СЛЕПЦЫ

Прощание далось мне тяжелее, чем я рассчитывал. Ночью я одновременно мысленно молил Джеймса прийти и в то же время был готов принести в жертву агнца, лишь бы он даже не переступал порог спальни. Я знал, что, если он решил, что этой ночью будет недосягаем, значит, так оно и будет. Джеймс всё же пришёл ко мне спустя три часа после того, как дом «уснул». Он юркнул под одеяло, лёг на бок, повернувшись ко мне спиной, и прижался к моей груди. — Ты ждал меня? — тихо спросил он, когда я обнял его и притянул к себе ещё ближе. — Да, — признался я на выдохе. — Но не сказать, что я этому рад. — Ты справишься, — язвительно приободрил он. — Можно подумать, у меня есть шанс не справиться, — усмехнулся я. — Если уж ты решил, что не дашься мне в нашу последнюю совместную ночь в Бомон-Холле, то, даже если бы это сулило тебе прощение всех грехов, ты бы всё равно не согласился. — Прощение всех грехов, — теперь усмехнулся он. — Вы его однажды получали. Не заметил, чтобы вам это помогло. — Человек по рождению своему греховен, — возразил я. — С момента изгнания из рая... — Обожаю христианство, — перебил меня Джеймс. — Вы так рьяно противоречите себе, что сами этого не замечаете. — Мне просить или ты сам продолжишь свои теологические измышления? — уточнил я, снова притянув его к себе, хотя, казалось, быть ближе уже невозможно. — Ну вот смотри, — он взял мою обнимающую его руку в ладони и переплёл наши пальцы. — Если для мужчины работа в поте лица, а для женщины родовые муки стали наказаниями за ослушание, то после того, как ваш Иисус искупил все грехи своею смертью на кресте, ваш счёт в этом божественном казино должен был обнулиться, а значит, как минимум после него никто уже не должен был потеть, чтобы заработать на пропитание, а дети сами собой должны были вылетать из женского чрева, не заставляя мать даже тужиться. Что скажешь на это, милорд? Я на мгновение запнулся, потом подумал, что надо бы задать этот вопрос нашему приходскому священнику, а уже потом просто поцеловал его в затылок и сообщил ему, что Яков Розенберг — страшный еретик, и, хотя до костра он не дотягивает, на кол, причём абсолютно определённый, посадить бы его не мешало. — Вы ужасны, — ответил Джеймс тем тоном, которым мог бы говорить, если бы, конечно же, говорил, лишь кот, совершенно беззастенчиво объевшийся свежих сливок. — И это чудесно, — согласился с ним я, снова целуя. — Впервые не могу не... — Джеймс зевнул. — Согласиться. Спустя менее чем минуту его дыхание стало ровным и спокойным. Джеймс уснул. Мой Джеймс уснул. Я маялся почти до утра, затем ненадолго провалился в сон, но вскоре снова проснулся. Чтобы не мешать Джеймсу отдохнуть перед долгой дорогой, я покинул спальню бесшумно, словно вор в ночи, и отправился дожидаться завтрака в библиотеку, где, чтобы развлечь себя, занялся поиском ответа на его ночной вопрос. В итоге, перелистав немало книг, я встретил своего оппонента во всеоружии. — Этот принцип называется «уже, но ещё нет», — заявил я, едва услышав его «доброе утро». — Я в курсе, — усмехнулся он, мгновенно опуская меня с интеллектуальных небес на землю, где я вновь почувствовал себя идиотом. — Очень, кстати, удобный принцип, пока он не касается тебя лично. — Ну, как бы, меня он касается, — жестом приглашая его к столу, накрытому завтраком, продолжил я. — Ну да, ну да, — закивал Джеймс, — только я что-то не видел, чтобы от твоего труда потели. — Он опустился на стул и поднял на меня взгляд. — Только не говори, что ты про родовые муки. — Кретин! — выдохнул я, садясь во главе стола. — Хотя это и так понятно. Но вернёмся к нашей дискуссии... — Спору! — Дискуссии! — я не дал ему и шанса. — Прощение греха не означает, что греха не было, а значит, не отменяет всех его последствий. Если ты обжёгся, а потом ожог зажил — шрам остаётся. Так что Распятие устранило причину, но не изменило миропорядок, который продлится теперь до Второго Пришествия. — То есть «пот» и «роды» до Креста — это наказание, а после — последствия? — Джеймс скальпировал варёное яйцо, стоявшее перед ним в пашотнице. — Как удобно. Я вот, по наивности своей, считал, что если долг прощён, то кредитор больше не требует уплаты. Если же должник продолжает платить, то назови ты этот платёж хоть трижды «последствием займа» — ничего не меняется. — Ты прав! — кивнул я. — Что? — Джеймс едва не выронил ложечку из рук. — Ты абсолютно прав, — буднично ответил я. — Но только в том, что ты очень наивен! Джеймс вернулся к еде и молчал почти целую минуту, а потом снова поднял на меня взгляд, но на этот раз совершенно другой — исподлобья, абсолютно искренний и даже просящий. — Не провожай меня на крыльце, — чуть охрипшим голосом произнёс он. — Давай просто позавтракаем, а потом я выйду в эту дверь так, будто мы с тобой вот-вот вновь столкнёмся тут к обеду. Я... пожалуйста, Рэд... С той самой первой ночи в Сочельник почти два года назад мы практически не расставались. Да, иногда мы дулись друг на друга целыми днями, но один из нас всегда знал, что второй где-то рядом, и стоит лишь протянуть руку, и... Но сейчас всё было иначе. — Это всего лишь на десять дней, — я тщетно пытался унять дрожь в голосе, но проиграл эту битву ещё на слове «это». — В этом-то и разница, — ответил Джеймс. — Тебе «всего лишь», мне — «целых». Я опустил голову и сглотнул ком в горле. — Иногда «всего лишь» — это всё, что я могу сказать, — Джеймс получил признание за признание. — Но обмануть тебя мне всё равно не удастся. — Я не хочу, чтобы ты меня обманывал, — ответил Джеймс. — Если тебе это тоже «целых десять дней», я хочу знать об этом. Тебе не обязательно всегда быть Шестнадцатым бароном, иногда, пусть и изредка, но со мной ты можешь быть Рэдом, просто Рэдом. — Если с кем и могу, — я подался вперёд и коснулся его, — то только с тобой. Джеймс низко опустил голову и упёрся лбом в мою накрывшую его левую руку ладонь. — Я благодарен, — тихо произнёс он. — Если уж кто и должен быть кому-то благодарен, — ответил я, — то, скорее, я тебе. — Тогда благодари, — так и не отрывая лба от моих пальцев, произнёс он ещё глуше. Я молчал достаточно долго. Потом осторожно вытянул руку и попытался вернуть себе остатки разума. — Джон приедет за тобой через четверть часа, — я пытался вернуть в реальность нас обоих. — Тебе надо поесть. Ты уже собрал свои вещи? — Чемодан у порога, — Джеймс решительно отказывался поднять голову. — Миссис Гиббс собрала вам еду в дорогу? — снова поинтересовался я. — Сказала, что корзина стоит рядом с чемоданом, — он становился всё тише и глуше. — А... — я не нашёлся, что ещё спросить. — А ты... Обещай, что наверстаешь всё, что пропустил за эти две недели, Джеймс. — О-о-о! — голова взметнулась вверх так стремительно, что его кудри качались потом ещё целых несколько секунд, за которые на лицо успела вернуться наглая улыбка. — Это я тебе обещаю! — Я про учёбу! — почти взвыл я. — Это скучно, — он снова вернулся к еде так, будто мы вообще не прерывались. — Джеймс Розенберг! — произнёс я тоном разгневанного гувернёра. — Я не про пьянки и карты! Ты должен наверстать пропущенные две недели колледжа! Ты обещал! — Когда я обещал, ты не уточнял, что именно я должен наверстать! — издевался Джеймс. — Ты обещал мне это, когда я решал, брать ли тебя с собой или нет! — напомнил ему я. — Это уже не имеет никакого значения, — наглая улыбка стала ещё шире. — Ты уже взял. И пока баронство не подразумевает власть над временем, обратно ты это событие вернуть не можешь! — Джеймс! — произнёс я как можно спокойнее. — Если к моему приезду у тебя останется хоть один долг по учёбе, на тебе не останется живого места. — Обещания, обещания! — произнёс он, вскакивая из-за стола с почти набитым ртом, так как из окна уже слышался звук мотора подъехавшего к крыльцу автомобиля. — И ещё кое-что, — моя последняя фраза застала его уже у самых дверей. — Если ты хотя бы посмеешь хоть каким-либо способом, сам или с помощью кого-либо или чего-либо, получить то, чего ты сегодня ночью лишил меня, — мои губы растянулись в холодной усмешке мести, — ты пожалеешь об этом так слёзно, что лучше тебе этого не делать. — Это нечестно! — полный праведного гнева, Джеймс возмущённо замер на пороге. — Вообще плевать! — ответил я и вернулся взглядом к своей тарелке, чтобы не видеть того, как он исчезает в коридоре. Дни без Джеймса были один однообразнее другого. Почти всё моё время было занято мистером Ходжесом, но, так как его присутствие в моей жизни уже никого не бесило, он стал таким же обыденным, как и унылые ответы на десятки писем с одними и теми же словами соболезнований. Первый день и почти половину ночи я развлекал себя, мысленно представляя, что именно сейчас проезжают Джеймс и Джон. К вечеру второго дня ужинать в одиночестве стало невыносимо. Я отодвинул блюдо с почти нетронутой запечённой рыбой, которую сам одобрил ещё днём, и заперся в библиотеке, пытаясь заставить себя ответить на корреспонденцию. Рука двигалась механически, чернила вторгались в бумагу, но мысли то и дело ускользали к Джеймсу и попытке угадать, что он сейчас делает. К концу пятого дня мне стало казаться, что я просто схожу с ума. Я попытался связаться с Элли и предложить ей ужин в Бомон-Холле или ещё одну вылазку в город, но оказалось, что она тоже уехала на пару дней навестить свою борющуюся с электричеством тётю. На шестой день Бомон-Холл стал уже не просто слишком большим и пустым, каким был для меня всегда, а превратился в склеп, в котором я оказался придавлен огромной неподъёмной могильной плитой. Раздражало решительно всё: дела, письма, документы, скрип половиц, шорох ветра, стук дождя, далёкий лай собак и ржание коней. Но тишина раздражала ещё сильнее — она словно солью по ране напоминала, что могла бы быть сейчас совершенно беззастенчиво и самым наглым образом нарушена тем, за шанс услышать чей голос я бы сейчас отдал всё своё «баронство». Но... но его не было рядом. Его не было. Моего Джеймса не было рядом вот уже шесть дней. На седьмой я решил, что, если ложиться спать раньше, а просыпаться позже, то страдать придётся меньше. Мой идеальный план провалился, когда я проснулся в начале одиннадцатого и понял, что теперь не усну до самого рассвета. Ещё никогда ни одна постель в моей жизни не была такой огромной. Сегодня это была не постель, а безбрежный океан, напрочь лишённый хоть какой-то жизни. И эту пустоту я почувствовал почти физически. Это было странно, страшно и... больно. Тело мгновенно вспомнило тепло его спины, прижатой к моей груди, переплетение пальцев, запах его волос и ощущение кожи на коже. Не отдавая себе отчёта, я отбросил левую руку в сторону и наткнулся на холод идеально выглаженных простыней — в этот момент дни потеряли счёт, превращаясь в один бесконечный замкнутый круг ада. В следующую секунду меня накрыла волна такой невероятной злобы, что я сжал челюсть так неистово, что услышал, как скрежещут мои зубы. Я злился. На Джеймса — за то, что приехал. На Джеймса — за то, что был тут. На Джеймса — за то, что уехал. На Дже... На себя! Я злился на себя так сильно, что, будь у меня под руками что-то увесистее подушки, я бы разнёс это об стену. Отбросив одеяло, я вскочил на ноги, оделся, не особо обращая внимание на подобающую Шестнадцатому барону аккуратность в костюме, и буквально выскочил в коридор. Не желая тревожить прислугу, хотя, если быть откровенным, я не желал отвечать на вопросы или придумывать правдоподобные причины, я как можно тише пробрался в свой кабинет, открыл сейф, забрал оттуда дубликат ключа от Alvis 12/50 Sports Ричарда и уже менее чем через четверть часа мчался в город. Окрестности Бомон-Холла просто обязаны были быть приличным местом с жителями, засыпающими не позднее восьми тридцати, но моё бедро жгла визитка, а на соседнем сиденье в тёмной и пыльной бутылке плескался старый французский товарищ моих безумств. — Какого чёрта у тебя на визитке адрес, по которому ты живёшь, а не работаешь? — произнёс я, когда он открыл дверь. — И я рад тебя видеть, — сонно улыбнулся Марк, отступая назад, чтобы я мог войти в его небольшую квартирку. — Так какого чёрта? — я бесцеремонно прошёл вперёд в поисках того, чем можно было бы вскрыть горло коньяку. — Визитки тоже бывают разными, — усмехнулся он, отбирая у меня бутылку. — Некоторые печатаются для друзей, а некоторые, — с грацией пантеры он расправился с сургучом, а затем и пробкой, — для очень, — он поднял взгляд и пристально посмотрел мне в глаза, — очень-очень близких друзей. — Гори в аду такая дружба, — усмехнулся я, буквально падая на небольшой, но вполне мягкий диванчик, стоявший у стены. Марк тоже улыбнулся в ответ, но тут же отвернулся и отошёл, чтобы сразу же вернуться с двумя бокалами, источавшими аромат тёплой дубовой бочки, фруктов, цедры, мёда и, кажется, лёгких ноток табака. — Пахнет деревом, кожей и мускатом, — произнёс он, протянув мне один бокал, а второй поднеся к своему лицу и вдохнув его запах. — Хоть керосином, — огрызнулся я и залпом опустошил весь бокал. — Как вульгарно, — тяжело вздохнул Марк, протянул мне свой бокал и снова отступил к невысокому столику, на котором стояла бутылка, чтобы наполнить уже пустой. — Кто объект твоего гнева сегодня? — спросил он совершенно буднично, будто мы всегда обсуждали, как прошёл мой день, и будто та встреча в холле гостиницы не стала первой спустя... спустя... Кажется, я нахмурился. — Четыре, — вдруг произнёс Марк. — Что? — его голос вырвал меня из потока собственных мыслей. — Уверен, что ты сейчас пытался вспомнить, сколько лет мы не виделись, — ответил он так, словно видел меня насквозь. — Четыре. Четыре года с того самого момента, как ты оставил меня в том самом гостиничном номере растерянного и опустошённого. Хотя, — его губы растянулись в улыбке, — скорее наполненного. В некотором роде даже очень наполненного. — Ты отвратительно пошлый, — второй бокал постигла та же участь, что и первый. — Это коньяк, Рэд, — нахмурился Марк. — А ты не портовый грузчик. Или пей его с уважением, или давай я поищу для тебя что-нибудь попроще... — Это мой коньяк! — я резко поднялся на ноги, и мы сравнялись в росте. — Всё, чего ты касаешься, Рэд, — твоё! — ответил Марк, глядя мне прямо в глаза. — И ты?! — Какого чёрта?! Какого чёрта я произношу это?! Какого чёрта я выкрикиваю это ему прямо в лицо?! — Не знаю, — Марк не просто не отступил, он подошёл так близко, что я почувствовал его дыхание на своём лице. — Ты не касался меня слишком долго. Проверим? Или ты... Я не дал ему договорить — мои пальцы просто схватили лацканы его халата и рывком притянули к себе, впиваясь в губы так яростно, что это было скорее жёстко, зло и очень больно для нас обоих. Во мне кипела накопленная за эти проклятые дни ярость. А ещё отчаянная, жизненно необходимая потребность хоть на время заглушить пустоту. Но более всего мне нужно было доказать себе, что я — всё ещё я. Я сам по себе, а не чей-то. Марк ответил мне мгновенно — жадно, умело, словно не просто ждал этого, а всегда знал, что так оно и будет. Его руки впились мне в плечи, тело прижалось горячо и требовательно. Мы даже не дошли до спальни. Я толкнул его на тот же диван, с которого совсем недавно вскочил, навалился сверху, срывая одежду резкими, грубыми движениями. Никакой нежности, никакой ласки и подготовки. Я входил в него резко, глубоко, почти жестоко. Такое бы выдержал далеко не каждый. Не каждый, но не тот, кто знал меня только и только таким. Марк стонал, выгибаясь, цепляясь ногтями за мою спину. Он помнил всё — всё, что я когда-либо от него хотел. Хотел? Требовал. Требовал и получал, желал ли он этого или нет. А я брал его так, будто это могло вытравить тоску, безумную тоску, которую я чувствовал по Джеймсу даже тогда, когда был внутри другого мужчины. Я брал его так, будто пытался одновременно казнить ни в чём не повинного Марка и повинного во всех смертных грехах Джеймса, а ещё... ещё себя. И себя более всего. Когда всё закончилось, а я остался лежать сверху, тяжело дыша, уткнувшись лбом в его влажное от пота плечо, моя память вдруг стала повторять эту сцену снова и снова так, будто я был не участником, а сторонним наблюдателем. Сквозь пелену накрывающего меня ужаса и проникшего под кожу омерзения от самого себя я вдруг услышал смех — смех Марка, который звучал... торжествующе.