Одержимость

Снег в тот день падал особенно густо — тяжёлыми, мокрыми хлопьями, какие бывают только в Петербурге, когда небо над Финским заливом превращается в сплошное серое месиво. Александр стоял у окна Александровского дворца и смотрел, как снежинки бьются о стекло, словно просят впустить их внутрь, в тепло. Но тепла не было. Девятое января тысяча девятьсот пятого года. Воскресенье. Он знал, что происходит в городе. Знал каждой своей улицей, каждым мостом, каждым каналом. Люди шли к Зимнему — с иконами, с хоругвями, с портретами царя. Шли просить. Шли с верой в «батюшку», который непременно выслушает, непременно поможет, непременно защитит. Они пели молитвы, и их голоса звучали в каждой артерии города. Александр чувствовал их всех. Каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребёнка, которого взяли с собой, потому что не с кем было оставить. Он чувствовал, как стынут их ноги в худых сапогах, как горят их сердца, как дрожат их руки, сжимающие образа. А потом он почувствовал первое попадание. Пуля вошла в человеческую плоть, но боль разорвала его — город, камень и воду. Он пошатнулся, схватился за подоконник. Пальцы побелели. Где-то далеко, у Нарвских ворот, упал первый убитый. За ним — второй, третий, десятый. Залпы гремели, как гром среди ясного неба, и каждый залп отдавался в теле Александра невыносимой, жгучей болью. — Саша?.. Он не обернулся. Не мог. Его город истекал кровью, а он стоял здесь, в двадцати верстах от него, в царской резиденции, бессильный что-либо изменить. Императорская семья завтракала в соседней зале. До них не доносились выстрелы. До них вообще мало что доносилось. — Саша! Горячие ладони легли на его плечи. Рывком развернули к себе. Сквозь пелену боли и ужаса он увидел голубые глаза. Те самые — единственные, ради которых он оставался здесь, на невских берегах. Михаил. — Я здесь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я уже здесь. Прости, что не сразу. Дорогу замело. Александр хотел ответить, но из горла вырвался только сдавленный стон. Ноги подкосились. Михаил подхватил его — легко, словно тот ничего не весил, — и понёс к софе. — Сколько? — спросил он, укладывая Александра на бархатные подушки. — Много, — прошептал Александр. — Очень много. Я не считал. Я не мог... Они всё шли и шли, а солдаты всё стреляли... Миша, они стреляли в детей. В женщин. В стариков. Михаил помрачнел. Он знал — об этом уже говорили по телеграфу. Но одно дело знать, другое — видеть того, кто чувствует каждую смерть как свою собственную. — Я увезу тебя отсюда, — сказал он твёрдо. — В Москву. На время. Тебе нужно прийти в себя. — Нет, — Александр покачал головой. — Я не могу бросить их. Они... они во мне. Все. И мёртвые, и живые. Я должен быть там. — Ты ничем им не поможешь, — отрезал Михаил. — Только себя погубишь. Посмотри на себя — ты белый как мел. У тебя губы дрожат. Когда ты ел в последний раз? Александр не ответил. Он не помнил. Время превратилось в сплошную кровавую кашу, где не было места ни еде, ни сну, ни чему-то ещё, кроме боли. Михаил опустился рядом с софой на колени. Взял ладони Александра в свои. Поднёс к губам, стал дышать на закоченевшие пальцы, согревать дыханием. — Помнишь наш первый снег? — спросил он вдруг. Александр вздрогнул. Вопрос был настолько неожиданным, что на мгновение выдернул его из оцепенения. — Какой?.. — Самый первый. Когда Пётр только-только отстроил тебя, а я ещё был старой, деревянной Москвой. Ты тогда страшно гордился собой — весь из камня, весь по европейской моде, шпили, каналы, дворцы. А я смотрел на тебя и думал: «Господи, какая же холодная красота». — Ты мне этого не говорил, — прошептал Александр. — Не говорил, — согласился Михаил. — Я тогда вообще мало говорил. Я смотрел. А ты... ты всё ждал, что я скажу что-то одобрительное. И страшно злился, когда я молчал. — Ты был невыносим. — Я и сейчас невыносим. По губам Александра скользнула тень улыбки — первая за много дней. — Но ты всё равно меня любишь, — продолжил Михаил, и в его голосе не было ни капли самодовольства. Только констатация факта. — Так же, как и я тебя. Поэтому, Саша, ты сейчас выпьешь горячего чаю, съешь хоть что-нибудь, а потом мы решим, что делать. Хорошо? Александр закрыл глаза. Боль в городе не утихла, но стала чуть дальше, чуть тише — как гром, который уходит за горизонт. Или как сердце, которое продолжает биться, несмотря ни на что. — Хорошо, — сказал он. Михаил кивнул, поднялся и вышел — должно быть, распорядиться насчёт чая. Александр остался один. За окном падал снег. Белый. Чистый. Словно ничего не случилось. Словно не было крови на мостовых. Словно не было мёртвых, которых ещё даже не начали убирать. «Я запомню этот день, — подумал Александр. — Я запомню каждого. Я буду помнить всегда. Я — город. Я не имею права забывать».