту, затем так же, как и я, задрал голову и выпустил дым в потолок. — Я увидел это в твоих глазах ещё там, в холле гостиницы. Ты смотрел на своего... Розенберга, кажется, так, будто он держал в руках не пальто той дамы, а твою душу, — Марк снова затянулся, но в этот раз выпустил дым колечком. — И это тебя напугало до чёртиков. Потому что ты Рэджинальд Бомон, а значит, твоя душа, если таковая у тебя ещё есть, должна храниться в аду, охраняемом самим Цербером. — Замолчи, — снова опуская голову, процедил я. Марк лишь усмехнулся. — Помнишь наш последний раз, Рэд? — Марк вдруг подался вперёд и, склонившись, заглянул мне в лицо. — Четыре года назад. Четыре осени, четыре зимы, четыре весны и почти четыре лета, Рэд! Ничего не замечаешь? — он пространно указал рукой куда-то вглубь комнаты. — Я так болел тобой, что даже гостиную обставил почти так же, как было в той гостинице. Тогда ты поимел меня на очень, чёрт его дери, похожем диване. Тогда ты тоже так торопился, так боялся не успеть удержать своё «Бомонство» в руках, что не дотерпел до спальни. Ты сделал всё так жёстко и грубо, что, если бы не твоё самолюбие, наверное, даже не обратил бы внимания, кончил ли я, — следующий клуб дыма он пустил мне в лицо. — А потом ты сказал, что тебе «пора сосредоточиться на учёбе» и что «нам больше не нужно видеться». Ты даже не дал мне что-то сказать. Просто ушёл. Просто! А я остался лежать и думать, что я сделал. Что такого совершил, что ты казнил меня так жестоко. Что, Рэд? — Марк требовал ответа, но мне не хватило сил даже просто вынести его взгляд. — А потом, — он сдался, поняв, что я не отвечу, и снова откинулся на спинку дивана, — я понял, что, что бы я ни сделал, я просто не тот. Я недостаточно хорош. Недостаточно красив. Недостаточно искусен в постели. Недостаточен во всём, что тебе было нужно. И я жил с этим, Рэд. Сначала в надежде, что смогу исправиться и доказать тебе, что достоин твоей любви. Потом, отчаявшись дотянуться до твоей планки, — что хотя бы заслуживаю твоего снисхождения. Я искал тебя... Видел во всех и каждом, но продолжал искать только в тебе одном. Я не смотрел на Марка, но покосился на отражение в окне, в стёклах которого плясал красный огонёк тлеющего скрученного табачного листа. — Я любил тебя, Рэд, — впервые произнёс Марк. — По-настоящему. А ты меня использовал и выбросил, как только почувствовал, что начинаешь привязываться. Потому что привязанность для тебя — это потеря себя. Ты умеешь покупать и щедро платить, но ты не умеешь брать безвозмездно. Ты не умеешь брать, не ломая. Ты не умеешь жить не так, как тебя учили. Я поднялся на ноги и дрожащими руками начал собирать свою разбросанную по полу одежду. — А теперь ты снова это сделал, — тихо продолжил Марк за моей спиной. — Только теперь ты сломал не меня. Теперь ты предал того, кто, судя по всему, любит тебя так, как когда-то любил я. Но разница лишь в том, что на меня тебе было наплевать, а сейчас, — в его голосе послышалась победоносная улыбка, — сейчас уже именно ты чувствуешь, как рушится всё внутри. Я замер, не оборачиваясь. В горле стоял ком. — Я мог бы рассказать ему, — Марк поднялся с дивана и приблизился ко мне со спины. — Мог бы написать твоему Джеймсу, — он подошёл вплотную и положил подбородок мне на плечо. — Или просто намекнуть ему при следующей случайной встрече. Но знаешь, — он повернул голову ко мне, и теперь его слова буквально физически меня касались, — я не стану этого делать. Я уже вручил твоему палачу меч, а палач этот — ты сам! Ты будешь смотреть на него и вспоминать, как делал всё то же со мной на этом маленьком и, чёрт его дери, таком неудобном диване. Ты будешь помнить, как пытался чувствовать себя хозяином положения, а на деле оказался маленьким мальчиком, возомнившим себя взрослым. Будешь помнить, что даже став бароном Бомоном, ты так и не изменился — ты всё тот же младший сын и младший брат, который так боится, что у него отберут всё, что он наконец-то получил, что готов сломать всё сам до того, как его этого лишат. Но ты так и не понял, что отнять можно имя, титул, наследство, имущество, даже свободу, — его губы коснулись моего уха. — Зная твою тайну все эти годы, я мог лишить тебя всего, Рэд, но только не одного — любви. Спасибо, милый, ты сделал это за меня. А теперь, — он отпрянул и чуть отшагнул, — ты будешь ненавидеть себя каждый раз, когда он улыбнётся или назовёт твоё имя с особенным придыханием. И рано или поздно эта ненависть сожрёт тебя заживо. Но всё же я не откажу себе в одном удовольствии... Я не сразу понял, откуда появилась боль, но, когда мой взгляд метнулся вниз, ещё мгновение назад горевший кончик его сигары уже плотно прижимался к верхней части моего бедра. — Дьявол! — подчиняясь инстинктам, я буквально отскочил в сторону. Марк снова усмехнулся, обошёл меня, и, пока я, пытаясь унять боль от ожога, натягивал брюки, он коснулся горлышком бутылки края бокала. — Идите домой, лорд Бомон, — Марк подошёл к окну и посмотрел на ночной город. — Идите к Розенбергу. И попробуйте жить дальше. Посмотрим, сколько ты продержишься, прежде чем сам всё разрушишь. Уж это ты умеешь лучше всех. Я не помню, сказал ли я что-либо в ответ. Не помню, посмотрел ли на его сгорбленную и словно поникшую под грузом какой-то невероятной тяжести фигуру, которая так на меня и не обернулась. Не помню, как спустился по ступенькам, как прошёлся по улице и как дошёл до автомобиля. И только оказавшись внутри, я уткнулся в до боли обхватившие руль ладони и позволил себе почувствовать. Пока еще не стыд. Не раскаяние. Не осознание той грязи, в которой оказался, а страх. Хотя нет, даже не страх — панику. Панику от того, что Марк был прав. Бесконечно прав. Я уже начал разрушать то единственное, что не просто было моим, а то, что я желал делать своим снова и снова. А потом снова провал – провал в памяти, в сознании, в понимании реальности. И вот я сижу в холодной, нет, фактически ледяной ванне и пытаюсь не просто отмыться, а снять с себя кожу. Тру ее до боли, до крови, но боли... не чувствую. Как не чувствую и холода. Только паника. Безумная. Неудержимая. Накрывающая тело, душу, разум. И новый провал... Темнота... Я не помню несколько последующих дней. Хотя нет, помню какие-то короткие всполохи и голоса. Они говорили что-то о воспалении, лихорадке и ещё о чём-то... Но их я почти не помню. Зато отчётливо помню голос Марка: — Как театрально... Не думал, что ты решишь вызвать жалость таким банальным способом... Слишком просто для тебя, Бомон... И его голос снова уплыл в темноту, вслед за всеми остальными, но даже тогда в моей затуманенной голове пронеслось «надеюсь, никто, кроме меня, его не слышит». А потом — что-то горькое во рту и ощущение, как меня переворачивают в постели, чтобы сделать какие-то инъекции. В себя я пришёл лишь через три дня. Именно тогда миссис Гиббс сообщила мне, что встревоженная тем, что я пропустил завтрак и отчаявшаяся получить ответ на стук у дверь прислуга нашла меня без сознания в холодной ванне. Тогда мистер Ходжес послал в город за доктором Уитмором. Конечно, дьявол. Откуда же еще найтись еще одному врачу, только Марк Уитмор. Я был так зол, что вместо благодарности едва ли не отчитал их, а затем вызвал Джона и, вопреки всем возражениям, просто дотащился до автомобиля. Мне нужно было уехать. Нужно было к Джеймсу. Плевать, даже если до него доберётся полуживое нечто, я должен быть с ним. С ним и только с ним, иначе... иначе я умру раньше, чем меня добьёт пневмония.