Глава 3
8 июля 2026 г., 15:00
Дань Хэн ввалился внутрь так, будто за ним гнались все фурии сразу. Пакет с шорохом коснулся пола, и студент издал звук, средний между стоном облегчения и восторженным выдохом. В закрытом пространстве дома его голос зазвучал слишком громко, чересчур живо для этого склепа из белого камня. Ренос молча привалился спиной к двери, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим стихийным бедствием.
Дань Хэн, не теряя времени, принялся вываливать содержимое пакета прямо на обеденный стол. Он что-то быстро и сбивчиво тараторил — кажется, это был турецкий, перемешанный с чем-то еще более мягким и певучим. Ренос только бровь приподнял, глядя на гору пластика и ярких этикеток.
Опомнившись, Дань Хэн замер, глядя на непроницаемое лицо хозяина.
— Ах да... точно, — пробормотал он и, лихорадочно потыкав в экран телефона, протянул его Реносу.
Переводчик бесстрастно выдал на греческом: «Я буду очень тихим. Я могу платить. Я могу убирать и помогать. Это продукты для тебя, в благодарность. Пожалуйста, не выгоняй меня».
Ренос медленно подошел к столу. Он не смотрел на телефон. Его взгляд был прикован к овощам. Он протянул руку, взял один из ярко-красных, идеально круглых помидоров, поднес к самому носу и глубоко вдохнул. Затем он так же скептически осмотрел апельсины в сетке.
— Supermarket? — коротко спросил он, глядя Дань Хэну прямо в глаза.
— Ne! — гордо кивнул тот, сияя от радости, что смог угодить. — Supermarket!
Но радость прожила недолго. Ренос не улыбнулся. Он со стуком положил помидор обратно и как-то странно, почти сочувственно, выдохнул. Мужчина кивнул в сторону задней двери, которая была скрыта в тени коридора, и жестом велел Дань Хэну следовать за ним.
Они вышли на небольшую террасу, и Дань Хэн застыл, чувствуя, как у него горят уши. Там, за домом, в лунном свете раскинулся настоящий рай. Это был оазис, отвоеванный у скал. Тяжелые ветви лимонов и апельсинов гнулись под весом плодов, которые пахли так, что супермаркету и не снилось. Грядки с томатами, кусты перца и ароматные травы дышали свежестью и настоящей, живой землей.
Дань Хэн медленно опустил голову. Весь его «вклад» в хозяйство теперь казался ему нелепой попыткой принести песок в пустыню.
— Signomi... — тихо произнес он в свои кроссовки. — Я не знал.
Он ожидал колкости или того, что его сейчас всё-таки выставят, но почувствовал на плече тяжелую, горячую ладонь. Ренос коротко, но веско хлопнул его, и в этом жесте было что-то вроде: «Ладно, малый, проехали. Спасибо за старание».
Они вернулись в дом. Ренос снял с крючка у входа огромное, жесткое серое полотенце и буквально впихнул его Дань Хэну в руки, выразительно кивая на ванную.
— No, no! — Дань Хэн замахал руками, отступая к своему рюкзаку. — У меня есть своё!
Он быстро расстегнул замок и вытянул из недр рюкзака настоящее турецкое банное полотенце — тонкое, но плотное, с характерным узором и бахромой, пахнущее домом и качественным хлопком. Ренос замер с вытянутой рукой, глядя то на свое серое полотенце, то на этот шедевр текстильной промышленности в руках студента.
В глазах грека на мгновение отразилось нечто вроде искреннего изумления. Он явно задавался вопросом, что еще этот странный парень прячет в своем рюкзаке — может, там и переносной хаммам завалялся? Ренос закатил глаза и возвел их к потолку, словно безмолвно прося богов Олимпа дать ему терпения и, самое главное, тишины.
Он указал пальцем на дверь ванной, а затем на свои губы, призывая к молчанию.
— Иди уже, — буркнул он.
Дань Хэн, прижав свое полотенце к груди, послушно попятился к ванной, стараясь не производить лишнего шума. Ренос остался один на кухне. Он стоял перед горой продуктов из супермаркета и с каким-то странным, почти забытым чувством начал расставлять их по полкам, стараясь не думать о том, что завтра на завтрак ему, видимо, придется есть пластмассовые помидоры, просто чтобы не обидеть этого непутевого филолога.
Ванная комната Реноса напоминала не современный санузел, а фрагмент декораций к историческому фильму, причём в самом лучшем смысле. Стены были выложены грубым, пористым известняком, а вместо стандартной акриловой чаши в полу было выдолблено глубокое каменное ложе, напоминающее античную купель. Тяжелые медные краны, покрытые зеленоватой патиной, выглядели так, будто их отливали ещё при первых византийцах. Дань Хэн замер на пороге, заворожённо разглядывая игру света на мокром камне. Здесь не было кафеля или зеркал в пластиковых рамах — только тишина, запах сырого камня и ощущение, что время в этом помещении просто застряло в горловине веков.
Он начал раздеваться быстро, почти лихорадочно. Пыльная, просоленная футболка и джинсы упали бесформенной кучей на холодный пол. Предвкушая, как горячие струи расслабят затекшие мышцы, Дань Хэн открыл кран и, не раздумывая, шагнул прямо в каменную чашу, погружаясь по самую грудь.
— Угх-х-х!.. — звук, который он издал, был больше похож на сдавленный скулёж раненого зверька.
Вода не просто была прохладной. Она была ледяной, родниковой, будто её качали прямиком из сердца подземного ледника. Тысячи невидимых игл одновременно вонзились в кожу. Дань Хэн судорожно схватился за края купели, его зубы мгновенно начали выбивать чечётку, а в глазах потемнело от резкого спазма. Он хотел закричать, выскочить наружу, но вовремя вспомнил суровое лицо Реноса и его призыв к тишине. Обещание быть «тихим как тень» сейчас казалось самым сложным испытанием в жизни.
Задыхаясь и едва сдерживая дрожь, он начал мыться в бешеном темпе. Это был не расслабляющий ритуал хаммама, к которому он привык с детства, где пар обволакивает, как теплое одеяло. Это было больше похожим на шоковую терапию. Мыло едва мылилось в ледяной воде, а кожа под пальцами стала пунцовой. Зато сонливость и усталость смыло мгновенно — мозг работал так четко, будто Дань Хэн только что выпил литр самого крепкого турецкого кофе.
Выбравшись из каменной ловушки, он почувствовал, как воздух в комнате — до этого казавшийся прохладным — обдал его почти тропическим теплом. Дань Хэн наспех обмотался своим роскошным, пушистым полотенцем, которое на фоне этого сурового камня выглядело как инородный предмет из параллельной вселенной. Он вытерся так яростно, что кожа запылала, и быстро натянул свежую футболку.
Когда парень вышел в общую комнату, то изо всех сил старался «держать лицо». Он шел ровно, расправив плечи, пытаясь изобразить полное умиротворение и достоинство, хотя кончики его ушей были ярко-малиновыми, а по спине всё ещё бегали мурашки.
Ренос стоял у стола, доедая какой-то фрукт. Он оглянулся через плечо, и его взгляд задержался на Дань Хэне. С волос студента на пол скатывались ледяные капли, а сам он мелко, почти незаметно вибрировал всем телом, пытаясь скрыть озноб.
Мужчина замер, оценивая масштаб этой немой трагедии. А потом его грудь содрогнулась. Ренос издал короткий, хриплый смешок — звук, который больше походил на кашель старого мотора, но в нем слышалось искреннее, грубое веселье. Он тут же отвернулся, прикрыв рот широкой, мозолистой ладонью, но плечи его продолжали подрагивать.
— Pagomeno, a? — не оборачиваясь, бросил он. — Холодно, да?
Дань Хэн только плотнее сжал челюсти, чтобы не лязгнуть зубами.
— Вода... просто прекрасная, — выдавил Дань Хэн, стараясь, чтобы его голос не сорвался на предательское дребезжание. — Всё супер. Очень... бодрит.
Он даже попытался изобразить ослепительную улыбку, хотя мышцы лица едва слушались. Ренос, всё еще прижимая ладонь к губам, лишь качнул головой, в его глазах плясали смешинки. Он отступил в сторону, когда Дань Хэн, завернутый в свое полотенце, как в тогу, гордо прошествовал к кухонному столу.
Парень начал методично выуживать овощи. Ему нужно было чем-то занять руки, которые всё еще мелко дрожали от пережитого температурного шока. Он взял нож — тяжелый, с костяной ручкой — и принялся резать огурцы. Нож глухо стучал по деревянной доске, и каждый этот «тук» отдавался в ушах Дань Хэна как напоминание о его нелепости. «Филолог, бродяга, сизиф с помидорами», — мрачно думал он, кромсая овощи на неровные куски.
Ренос наблюдал за этим со стороны, прислонившись к дверному косяку. Его забавляло всё: и то, как студент упорно делает вид, что ему не холодно, и то, как он варварски обходится с продуктами.
Внезапно в спину Дань Хэна прилетело что-то тяжелое и колючее. Шерстяное покрывало — то, грубое и пахнущее овечьей шерстью — накрыло его плечи с точностью снайперского выстрела. Дань Хэн вздрогнул, но тепло моментально начало просачиваться сквозь ткань, утихомиривая дрожь.
Прежде чем он успел поблагодарить, Ренос бесцеремонно отодвинул его плечом в сторону.
— Фиге, — буркнул грек, что явно означало «уйди».
Мужчина перехватил нож. Его движения были скупыми и точными. За пару минут неровные огрызки превратились в аккуратные ломтики. Ренос достал из шкафчика жестяную банку с маслом, которое пахло так густо и солнечно, что у Дань Хэна снова заурчало в животе. Крупная морская соль, щепотка сушеного орегано, пара каперсов, которые Дань Хэн даже не заметил в углу — и вот перед студентом уже стояла тарелка, которая выглядела как шедевр из кулинарного журнала.
Дань Хэн замер, кутаясь в покрывало.
— А ты? — спросил он, подняв взгляд на Реноса. — Ты не будешь?
Ренос молча протянул руку к столу, взял смартфон Дань Хэна и, уже увереннее ткнув в иконку микрофона, что-то наговорил. Переводчик отозвался сухим механическим голосом: «Я не ем на ночь. Это вредно для сна. Я нормально питаюсь несколько раз в течение дня. Ешь сам, пока не остыло. Точнее... пока не завяло».
Мужчина вернул телефон, бросил короткий взгляд на Дань Хэна — в этот раз почти без насмешки, скорее с какой-то суровой заботой — и вышел из кухни, оставив парня наедине с салатом и тиканьем старых часов на стене.
Дань Хэн взял вилку. Салат был невероятным. Намного лучше того, что он ел в городе. Может быть, дело было в масле, а может — в колючем шерстяном одеяле, которое грело его лучше, чем любое солнце Крита. Он жевал, глядя в окно, где за стеклом бушевала черная греческая ночь, и впервые подумал, что тройка в зачетке — это, пожалуй, не самая большая беда в его жизни.
Студент доел последний кусочек хлеба, аккуратно вытер тарелку и, стараясь не производить лишнего шума, сполоснул её под краном. В доме воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только в старых зданиях с толстыми стенами: внешний мир с его суетой и жарой словно перестал существовать, оставив лишь это маленькое пространство, пропитанное запахом сухих трав.
Он вернулся к своей кушетке и забрался под шерстяное покрывало, которое Ренос так вовремя ему отдал. Оно было невероятно колючим, почти кусачим, но это была честная, живая теплота, которая моментально разогнала остатки ледяного оцепенения. Дань Хэн укрылся до самого подбородка, чувствуя, как кожа покалывает от грубой шерсти, и это раздражение парадоксальным образом успокаивало, возвращая чувство реальности.
Парень лежал в темноте, слушая, как где-то за стеной мерно ворочается Ренос, и рассматривал тени на потолке. Мысли текли лениво и плавно. Ему до смерти хотелось увидеть тот райский огород при свете дня; в лунном сиянии деревья казались серебряными призраками, но под солнцем они наверняка вспыхнут золотом и зеленью. Он пообещал себе, что завтра обязательно проснется вовремя. Больше никаких провалов в сон до обеда — он покажет этому угрюмому греку, что может быть полезным, что он не просто избалованный студент с тяжелым рюкзаком.
Завтра нужно будет написать маме. Рассказать ей о новом знакомом, но так, чтобы она не начала переживать. Наверное, стоит написать, что он нашел себе «наставника по практической жизни», а не просто сурового мужика на краю обрыва.
Книга по философии лежала где-то на дне рюкзака, забытая и больше не пугающая. Здесь, под защитой колючего одеяла, все теории мира казались пустым звуком по сравнению с теплом в животе и крышей над головой. Дань Хэн закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его тяжелой волной. Впервые за долгое время он засыпал с ощущением полной безопасности, баюкаемый мерным рокотом моря, которое теперь казалось не враждебной бездной, а огромным живым существом, охраняющим его покой.
