Одержимость

Их квартира в Москве находилась в старом доме на Пречистенке — высокие потолки, лепнина, скрипучие половицы. До революции здесь жил какой-то купец, потом — профессор Московского университета, потом — никто. Михаил получил эту жилплощадь по ордеру новой власти, и Александр, когда его привезли сюда впервые, ещё ничего не видел. Только слышал, только осязал, только обонял. Пахло здесь пылью и старыми книгами. И ещё — Михаилом. Его теплом, его дыханием, его близостью. Первые недели Александр почти не вставал с постели. Зрение покинуло его полностью — он не различал даже света. Мир сузился до звуков и прикосновений, и только они спасали его от безумия. Михаил был рядом почти постоянно. Приносил еду. Менял повязки. Читал вслух сводки новостей — короткие, сухие, словно выстрелы. О расстреле царской семьи Александру не сказал, но тот и сам знал. Почувствовал в ту ночь — шестнадцатого на семнадцатое июля. Проснулся от резкой боли в груди и понял: всё. Конец. Детей тоже убили. Всех. Он не заплакал. Просто лежал с открытыми — невидящими — глазами и смотрел в потолок. Михаил, проснувшись, увидел его лицо и всё понял без слов. — Костя? — спросил Александр. Голос был сухим, надтреснутым. — Костя был там? — Да, — ответил Михаил после паузы. — Он стрелял? — Не знаю. Не спрашивал. Александр отвернулся к стене. Константин. Его друг. Почти брат. Они росли вместе, когда Санкт-Петербург был ещё юной столицей, а Екатеринбург — маленькой крепостью на Урале. Константин, с его двухцветными волосами и вечной усмешкой. Константин, который знал о Саше всё — даже то, чего тот сам о себе не знал. «Как ты мог?» — хотелось крикнуть, но кричать было некому. Константин далеко. Михаил рядом, но он — часть новой власти, он — Москва, красная, революционная, чужая. С того дня что-то в их отношениях надломилось. Зрение возвращалось медленно, мучительно, по капле. Сначала — свет и тьма. Потом — размытые силуэты. Потом — контуры предметов, которые постепенно наливались цветом. Врачи говорили: «Нервный шок. Пройдёт. Нужно время и покой». Но покоя как раз и не было. Михаил менялся на глазах. И в прямом смысле — его голубые глаза потемнели, налились алым, словно в зрачках поселился отсвет какого-то страшного пожара, — и в переносном. Он стал резче, злее, нетерпимее. Старая нежность никуда не делась, но теперь она проявлялась странно — урывками, между вспышками гнева, словно солнце, которое выглядывает из-за грозовых туч лишь затем, чтобы через минуту снова скрыться. Александр не понимал, что происходит. Не понимал, чем заслужил это. Старался быть тихим, покладистым, незаметным. Старался не раздражать. Но раздражение Михаила, казалось, росло само по себе — без причины, без повода. — Ты опять сидишь без дела? — спросил он однажды, вернувшись с какого-то бесконечного заседания. Александр в этот момент пытался на ощупь заварить чай. Получалось плохо. Руки дрожали, кипяток проливался мимо чашки. — Я просто хотел... — Что ты хотел? — Михаил резко перехватил чайник, поставил на плиту. — Обжечься? Устроить пожар? Ты даже чай себе не можешь заварить нормально! Ты хоть что-то можешь? Александр отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Упёрся спиной в буфет. Чашка выпала из рук, разбилась. Осколки разлетелись по полу. — Прости, — прошептал он. — Я сейчас уберу. — Уберёшь? — Михаил горько усмехнулся. — Чем? Ты же ничего не видишь. Ты порежешься. Сядь. — Я... — Сядь, я сказал! Александр сел. Михаил достал веник, собрал осколки — грубо, резко, словно вымещая на них свою злость. Потом швырнул веник в угол и вышел из кухни, хлопнув дверью. В наступившей тишине Александр сидел и смотрел в одну точку. Смотрел и думал: «Что я сделал не так? В чём я провинился? Я ведь просто хотел чаю. Просто чаю». Спустя час Михаил вернулся. Молча сел рядом. Молча взял его руки в свои. Закатал рукава — на запястьях, там, где он хватал Александра, уже проступали синяки. — Прости, — сказал он глухо. — Я не должен был. — Ничего. — Нет, не ничего. Я... — он запнулся, подбирая слова. — Я не знаю, что со мной. Я словно не свой. Словно кто-то другой живёт внутри меня. Кричит, требует, приказывает. Я не могу его заткнуть. Александр молчал. Что он мог сказать? «Я понимаю»? Но он не понимал. «Всё будет хорошо»? Но хорошо не будет. Он гладил Михаила по спутанным волосам — когда-то аккуратное каре превратилось в рваные пряди, — и думал о том, что человек, которого он любит, уходит. Медленно, неотвратимо, как вода уходит в песок. И он не знает, как его удержать. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он тихо. — Что-нибудь хорошее. Михаил долго молчал. Потом заговорил — неожиданно мягко: — Помнишь, как мы ездили в Крым? Ещё при империи. Ты, я и ещё Костя. Мы сняли дом у самого моря. Костя весь день рисовал горы. А ты... ты ходил по кромке прибоя и собирал ракушки. Говорил, что каждая из них звучит по-своему. — Это был хороший день, — прошептал Александр. — Это был хороший год, — поправил Михаил. — Тысяча девятьсот тринадцатый. Последний мирный год. Мы тогда ещё не знали, что всё кончится. Что Костя станет... тем, кем он стал. Что мы с тобой будем сидеть на кухне в Москве и считать синяки. — Перестань. — Что перестать? Правду? — Я не хочу сегодня правды. Я хочу Крым. Море. Солнце. Как ты смеялся, когда Костя упал с пирса. Михаил усмехнулся — почти как прежде: — Он сам виноват. Нечего было хвастаться, что он — Урал, ему никакое море не страшно. — Ты потом нёс его на руках до самого дома. — У него была сломана нога. Три месяца в гипсе. Помнишь? — Помню. Они замолчали. Где-то за окном выла метель — московская, злая, совсем не похожая на петербургскую. Александр положил голову Михаилу на плечо и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что всё вернулось. Что они снова там — на крымском берегу, под южным солнцем. Что Костя ещё не стал палачом, а Михаил — чужим. Но мгновение прошло. Осталась метель. И тишина. И боль.