Одержимость

Два дня Александр прожил в странном, зыбком состоянии между надеждой и страхом. Он отправил письмо утром двадцать пятого ноября — обычным почтовым отправлением, без всяких предосторожностей. Просто опустил конверт в ящик на углу Невского и Литейного, и на мгновение ему показалось, что он сделал что-то правильное. Что-то важное. Что-то, что действительно может изменить ход событий. Но уже к вечеру следующего дня его начало мучить нехорошее предчувствие. Оно поселилось где-то под кожей — тупое, ноющее, неотвязное. Александр пытался отвлечься: читал, перебирал старые фотографии, даже пробовал рисовать — занятие, к которому у него никогда не было особой страсти. Ничего не помогало. «Я зря это сделал, — думал он, лёжа без сна в ночь на двадцать седьмое. — Надо было сначала поговорить с ним. Объяснить. А теперь...» Что будет «теперь», он не знал. Но воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Утро двадцать седьмого ноября выдалось серым и промозглым. С Финского залива дул пронизывающий ветер, и даже толстые стены старого дома не спасали от холода. Александр проснулся рано, около шести, и долго лежал, глядя в потолок. За окном едва брезжил рассвет — бледный, нерешительный, словно само солнце боялось подниматься над городом в такой день. Он встал, умылся ледяной водой (горячую снова отключили — в Ленинграде это случалось всё чаще), сварил себе кофе. Настоящего кофе, кстати, тоже давно не было — приходилось пить какой-то суррогат из цикория и жжёного ячменя, горький и почти безвкусный. Но Александр привык. За последние двадцать лет он ко многому привык. Около девяти утра в дверь позвонили. Звонок был резким, требовательным — не так звонят друзья или соседи. Александр вздрогнул, пролил остатки кофе на скатерть. Сердце забилось часто-часто, где-то в горле. Он знал этот звонок. Слишком хорошо знал. Он медленно, словно во сне, подошёл к двери. Замер на мгновение, прислушиваясь. За дверью было тихо — слишком тихо для обычного посетителя. Но он чувствовал присутствие. Чувствовал каждой клеточкой своего тела — каменного, городского, бессмертного, но всё равно уязвимого. — Открой, — голос Михаила был глухим, словно доносился из-под земли. — Я знаю, что ты там. Александр отпер замок. Дверь распахнулась прежде, чем он успел отступить — Михаил толкнул её с такой силой, что она ударилась о стену, и с полки в прихожей посыпались какие-то безделушки. Он стоял на пороге — огромный, страшный, чужой. Шинель была расстёгнута, несмотря на мороз. Волосы, которые он так и не привёл в порядок за все эти годы, торчали в разные стороны. Красные глаза горели, как два угля, и в них плескалось что-то такое, от чего у Александра похолодело внутри. В одной руке Михаил держал пистолет — старый «наган», который он всегда носил с собой после революции. В другой — смятый листок бумаги. Тот самый листок. — Здравствуй, Саша, — сказал он, и голос его был обманчиво спокоен. Так спокойна бывает вода перед водопадом — за секунду до того, как обрушиться в бездну. — Ты, я смотрю, переписку завёл? — Миша, я всё объясню... — Объяснишь? — Михаил шагнул вперёд, и Александр инстинктивно отступил. — Обязательно объяснишь. Мы теперь много чего будем объяснять. Проходи. Он говорил так, словно это он был хозяином, а Александр — незваным гостем. Захлопнул дверь ногой. Прошёл в гостиную, не разуваясь, оставляя на паркете грязные следы. Александр двинулся за ним — молча, покорно, словно на эшафот. В гостиной Михаил остановился. Обвёл взглядом комнату — книжные полки, старую мебель, фотографию на столе. Крым, 1913 год. На мгновение его лицо дрогнуло, но лишь на мгновение. Потом он швырнул скомканное письмо на пол. — Читай, — приказал он. — Вслух. — Миша... — Читай, я сказал! Александр наклонился, поднял письмо. Руки дрожали так, что он едва мог развернуть бумагу. Буквы плыли перед глазами — даже в очках. Но он знал текст наизусть. Каждое слово. Каждую запятую. — «Дорогой Вэйно...» — начал он, и голос его прервался. — Громче. — «Дорогой Вэйно. Я знаю, мы не общались много лет...» — он читал, а Михаил стоял и слушал, скрестив руки на груди. Пистолет он положил на стол — так, чтобы Александр видел его каждую секунду. — «Я пишу тебе, потому что не могу молчать. Война — она стоит у порога. Я чувствую её каждой своей улицей, каждым мостом, каждым нервом...» — Красиво пишешь, — перебил Михаил. — Прямо поэт. Пушкин, мать твою. Только вот беда — Пушкин наш, русский, а ты кому пишешь? Врагу. Финну. Тому, кто через неделю будет стрелять в наших солдат. — Он не враг, — прошептал Александр. — Он мой друг. — Что? — Вэйно — мой друг. Мы знакомы сто лет. Мы ближайшие соседи. Он не хочет войны так же, как и я. Я просто хотел... — Ты хотел! — Михаил сорвался на крик. — Ты хотел! А кто ты такой, чтобы хотеть?! Ты — никто! Ты — пережиток! Ты — старая имперская столица, которая теперь называется чужим именем и стоит на чужих костях! Твоё дело — подчиняться и молчать! А ты что делаешь? Ты ведёшь переговоры за моей спиной! Ты ищешь мира с врагом! Ты предаёшь страну! — Я предаю войну! — Александр впервые за долгое время повысил голос. — Я предаю смерть! Я не хочу, чтобы гибли люди — ни наши, ни финны! Ты понимаешь это?! Ты вообще ещё понимаешь что-нибудь, кроме своих докладов и директив?! Он осёкся. Поздно. Слова вырвались — и теперь летели, как камень, брошенный в стеклянный дом. Михаил смотрел на него, и в красных глазах медленно разгоралось пламя. Не то пламя, которое греет. То, которое испепеляет. — Значит, вот как, — сказал он тихо. — Значит, я уже ничего не понимаю. Значит, я — бездушный чиновник. Значит, ты — лучше меня. Умнее. Человечнее. — Я этого не говорил. — А и не надо. Я сам всё понял. Он подошёл ближе. Александр отступил — раз, другой, третий, пока не упёрся спиной в стену. Отступать было некуда. Михаил стоял вплотную — высокий, широкоплечий, жаркий, как печь. От него пахло табаком и чем-то металлическим. Может быть, кровью. Может быть, страхом. — Ты думаешь, я не знаю, что такое война? — спросил он, почти не разжимая губ. — Думаешь, я не помню, как гибли люди на моих улицах? В Гражданскую? В интервенцию? Я всё помню. Каждого. Но я понимаю, что без жертв ничего не бывает. Нельзя построить новый мир на пустом месте. Нельзя создать государство, которое будут уважать, если ты готов ползти на брюхе перед каждым соседом. — Я не ползу.. Я ищу диалог. — Диалог? — Михаил горько усмехнулся. — С финнами? С Хельсинки? Ты хоть знаешь, что он про тебя говорит? «Продажная имперская столица». «Прихвостень царизма». Вот что он говорит. А ты ему — письма. Слёзные. Душевные. — Ты лжёшь, — прошептал Александр. — Вэйно не мог такого сказать. — Мог. И сказал. Просто ты не хочешь верить. Ты вообще многому не хочешь верить. Например, тому, что твой друг Костя — убийца. Что он стрелял в детей в том подвале. В детей, Саша. В Татьяну. В Ольгу. В маленького Алексея. — Замолчи. — А что? Неприятно? Не хочешь слышать правду? Твой друг детства — палач. Твой другой друг — враг. И только я — единственный, кто ещё терпит тебя. Кто кормит тебя. Кто даёт тебе крышу над головой. А ты... ты платишь мне за это предательством. — Я не предавал тебя! — Александр почти кричал. — Я люблю тебя! Я всегда тебя любил! Даже сейчас, когда ты... когда ты делаешь всё, чтобы я тебя возненавидел! На мгновение в комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на каминной полке, да как ветер стучит в окно. Михаил смотрел на Александра — странно, пристально, словно видел его впервые. Потом что-то в его лице изменилось. Не смягчилось — нет. Стало ещё страшнее. Потому что ярость сменилась холодным, расчётливым бешенством. — Любишь? — переспросил он. — Ты меня любишь? — Да. — Тогда почему ты делаешь мне больно? — Я?! — Александр не поверил своим ушам. — Это я делаю тебе больно?! — Ты, — Михаил ткнул его пальцем в грудь, и Александр ударился затылком о стену. — Ты — моя слабость. Ты — моё уязвимое место. Каждый раз, когда я думаю о тебе, я теряю концентрацию. Каждый раз, когда я вижу тебя, я вспоминаю, кем был раньше. А я не хочу вспоминать! Мне нельзя вспоминать! Я должен быть сильным! Я должен быть беспощадным! А ты... ты тянешь меня назад. В прошлое. В ту эпоху, которую мы похоронили. — Это не прошлое, — прошептал Александр. — Это мы. Ты и я. Наша жизнь. Наши чувства. Их нельзя похоронить. — Можно. Нужно. Я уже похоронил. Он схватил Александра за плечи. Пальцы впились в тело с такой силой, что даже сквозь ткань рубашки проступили синяки. Александр закусил губу, но не вскрикнул. Научился. За двадцать лет всему научился. — Ты думаешь, мне легко? — продолжал Михаил, и голос его звучал уже не гневно, а как-то затравленно. — Думаешь, я не помню, каким был? Я всё помню. Помню твои глаза. Помню, как ты смеялся. Помню Крым, море, наши дурацкие споры. Я всё помню. Но я не могу себе этого позволить. Я — Москва. Я — столица нового государства. Я не имею права на сантименты. — Имеешь, — сказал Александр. — Ты — живой. Мы все живые. Даже если мы города. Даже если мы не стареем и не умираем от пуль. Мы живые. И мы имеем право на чувства. — Нет. — Имеем. Ты сам сказал мне когда-то. Помнишь? Ты тогда спас меня от расстрельной команды. Ты вытащил меня из того подвала. Ты обещал, что всё будет хорошо. Ты... — Я соврал. Александр замолчал. Это слово ударило больнее, чем любой удар. Больнее, чем пистолет, который всё ещё лежал на столе. Больнее, чем все синяки и ссадины вместе взятые. — Ты не соврал, — прошептал он наконец. — Ты просто забыл. — Я ничего не забыл. — Забыл. Ты забыл, каково это — любить. Ты забыл, каково это — быть счастливым. Ты забыл себя. Михаил отступил на шаг. Его лицо исказилось — словно внутри него боролись два человека. Один — прежний Миша, голубоглазый и нежный. Другой — новый и до боли жестокий. И второй побеждал. Всегда побеждал. — Ну что же ты? — спросил он вдруг, и голос его изменился. Стал ниже, глубже, опаснее. — Ты так хорошо говоришь. Так красиво. Может, и в постели ты так же хорош? — Что?.. — Александр не сразу понял, о чём речь. — Раз ты меня любишь, — Михаил подошёл ближе, и теперь в его взгляде читалось что-то совсем уже тёмное, животное, — докажи. — Миша, прекрати. — Прекратить? А что? Ты же меня любишь. Ты же хочешь, чтобы я был прежним. Так будь со мной прежним. Будь хорошим. Будь послушным. Может, тогда я и подобрею. Рука Михаила легла на плечо Александра. Не ударила — пока. Просто легла. Но тяжесть этой руки была страшнее любого удара, потому что она означала нечто другое. Нечто, чего Александр боялся больше всего. — Нет, — сказал он. — Не так. Пожалуйста, не так. — А как? Ты мне объясни. Ты же у нас умный. Ты же поэт. Ты же письма пишешь через границу. Как надо? С цветами? С конфетами? Стихи тебе почитать? Он резко развернул Александра и прижал лицом к стене. Тот попытался вырваться, но куда там — Михаил был сильнее, всегда был сильнее. Физически, морально, во всём. — Ты хотел внимания? — прошептал Михаил ему на ухо. — Ты хотел, чтобы я приехал? Вот я. Я здесь. Весь твой. На всю ночь. — Пожалуйста, не надо... — Надо, Саша. Надо. Ты сам этого хотел. И началось то, что Александр потом не мог вспоминать без дрожи ещё очень, очень долго. Это было не избиение — хотя и без ударов не обошлось. Это было нечто худшее. Это было насилие — холодное, расчётливое, унизительное. Михаил словно задался целью разрушить в Александре всё, что ещё оставалось человеческого. Растоптать его достоинство. Выжечь его любовь. Превратить её в пепел. В какой-то момент Александр перестал сопротивляться. Просто обмяк, словно тряпичная кукла. Закрыл глаза. Ушёл вглубь себя — туда, где был Крым, и море, и солнце, и две фигуры на фоне волн. Туда, где Михаил ещё был голубоглазым и улыбался. Туда, где ещё не было ни революций, ни расстрелов, ни войны, ни предательства. Это был его единственный способ выжить. Единственный способ не сойти с ума. Он вернулся в реальность не скоро. За окном стемнело — значит, прошло несколько часов. Или ему показалось? Время в такие моменты вело себя странно: то растягивалось, как резина, то сжималось в тугой комок. Он лежал на полу. Один. В квартире было тихо, только ветер завывал за окном да потрескивали половицы. Михаил ушёл. Даже не попрощался. Даже не прикрыл дверь. Александр попытался пошевелиться. Тело пронзила боль — тупая, глубокая, разлитая по всему существу. Он с трудом перевернулся на спину, посмотрел в потолок. В трещинах на штукатурке ему чудились какие-то узоры. Лица. Символы. Письмена на давно забытом языке. «Я всё ещё жив, — подумал он. — Почему? Почему я всё ещё жив?» Он не знал ответа. Знал только, что что-то в нём надломилось окончательно. Что-то, что держалось все эти годы — вопреки побоям, вопреки унижениям, вопреки одиночеству. Что-то сломалось сегодня. Бесповоротно. Медленно, очень медленно он сел. Прислонился спиной к стене. Очки валялись рядом — разбитые, с треснувшим стеклом. Он машинально поднял их, повертел в руках. Треснувшее стекло искажало реальность, делило её на фрагменты. Очень подходящая метафора. Он вдруг вспомнил, как Михаил когда-то — сто лет назад, в прошлой жизни — подарил ему первые очки. Купил дефицитный товар из Парижа, специально заказывал у какого-то мастера. Александр тогда страшно смущался — ему казалось, что очки его старят, делают похожим на профессора. А Михаил смеялся и говорил: «Тебе идёт. Ты в них такой серьёзный. Такой умный. Мой ленинградский профессор». Ленинградский. Тогда это слово звучало как шутка. Теперь — как приговор. Александр поднёс ладонь к лицу и только сейчас заметил, что она дрожит. Вся дрожит — от пальцев до плеча. Дрожь была мелкой, противной, неконтролируемой. Он попытался сжать руку в кулак — не получилось. Пальцы не слушались. Словно тело больше не принадлежало ему. Тогда он заплакал. Слёзы пришли не сразу. Сначала было оцепенение — долгое, ватное, бесчувственное. Потом — боль, которая накатывала волнами. А потом — слёзы. Они текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы, капали на разорванную рубашку, на паркет, на осколки разбитых очков. Он плакал долго. Может быть, час. Может быть, два. Он плакал о себе — избитом, униженном, одиноком. Он плакал о Михаиле — потерянном, поглощённом собственной жестокостью. Он плакал о Константине — друге, который стал убийцей. О Вэйно — друге, который стал врагом. О всех, кого он любил и потерял. Он плакал о России — стране, которая съедала своих детей и не замечала этого. О городе, который когда-то был столицей, а теперь стал провинцией. О людях, которые умирали на фронтах, в лагерях, в подвалах. Обо всём. Когда слёзы кончились, он почувствовал странную пустоту. Словно вместе со слезами из него вышло что-то ещё. Какая-то последняя надежда. Какая-то последняя иллюзия. Он поднялся — медленно, держась за стену. Дошёл до ванной. Посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек. Разбитая губа распухла и потемнела. На скуле наливался синяк — багровый, с жёлтыми краями. На шее — следы от пальцев. Под глазом — ещё один синяк, поменьше. Волосы спутаны, в них запеклась кровь. Рубашка порвана на груди. «Вот я какой теперь, — подумал он. — Красивый, правда? Столичный лоск. Имперское величие». Он усмехнулся своему отражению. Усмешка вышла кривой — разбитая губа не слушалась. Потом он долго умывался. Ледяная вода немного привела его в чувство. Смыла кровь, но не смыла воспоминаний. Воспоминания остались — они всегда оставались. Он был городом, а города не умеют забывать. Он вышел из ванной. Прошёл в гостиную. Поднял с пола скомканное письмо. Расправил его. Прочитал — уже не вслух, про себя. «Дорогой Вэйно...» Какая глупость. Какая невероятная, детская, идиотская глупость. Он действительно думал, что что-то может изменить? Что его слово что-то значит? Что дружба, память, любовь — это аргументы в мире, где правят сила и страх? Он сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Письмо лежало на коленях. За окном выла метель — ленинградская и злая.