Одержимость

Михаил помнил двадцатый век отрывками. Это было странное ощущение — словно смотришь старую киноплёнку, где кто-то безжалостно вырезал целые куски. Вот он стоит на трибуне Мавзолея и смотрит на парад физкультурников. Вот подписывает какие-то бумаги в кремлёвском кабинете. Вот едет в бронированном автомобиле по затемнённой военной Москве. А между этими кадрами — пустота. Чёрные провалы, которые не заполнялись никакими усилиями памяти. Он знал, что так бывает. Знал, что его разум, захваченный революционными идеями, работал иначе — жёстко, механически, безжалостно. Та Москва, которая строила метро и сносила храмы, которая отправляла людей в лагеря и праздновала победы, — та Москва была им, но в то же время кем-то другим. Словно в его теле поселился чужак, который говорил его голосом, смотрел его глазами, любил его любовью — но всё делал не так. Неправильно. Жестоко. Когда Советский Союз рухнул, что-то рухнуло и в Михаиле. Это произошло не сразу. Сначала была растерянность — огромная, всепоглощающая, как цунами. Он, который всегда был сердцем империи — сначала Российской, потом Советской — вдруг оказался сердцем чего-то неопределённого. Новой страны, которая ещё не знала, куда ей плыть. Нового строя, который назывался красивым словом «демократия», но на деле обернулся хаосом девяностых. А потом, постепенно, начало возвращаться прошлое. Оно возвращалось не хронологически, а какими-то вспышками. Отдельными образами. Звуками. Запахами. Вот он сидит в кремлёвском кабинете и подписывает приказ о начале войны с Финляндией — и чувствует странное, глухое раздражение, которое не может себе объяснить. Вот он читает сводку о блокаде Ленинграда — и внутри что-то сжимается, хотя умом он понимает, что это стратегическая необходимость. Вот он смотрит на старую фотографию — Крым, 1913 год — и не может вспомнить, почему у него на этой фотографии такое счастливое лицо. Александр был рядом всё это время. Молчаливый, тихий, незаметный. Он словно старался занимать как можно меньше места — привычка, выработанная десятилетиями. Он не напоминал о прошлом, не упрекал, не жаловался. Просто был. Всегда был. И это «всегда» постепенно начинало тревожить Михаила. Почему Саша такой тихий? Почему он вздрагивает от резких звуков? Почему он никогда не смотрит ему в глаза дольше нескольких секунд? Почему, когда Михаил — случайно, невзначай — кладёт руку ему на плечо, тот замирает, словно ожидая удара? Михаил не помнил. Провалы в памяти бесили его. Он пытался восстановить хронологию — расспрашивал, читал дневники, просматривал архивы. Но архивы молчали. Дневники были пусты. А Саша... Саша на все вопросы отвечал одно и то же: — Всё хорошо, Миша. Не думай об этом. Это было давно. Но «хорошо» явно не было. И «давно» было не таким уж давним — для тех, кто живёт веками. Однажды ночью — это случилось в середине двухтысячных, когда они наконец-то снова стали жить вместе, в просторной квартире на Чистых прудах — Михаил впервые услышал, как Саша плачет во сне. Это было тихо, почти незаметно. Сначала — только сбивчивое дыхание, которое вырвало Михаила из дрёмы. Он приподнялся на локте, прислушался. Саша лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, и плечи его мелко дрожали. — Саша? — позвал Михаил шёпотом. — Саша, ты что? Ответа не было. Только тихий, сдавленный стон. А потом — всхлип. Один. Второй. Третий. — Саша! — Михаил осторожно тронул его за плечо. Тот дёрнулся так резко, словно его ударило током. — Не надо! — крик был громким, отчаянным, каким-то нечеловеческим. — Пожалуйста, не надо... Не трогай меня... Я всё исправлю... Я буду правильным... Только не надо больше... Михаил отдёрнул руку, словно обжёгшись. Сердце заколотилось где-то в горле. Он смотрел, как Александр мечется по постели, не просыпаясь, а лишь глубже погружаясь в свой кошмар, и чувствовал себя совершенно беспомощным. — Саша! Проснись! Это сон! Это просто сон! Александр распахнул глаза. В первое мгновение он, кажется, не понимал, где находится. Смотрел на Михаила — и не видел его. Смотрел сквозь, в какое-то другое время, в какую-то другую реальность. В красных глазах напротив он искал голубые — те самые, которые когда-то смотрели на него с нежностью. И не находил. — Саша, ты меня слышишь? Это я. Миша. Мы дома. Всё хорошо. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем взгляд Александра сфокусировался. Он моргнул. Потом ещё раз. Потом перевёл взгляд на лицо Михаила — и вдруг отпрянул, вжался в изголовье кровати, подтянув колени к груди. — Прости, — выдохнул он. — Прости, я не хотел тебя разбудить. — Саша... — Со мной всё в порядке. Это просто сон. Просто дурацкий сон. Спи, Миша. Уже поздно. Он говорил быстро, сбивчиво, словно пытался заговорить зубы — и себе, и Михаилу. Но голос дрожал, а в глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Михаил сел на постели. Включил ночник — мягкий, приглушённый свет разлился по спальне. Теперь он видел лицо Александра отчётливо: бледное, испуганное, с залёгшими под глазами тенями. И ссадины. Маленькая, почти незаметная — на нижней губе. Откуда? Может, прикусил во сне? А может... — Что тебе снилось? — спросил он. — Ничего. Не важно. — Саша, я же вижу. Ты плакал. Ты кричал. Ты просил, чтобы тебя не трогали. Что тебе снилось? Александр молчал. Отвернулся к окну, за которым мерцали огни ночной Москвы. Молчание затягивалось, становилось почти невыносимым. — Это связано со мной? — спросил Михаил. И по тому, как дрогнули плечи Александра, он понял ответ. — Расскажи мне, — попросил он. — Пожалуйста. Что я делал? Что я... что я с тобой делал? — Ты не помнишь? — голос Александра был глухим. — Нет. Честно, нет. Я помню только обрывки. Отдельные моменты. Я помню, что приехал к тебе тогда, в Ленинград. Помню, что мы поссорились. Помню, что ты написал письмо Вэйно. А дальше — пустота. Только гнев. Только красный туман. Что было потом, Саша? Александр закрыл глаза. Одно дело — хранить эту тайну десятилетиями. Другое — рассказать её сейчас, ночью, в их общей спальне, человеку, который стал причиной всех его страданий. Человеку, который этого даже не помнит. — Ты меня избил, — сказал он наконец, и каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Ты приехал ко мне с пистолетом и моим письмом в руке. Ты кричал, что я предатель. Ты... — он запнулся, набрал в грудь воздуха. — Ты ударил меня по лицу. Разбил очки. Прижал к стене. Сказал, что я никто. Что я — пережиток. Что моё дело — подчиняться и молчать. Михаил слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё бледнее. — А потом... — Александр говорил всё тише. — Потом ты сказал, что убить меня — слишком просто. И начал... Ты... — Что? — голос Михаила сорвался на шёпот. — Что я начал? — Ты сделал мне больно, Миша. Очень больно. Не только физически. Ты... — слёзы потекли по щекам, и он больше не пытался их сдерживать. — Ты меня унизил. Ты растоптал меня. Ты... ты насиловал меня. Прямо там, на полу, в моей квартире. Пока я плакал и просил тебя остановиться. А ты не остановился. В комнате повисла тишина — такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Где-то вдалеке проехала машина. Где-то в соседней квартире работал телевизор — слышался приглушённый смех из какого-то ночного шоу. А здесь, в спальне, рушился мир. — Я не помню, — сказал Михаил одними губами. — Господи, Саша, я не помню. — А я помню, — ответил Александр. — Я помню всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждое слово. Я не могу забыть. Я пытался — не получается. Я не умею забывать. — Саша... — Михаил протянул руку, но Александр отшатнулся. — Не трогай меня. Пожалуйста, не сейчас. Я знаю, ты не тот. Я знаю, ты изменился. Я знаю, что та Москва — она была не совсем тобой. Но я всё равно боюсь. Я боюсь тебя, Миша. Каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я жду удара. Каждый раз, когда ты повышаешь голос, я сжимаюсь в комок. Это сильнее меня. Это... — он всхлипнул. — Это никогда не пройдёт. Михаил сидел неподвижно. Он смотрел на свои руки — большие, сильные, способные и на ласку, и на жестокость, — и видел их будто впервые. Этими руками он когда-то гладил Сашу по волосам в Александровском дворце, в ту страшную ночь Кровавого воскресенья. Этими руками он вытаскивал его из подвала Ипатьевского дома. Этими же руками он... Он зажмурился, пытаясь отогнать видение. Но оно не уходило. — Я этого не помню, — повторил он. — Это не оправдание. Просто... я хочу, чтобы ты знал. Та Москва — она была не мной. Она была кем-то, кто захватил моё тело, мои мысли, мои чувства. Я даже не знаю, как это объяснить. — Революция, — тихо сказал Александр. — Революционные идеи. Они захватили тебя. Изменили. Сделали другим. — Да. Но я не хочу этим оправдываться. Я знаю, что виноват. Даже если не помню. Даже если это был «не я». Это всё равно был я. Мои руки. Мой голос. Мои слова. И я... я не знаю, как мне с этим жить. Он замолчал. Александр тоже молчал. Тишина в комнате была наполнена тем, что не высказать словами, — десятилетиями боли, одиночества, страха. И любви. Той самой, которая никуда не делась, несмотря ни на что. — За что ты меня любишь? — спросил вдруг Михаил. — После всего, что я сделал... За что? Александр поднял на него глаза. Пыльно-серые, заплаканные, но в то же время удивительно ясные. — Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, за что. Я просто люблю. Я всегда тебя любил. Даже тогда, в той квартире, после всего... Я лежал на полу и думал о том, что всё равно тебя люблю. И ненавидел себя за это. Так ненавидел, что хотел умереть. — Саша... — Я не мог разлюбить тебя. Я пытался — не получилось. Понимаешь? Это сильнее меня. Ты — моя Москва. Ты — моё сердце. Даже когда ты разбивал мне сердце, оно всё равно продолжало биться для тебя. Михаил закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули — впервые за долгие, очень долгие годы. Александр смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Москва плакал. Сухо, беззвучно, одними плечами, но плакал. — Я не знал, — прошептал он сквозь ладони. — Клянусь тебе, я не знал. Я думал... я думал, это просто ссоры. Просто сложные отношения. Я не знал, что всё было настолько... — Ты не знал, — согласился Александр. — И поэтому я не виню тебя. Вернее, виню. Но не того тебя, который сейчас здесь. А того — чужого, который жил в тебе семьдесят лет. — Он ушёл? — спросил Михаил, поднимая голову. — Тот... он ушёл? — Да, но..— ответил Александр. — Иногда мне кажется, что он ещё прячется где-то глубоко. В твоём голосе, когда ты злишься. В твоих жестах, когда ты устал. Но он больше не главный. Главный — ты. Они сидели на постели — двое переживших войны, революции, распады и возрождения. За окном медленно светало. Москва — город, не человек — просыпалась, начинала свой обычный гул. А в спальне на Чистых прудах два человека — пытались заново научиться доверять друг другу. — Я больше никогда не причиню тебе боль, — сказал Михаил. — Никогда. Слышишь? Если тот... если он попробует вернуться, я не дам. Я справлюсь. Я выжгу его из себя, если понадобится. — Не надо выжигать, — покачал головой Александр. — Просто будь собой. Настоящим. Тем, кого я встретил двести лет назад. Тем, у кого были голубые глаза и тёплые руки. Тем, кто согревал меня в самые холодные зимы. Михаил осторожно — очень осторожно — протянул руку и коснулся щеки Александра. На этот раз тот не отшатнулся. Только вздрогнул — привычка, которую не вытравить, — но остался на месте. — Можно? — спросил Михаил. Александр кивнул. И тогда Михаил обнял его — бережно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку. Прижал к себе. Уткнулся лицом в спутанные после сна волосы. Вдохнул запах — тот самый, петербургский, с нотками невской воды и осенних листьев. — Я люблю тебя, — сказал он. — Мне жаль, что я говорил это так редко. Мне жаль, что я забыл, как это — любить. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через всё это в одиночку. — Я не был один, — ответил Александр. — Ты был со мной. Даже когда был чужим, даже когда делал мне больно — ты был со мной. А больше мне никто не был нужен. — Это неправильно. — Это любовь. Она вообще редко бывает правильной. Так они сидели до рассвета. Два города, два человека, две искалеченные души, которые пытались исцелиться. И пусть исцеление шло медленно — слишком медленно, по мнению Михаила, — оно всё-таки шло. Потому что Александр учился не вздрагивать от прикосновений. А Михаил учился помнить. И прощать себя — что было, пожалуй, самым трудным.