Медовый месяц

Солнце над Мексиканским заливом всходило так, будто кто-то невидимый медленно разливал по горизонту расплавленное золото. Сначала тонкой струйкой, потом шире, щедрее, пока вся восточная часть неба не засияла, точно внутренность перламутровой раковины. Вода откликалась на это великолепие с готовностью: там, где вчера она была тёмно-бирюзовой, теперь проступали нефритовые прожилки, а ближе к борту и вовсе светилась аквамарином. «Атлантида» шла ровно, без единого намёка на качку. В Мексиканском заливе сегодня был штиль. За бортом то и дело мелькали летучие рыбы — пролетали десяток футов и снова уплывали восвояси. Пассажиры первого класса начали выползать на палубу ближе к десяти. Утро было жарким, солнце знатно припекало, а потому хотелось весь день валяться в кровати под вентилятором или хотя бы искупаться в манящей, прохладной воде. Лёгкий бриз с востока приносил запах соли и отдалённый аромат цветущего олеандра, хотя до ближайшего берега оставалась добрая сотня миль. Винсент Уиттман появился на палубе ровно в четверть одиннадцатого. На нём был костюм цвета слоновой кости, с платком оттенка морской волны в нагрудном кармане. На голове красовалось всё то же соломенное канотье с чёрной лентой, уж очень излюбленная Винсентом вещица. В руках его лежал какой-то томик тёмно-зелёного цвета. Он выбрал шезлонг у самого борта и устроился на нём с видом человека, который намерен провести этот день в полном одиночестве и абсолютном покое. Со стороны он выглядел как идеальная картинка рекламы из газеты: Состоятельный, белый джентльмен на отдыхе, безмятежный, недоступный, чуть надменный. А если поставить поблизости какую-нибудь симпатичную блондинку, с двумя детьми-ангелочками, то он ещё и за отличного семьянина сойдёт! И лишь одна деталь может разрушить идиллию. Чёрные очки, которые можно запросто снять. И тогда изнеженный зритель сразу заметит, что взгляд магната направлен влево. В сторону другого шезлонга, на котором, в тени вентиляционной решётки сидел Аластор. Он не читал, а просто безмятежно дремал, глаза полуприкрыты, а мягкая полуулыбка не покидает лица, даже во время сна. Их разделяли двадцать футов полированной палубы, и за всё это время они не обменялись ни единым взглядом. *** Полдень. Обед. Солнце в это время палило так, что даже самые выносливые пассажиры попрятались в каюты. В главном салоне было чуть прохладнее, вентиляторы не спеша разгоняли воздух. За длинным столом, сервированном серебром и хрусталём, собралось человек двенадцать. Миссис Хорн, вдова автомобильного магната рассеяно ковыряла ложечкой заварной крем с карамельной корочкой, попутно беседуя со своей дочкой. Капитан Делакруз, отставной военный, в полудрёме расположился напротив них. Чуть поодаль сидели два коммерсанта из Атланты, которые говорили исключительно о хлопке и ни о чём больше, молодая пара, совершавшая свадебное путешествие и пожилой господин с моноклем. Винсент вышел в салон в самый разгар завтрака, он лениво потянулся, изобразил улыбку и, попивая милкшейк, сел за стол. На расстоянии нескольких метров, за маленьким круглым столиком сидел Аластор и попивал свой неизменно горький кофе. Он, как это говорится? Стрелял глазками. За стёклами очков отражалось нескрываемое озорство, которое Уиттман старался игнорировать. Разговор с попутчиками шёл предсказуемо. От погоды переходили к ценам, от цен — к политике. Но Винсент ждал подходящего момента, тоскливо поглядывая на незатейливые лица собеседников. И он настал, когда Лесли Хорн, молодая блондинка с большими глазами, спросила с той непосредственностью, которая свойственна скучающим девицам: – Мистер Уиттман, а Вы правда плывёте осматривать нефтяные вышки? Это звучит так... –Скучно? – подсказал Винсент с лёгкой улыбкой, и за столом послышались смешки. –Нет-нет, я не хотела сказать «скучно»... – Лесли покраснела. – Но... это ведь просто металлические конструкции посреди воды, правда? Что в них интересного? Он выдержал паузу, специально, чтобы все присутствующие за столом устремили свой взгляд на него. – Мисс Хорн, – начал он своим низким, хорошо поставленным голосом, в котором прослеживалась одновременно светская любезность и скрытая ирония. – Вы абсолютно правы, но удовольствие я получаю не от осмотра сооружений, а от самого путешествия. Видите ли, у меня есть давняя традиция: каждый год, когда я выхожу в Мексиканский залив, я беру собственную яхту и провожу на ней несколько дней в полном одиночестве. И каждый день. – он бросил взгляд на дальний столик, после чего добавил: –Дважды в день, я купаюсь. –В открытом море? – Ахнула миссис Хорн, до этого увлечённая вязанием. –Именно. Вода в это время — тёплая, ласковая, просто чудо. Я ложусь на спину, смотрю в небо и думаю о том, как прекрасна жизнь когда в ней нет... – он сделал паузу ровно на полсекунды. – ...радиоприёмников. И прочего шума. Кое-кто за столом невольно покосился в сторону Аластора, но тот лишь продолжал спокойно резать рыбу, не поднимая глаз. – Мистер Уиттман, Вы не любите радио? – спросила Лесли почти шёпотом. –Не люблю определённые голоса. Но к счастью, яхта и залив избавляют меня от этой напасти. За столом зашумели, даже капитан Делакруз очнулся и начал рассказывать прибаутку о своём купании в Южно-Китайском море. Тем временем, в дальнем конце зала, за три столика от них, сидел рыжий парень в забавной косынке и натирал до блеска латунные перила лестницы. Он слушал и слышал каждое слово, сказанное Винсентом. Торренс знал, кто такой Винсент. Знал, кто такой Аластор. И прекрасно понимал, что публичные перепалки этих людей кормили новоорлеанские газеты последние несколько месяцев. А теперь эти двое сидят в одном обеденном зале, разделённые столиками, и ведут себя так, будто не замечают друг друга. Парень выпрямился и потёр переносицу. Странно, что-то не сходится. Что-то ускользает от него так же юрко, как мокрая рыба из рук. – Перри! – рявкнули с камбуза. – Ты там что, уснул? Стоишь прохлаждаешься! А кто за тебя будет отклеивать этикетки от бананов? – Иду! – отозвался Торренс и поспешил вниз, вытирая руки о передник. Он мысленно скривился и фыркнул. – "И зачем вообще отклеивать эти этикетки от бананов?" *** Послеобеденное время. За бортом штиль. Пассажиры разбредались по каютам, чтобы переждать самую жару за задёрнутыми шторами. Винсент шёл в свою каюту не спеша, походкой сытого и довольного собой человека. Он уже взялся за ручку двери, когда со стороны библиотечного салона появился тот, кого он ожидал увидеть. Радиоведущий двигался почти бесшумно, несмотря на трость. Он взял её с собой из Орлеана. Последние несколько месяцев эта вещица занимает почётное место среди его фаворитов, особенно, когда становится трудно дышать, но на публике приходится держать лицо. Аластор остановился на полпути к тринадцатой каюте и произнёс: – Яхта? Винсент замер с ладонью на дверной ручке. – Прошу прощения? – Вы, мой дорогой магнат, даже в детском бассейне боитесь намочить свои конечности. И, насколько мне известно, ныряете Вы с грацией топора. На лице Винсента отражается лишь холодное безразличие, которое он репетировал годами. – Вы просто завидуете. – произнёс он с расстановкой. – Атлантический океан, между прочим, лечит всё. Даже дурной характер. – Серьёзно? По Вам и не скажешь. И как часто Вы практикуете подобное? –Достаточно, но Вам не рекомендую. Они смотрели друг на друга в полумраке коридора, при тусклом свете бра на стене. – Так значит Вы сделаете это сегодня ночью? Магнат не отвечает. – И Вы правда нырнёте? – А Вы будете смотреть? Улыбка Аластора стала шире всего на дюйм, но Виснет прекрасно знал, что это означает. – Я приду засвидетельствовать Вашу трусость. Радиоведущий ушёл, его трость стукнула о ковровую дорожку ровно три раза. Дверь тринадцатой каюты открылась и закрылась с мягким щелчком.