Тайна тура

Тур закончен — бой часов в отеле «Кёнигсхоф» отсчитывает третий час ночи, когда Том влетает в номер, разбивая зеркало в прихожей ударом кулака. Стекло осыпается конфетти, а он уже стоит перед братом, в чёрных джинсах, с белёсыми волосами, прилипшими к вискам — зверь, загнанный в угол собственной славой. Его правая рука кровоточит, но он не замечает, только смотрит на Билла, сидящего на краю кровати с гитарой — без струн, беззвучной, как их секрет, который уже пятый год душит обоих. — Они знают, — Том срывает с шеи намокший от пота платок. — Этот ублюдок из Bravo снова поднял тему. «Ваша близость выглядит неестественной, мистер Каулитц». Неестественной, блядь. Билл молчит. Его пальцы касаются пустого места под ладами — там, где когда-то звенела струна «соль», лопнувшая во время их первой ссоры в 2007-м. Он поднимает взгляд — в его глазах небо, пасмурное, северное, готовое разразиться ливнем. — А что естественно? — голос Билла низкий, с хрипотцой от выпитого на бэкстейдже виски. — Для нас? Когда ты трахал ту рыжую из гримёрки, ты чувствовал себя естественно? Вопрос повисает между ними, как мокрая простыня на верёвке — тяжёлый, холодный, просвечивающий насквозь. Том делает шаг вперёд, оставляя на паркете тёмные капли. Близко. Так близко, что слышно, как воздух в лёгких брата пахнет мятой и дымом. — Она не пахла тобой, — шепчет Том, касаясь окровавленными костяшками щеки Билла. — Никто не пахнет. Ты щипаешь меня под столом на интервью, трёшься ногой о мою лодыжку, когда Георг выходит на рифф — ты думаешь, Густав не видит? Он видит, брат. Он всё видит. И молчит. Билл перехватывает его запястье, прижимается губами к порезу — солёный металл, живая медь. На языке остаётся порох и секрет, который они носят под кожей, как татуировку «Made in China» где-то внутри рёбер — дёшево, нелепо, нестерпимо горячо. — Они не поймут, — Билл отпускает руку, но не отстраняется. — Фанаты. Журналюги. Даже Густав, может быть. Только Георг. — Георг, — усмехается Том, но в улыбке нет веселья. — Твой бывший. Он держит нас троих на цепочке, как ключи от номера. Всегда рядом, всегда смотрит, всегда знает, когда я прихожу к тебе в гримёрку после второго энкора. В номере душно. Немецкий август обнимает стены отеля влажными пальцами, и где-то за окном гудит грузовик, увозящий декорации — тур живёт, дышит, пожирает их изнутри. А они стоят друг напротив друга — два человека, сросшиеся в утробе, разорванные сценой, склеенные тайной, о которой молчат даже в темноте, когда Билл целует Тома в ключицу, когда чья-то рука спускается ниже резинки трусов, когда стон гаснет в мокром поцелуе, а утром всё начинается заново — с кофе, с улыбок, с лжи.Кровь на струнах Билл отводит взгляд первым — всегда так, когда правда становится слишком осязаемой, когда её можно пощупать пальцами, как эту липкую кровь на его губах. Он откладывает гитару на пол, и та издаёт глухой звук — без струн она всего лишь дерево, всего лишь труп того, чем была когда-то. — Георг знает, потому что Георг был там, — Билл расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, и Том видит синяк — свежий, размером с большой палец, прямо над ключицей. — Вчера. После Дюссельдорфа. Он пришёл сказать, что уходит из группы. Том застывает. Даже кровь перестаёт капать на паркет — будто время споткнулось о порог и упало лицом вниз. — Что значит «уходит»? — То и значит, — Билл закусывает губу, и на ней лопается старая ранка — та же, что он разбил о зуб Тома прошлой зимой в Лейпциге, когда они дрались в снегу, а потом трахались в машине, пока охранник курил в десяти метрах и делал вид, что ничего не слышит. — Ему надоело. Надоело смотреть, как я смотрю на тебя. Как ты смотришь на меня, когда думаешь, что никто не видит. Он сказал: «Вы пожираете друг друга, а я просто стою рядом и жду, когда вы дожрёте и вспомните, что я тоже человек». Том садится на пол. Прямо здесь, среди осколков зеркала, которые впиваются в джинсы, и не чувствует ничего — только пустоту под рёбрами, как будто кто-то вынул все внутренности и забыл положить обратно. — А ты что сказал? — Я сказал, — Билл сползает с кровати, садится напротив, их колени соприкасаются, и через джинсы Том чувствует жар его тела, — что если он уйдёт, я уйду с ним. Тишина. Такая густая, что её можно резать ножом — тем самым, которым они вскрывают коробки с мерчем после концертов. Том смотрит на брата, и в его глазах — всё: Берлин, 2005-й, первая репетиция в подвале, запах пота и дешёвого пива; первая ссора, когда Билл разбил ему нос случайно локтем; первый раз, когда они поцеловались — пьяные, в гримёрке после тринадцатого концерта тура, когда казалось, что мир рушится, а на самом деле он только начинал рушиться. — Ты бы ушёл, — голос Тома звучит не как вопрос. Как утверждение. Как нож, воткнутый в собственное горло. — Я бы умер там, где ты меня оставишь, — Билл протягивает руку и касается его щеки — там, где ещё не высохла кровь от разбитого зеркала. — Но ты меня нигде не оставляешь. Ты держишь меня так крепко, что у меня синяки на душе. Том закрывает глаза. В темноте под веками — вспышки софитов, крики фанатов, запах травы и пота, и везде — везде — этот человек, который сидит сейчас напротив, который дышит тем же воздухом, который носит ту же кровь в жилах, но при этом умудряется быть самым чужим, самым недосягаемым, самым запретным плодом, который Том никогда не сможет сорвать до конца. Он открывает глаза и тянется к Биллу — медленно, так медленно, что тот успевает прочитать по губам всё, что будет сказано после, до того, как слова успевают родиться. Их лбы соприкасаются, и в этой точке соприкосновения — весь мир, вся музыка, вся ложь, которую они рассказывают друг другу каждую ночь перед сном. — Тогда пусть уходит, — шепчет Том, и его дыхание смешивается с дыханием брата. — Мы справимся вдвоём. Как всегда. Как в самом начале. Билл качает головой — едва заметно, но достаточно, чтобы Том почувствовал движение волос на своей коже. — Нет. Не справимся. Потому что когда мы вдвоём — мы уничтожаем всё вокруг. Мы — огонь, которому нужен воздух, чтобы гореть. Без воздуха мы задохнёмся. Он отстраняется, встаёт, подходит к разбитому зеркалу и смотрит на своё отражение — разорванное на сотни кусков, каждый из которых показывает разного Билла: в одном он ребёнок, в другом — старик, в третьем — тот, кого Том никогда не видел, но всегда боялся. — Завтра мы скажем Густаву. Всё. Без цензуры. Том поднимается, подходит сзади, кладёт руки на плечи брата, и их отражения в осколках встречаются — разбитые, искажённые, но всё ещё узнаваемые. — А потом? Билл смотрит на него через стеклянную трещину, и в его глазах — горизонт, который они никогда не пересекут, но будут пытаться вечно. — А потом мы решим, кто из нас достаточно смел, чтобы разбить не зеркало, а правду.