Одержимость

Через пару лет Александр перестал считать синяки. Это вошло в привычку. Утро начиналось с того, что он осматривал себя в зеркале (зрение восстановилось уже настолько, что он различал отражение) и отмечал новые отметины. Синяки, ссадины, следы от пальцев на запястьях. Иногда — от ремня на спине. Это случалось в особо плохие дни, когда Михаил возвращался с заседаний, где решались вопросы жизни и смерти, и не мог найти выхода скопившейся внутри ярости. Александр научился распознавать такие дни заранее. По шагам. По дыханию. По тому, как Михаил открывал дверь — резко, с грохотом, или, наоборот, подчёркнуто тихо, что было ещё страшнее. В плохие дни он старался не попадаться на глаза. Сидел в своей комнате, читал (благо, очки уже позволяли), делал вид, что занят. Но это редко помогало. Михаил находил его везде. И всегда находил за что наказать. — Ты опять писал письма? — спросил он однажды, входя в комнату без стука. Александр вздрогнул и попытался незаметно убрать листок бумаги в ящик стола. — Что ты там прячешь? — Ничего. Просто черновик. — Покажи. — Миша, это личное... Он не договорил. Михаил одним движением выдвинул ящик, выхватил листок. Пробежал глазами. Лицо его исказилось. — «Дорогой Вэйно...» — прочитал он вслух с издевательской интонацией. — «Я часто вспоминаю наши прогулки... Мне не хватает тебя...» Ты скучаешь по нему? По финну? — Он мой друг. — Он — другое государство! — Михаил скомкал письмо, швырнул в угол. — Ты понимаешь, что это может быть расценено как шпионаж? Как измена? — Я просто хотел написать старому другу! — Александр впервые за долгое время повысил голос. — Я никого здесь не знаю! У меня никого нет, кроме тебя! Костя — предатель и убийца, Вэйно — за границей, остальные — кто где. Я один, Миша! Совсем один! А ты... ты только и делаешь, что... Он осёкся. Поздно. Слово — не воробей. Михаил смотрел на него странно — не со злостью, а с какой-то холодной, расчётливой жестокостью. — Договаривай, — сказал он тихо. — Ничего. — Договаривай, Саша. Что я делаю? Александр молчал. Молчал и смотрел в красные глаза, где на дне плескалось что-то тёмное, страшное, нечеловеческое. — Я жду, — напомнил Михаил. — Ты делаешь мне больно, — сказал Александр одними губами. — Больно? — Михаил усмехнулся. — Ты думаешь, это больно? Ты вообще не знаешь, что такое боль. Ты сидишь здесь, в тепле, в безопасности, пока я решаю судьбу страны. Пока я строю новый мир. А ты... Ты — пережиток. Ты — старая имперская столица, которая никому не нужна. И ты ещё смеешь жаловаться? Он подошёл ближе. Александр вжался в спинку стула. — Я не жалуюсь, — прошептал он. — Я просто... я просто хочу, чтобы ты был прежним. Хочу, чтобы ты смотрел на меня, как раньше. Хочу... — Чего ты хочешь? — Михаил наклонился, взял его за подбородок, заставляя поднять голову. — Любви? Нежности? Ты за этим ко мне приехал? — Я приехал, потому что ты меня забрал, — голос Александра дрожал, но он заставил себя говорить. — Ты забрал меня из Екатеринбурга. Ты сказал: «Я заберу тебя домой». Ты обещал. — Я много чего обещал. Времена изменились. — А я нет, — прошептал Александр. — Я не изменился. Я всё тот же. Я всё так же тебя люблю. Рука Михаила дрогнула. На мгновение в красных глазах мелькнуло что-то прежнее — тень, отблеск, воспоминание. Но лишь на мгновение. Он резко развернулся и вышел, оставив Александра одного. Тот ещё долго сидел неподвижно, глядя на скомканное письмо в углу. Потом поднялся, подошёл, поднял. Расправил дрожащими пальцами. От Вэйно не было вестей уже много лет. Как он там, в своём Хельсинки? Слышит ли, как сгущаются тучи на востоке? Знает ли, что война стоит у порога? «Я никому не нужен, — подумал Александр. — Ни друзьям, которые предали или уехали. Ни Москве, которая видит во мне только обузу. Ни самому себе». Он подошёл к окну. За стеклом была Москва — чужая, красная, гудящая, как улей. Совсем не похожая на его родной Петербург с его туманами и каналами. Там, дома, даже воздух был другим — влажным, солёным, пахнущим морем. Здесь пахло гарью и чем-то железным. «Может, так и надо? — думал он. — Может, любовь — это всегда боль? Может, я должен терпеть? Может, если я буду достаточно хорошим, достаточно послушным, он изменится? Снова станет прежним?» Ответа не было. Только тишина в пустой квартире. Только одиночество, которое стало его постоянным спутником. На следующий день Михаил пришёл рано. Александр ещё спал. Проснулся от того, что почувствовал на себе взгляд — тяжёлый, пристальный. Открыл глаза. Михаил сидел на краю постели и смотрел на него. В руке у него был свёрток. — Это тебе, — сказал он, протягивая свёрток. Голос был ровным, почти безразличным, но Александр научился различать оттенки этого голоса. Сейчас в нём звучало что-то похожее на раскаяние. Он развернул бумагу. Внутри были новые очки — в тонкой оправе. И шарф. Мягкий, синий, в тон его глазам. — Я вчера был... неправ, — сказал Михаил. Слова давались ему с трудом, словно каждое приходилось вытаскивать клещами. — Я не должен был так с тобой. Александр молчал. Он знал, что эти извинения ничего не изменят. Что через день, через два, через неделю всё повторится. Знал — и всё равно почувствовал, как в груди теплеет. Проклятая, идиотская надежда. Как он ненавидел её. Как он не мог от неё избавиться. — Спасибо, — сказал он тихо. — Очки красивые. — Я знаю, что тебе одиноко, — продолжил Михаил. — Я знаю, что ты скучаешь по дому. По друзьям. По... по тому, что было. Но того, что было, больше нет. И не будет. Нужно жить тем, что есть. — Я пытаюсь, — ответил Александр. — Честно, пытаюсь. Но у меня не получается. Я не такой сильный, как ты. Я не могу просто взять и забыть. — А ты не забывай, — неожиданно сказал Михаил. — Помни. Но не живи прошлым. Прошлое — оно как якорь. Тянет на дно. Александр сел на постели. Очки легли на тумбочку, шарф — на колени. Он смотрел на Михаила и думал: «Где ты? Где ты настоящий? Ты же где-то там, внутри? Ты же не можешь просто исчезнуть?» — Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он вдруг. Михаил вздрогнул. Видимо, не ожидал вопроса. — Помню, — сказал он после паузы. — Ты был такой мелкий и влюблённый. Такой открытый. Я подумал: «За что мне это счастье? ». — А я подумал: «Он тёплый. Как солнце. Такой сильный и смелый! ». Ты был единственным, кто сторонился меня. Все остальные... они смотрели на столицу, на имперский город, на парадный фасад. А ты смотрел на меня. — Я и сейчас смотрю на тебя, — сказал Михаил. — Нет, — Александр обречённо покачал головой. — Сейчас ты смотришь сквозь меня. Или на кого-то другого. Ты видишь не меня, а... я не знаю. Врага. Обузу. Что-то, что тебе мешает. — Ты мне не мешаешь. — Тогда почему? Почему ты так со мной? Михаил долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. Спина была напряжена, словно он держал на плечах невидимый груз. — Потому что я слабый, — сказал он наконец. — Ты думаешь, я сильный? Нет. Я слабый. Я не справляюсь. Страна, власть, ответственность — это всё давит, давит, давит. Я не могу показать слабость там, наверху. А здесь... здесь ты. Ты — единственный, кто видит меня настоящего. И я срываюсь на тебе. Потому что больше не на ком. — Это неправильно. — Я знаю. Но я не могу иначе. Пока не могу. Он повернулся. Красные глаза блестели — не злобой, а чем-то другим. Может быть, болью. Может быть, отчаянием. — Я пытаюсь, Саша. Честно, пытаюсь. Но внутри меня словно кто-то чужой. Он кричит, он требует, он не даёт мне покоя. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Александр встал. Подошёл к Михаилу. Осторожно, словно к дикому зверю, который может укусить в любую минуту. Положил ладонь ему на плечо. — Я помогу, — сказал он. — Чем смогу, тем помогу. Только... только, пожалуйста, не делай мне больше больно. Я не железный. Я не каменный, хоть и город. Мне тоже больно. Михаил взглянул на него. Долго, пристально. Потом кивнул. — Я попробую, — сказал он. — Обещать не буду. Но попробую. Это было лучшее, что Александр мог услышать в тот день. Не идеальное. Даже не хорошее. Но хоть что-то. Хоть какой-то проблеск надежды в бесконечной московской зиме.