Тайна тура

Густав вылетает из комнаты, как проклятие из бутылки — оставляя после себя запах серы и предательства. Дверь захлопывается, и дребезжание стекла в рамах становится похоронным звоном по старой жизни. Билл разворачивается к Тому резко, хищно, и его пальцы впиваются в плечи брата с силой, оставляющей синяки ещё до того, как они успеют расцвести. Дыхание Тома смешивается с его дыханием — два пожара, которые питают друг друга, сжигая кислород до углей. — Ты правда думаешь, что мы сможем уйти? — голос Билла хрипит, как старый проигрыватель, игла которого застряла на разбитой пластинке. — Мы уже ушли, — Том кладёт ладонь ему на затылок, пальцы зарываются в волосы, пахнущие дымом и чем-то сладким — может быть, жизнью, которую они больше никогда не узнают. — Осталось только тело. Билл смеётся в горло брата — влажно, горячо, с привкусом соли. Его руки скользят под футболку Тома, и подушечки пальцев считают каждое ребро, каждый шрам, каждую отметину, которую они оставили друг на друге не ножами, а словами. — Тогда убей меня, — шепчет Билл, и в его глазах нет мольбы — только чёрная, ненасытная жажда. — Убей меня здесь, на этом полу, пока я ещё верю, что ты можешь быть моим до конца. Том толкает его к стене — разбитая гитара под ногами хрустит, как кости. Он прижимается бедром к бедру брата, чувствуя, как дрожит его тело, как вены вздуваются на шее от напряжения. — Нет, — Том проводит языком по линии его челюсти, от уха до подбородка, медленно, словно пробуя на вкус саму суть безумия. — Я хочу, чтобы ты жил. Жил и знал, что каждое утро будешь просыпаться рядом с тем, кого мир назвал бы проклятием. Билл стонет, запрокидывая голову, открывая горло как жертвенный алтарь. Том кусает его за ключицу — не сильно, но так, что остаётся след, метка, клеймо владельца. — Тогда докажи, — выдыхает Билл, и его пальцы уже расстёгивают пуговицы на рубашке Тома, одну за другой, как чётки, как молитву, как богохульство. — Докажи, что ты способен на это. На нас. На всё. Том подхватывает его под бёдра, заставляя обхватить ногами свою талию. Вес Билла — знакомый, как боль в старых шрамах, как вкус крови после разбитых губ. — Смотри на меня, — командует Том, входя в него не телом — взглядом, самым интимным насилием. — Смотри, как я доказываю. И Билл смотрит. Смотрит, как задыхается брат, как его глаза становятся влажными, как в них отражается пламя — воображаемое или настоящее, уже не различить. За окном вспыхивает первый огонь. Они не спят в эту ночь. Билл сидит на полу в гримёрке, прислонившись спиной к дивану, и перебирает струны акустической гитары — звуки рождаются рваные, как дыхание астматика. Том стоит у зеркала, смотрит на своё отражение, но видит только чужое лицо, проступающее сквозь его черты, как фотография, проявленная в неправильном растворе. — Помнишь, как мы впервые поцеловались? — голос Билла звучит так, будто вопрос вырвали из него щипцами. Том не оборачивается. Он проводит пальцем по стеклу, рисуя невидимые иероглифы, которые расшифрует только его брат. — В подвале у родителей. Ты плакал. Я сказал, что это ничего не значит. — Это было ложью, — Билл перестаёт играть, и тишина становится такой плотной, что её можно резать ножом. — Как и всё, что мы говорили потом. Том наконец поворачивается. В свете единственной лампочки его глаза кажутся двумя чёрными дырами, в которых исчезает реальность. — Но не сейчас. Он опускается на колени перед Биллом, берёт гитару и аккуратно откладывает её в сторону. Пальцы Тома находят запястья брата — пульс бьётся под кожей, как птица в клетке, и Том чувствует каждый удар в собственном горле. — Сейчас мы будем честными, — шепчет он, наклоняясь ближе. Билл закрывает глаза, и когда губы Тома касаются его губ, в этом поцелуе нет нежности — есть голод, отчаянный и древний, как первые люди, которые поняли, что одиночество убивает быстрее голода. Том разрывает поцелуй, но остаётся так близко, что его дыхание путается с дыханием брата, как две нити, сплетённые в один узел. — Ты боишься? — спрашивает он. Билл открывает глаза. В них больше нет тьмы — только ясность, прозрачная и опасная, как лёд на весенней реке. — Я боюсь только того, что однажды ты перестанешь быть моим кошмаром, — его рука скользит по щеке Тома, останавливается на шее, где бьётся жила. — И тогда я превращусь в человека, который не заслуживает даже твоей ненависти. Том сжимает зубы так сильно, что челюсть сводит. Он накрывает ладонь Билла своей и прижимает сильнее — пусть чувствует, как кровь толкается под пальцами, как жизнь сопротивляется смерти. — Ты никогда не будешь человеком, — хрипит он. — Ты будешь моим двойником. Моим зеркалом. Моим проклятием. Их лбы соприкасаются, и в этом жесте есть что-то церковное, как молитва, которую произносят только перед концом света. За стеной Густав бросает телефон в стену. Стекло разбивается, но они не слышат — только слышат друг друга, только дышат друг другом, только умирают в каждой секунде, чтобы воскреснуть в следующей. Утром сцена будет покрыта лепестками роз, и на концерте они будут стоять так далеко друг от друга, что никто не догадается: эти двое уже не братья, а два осколка одного зеркала Э, которое больше никогда не соберётся.