Предел прочности

Илья всегда любил Монреаль в декабре. Город был прекрасен. Само Рождество его не особо волновало, но праздничные огни и звуки предновогодних улиц неизменно доставляли удовольствие. Зимой снег делал этот мегаполис мягче, тише и спокойнее. Улицы словно затихали, движение замедлялось, а воздух становился настолько колючим, что обжигал горло при каждом глубоком вдохе. Небо затягивало той особой бледно-серой зимней пеленой, которая делала все вокруг безмятежным и приглушенным. Возможно, это немного напоминало ему о доме. Илья наблюдал за проплывающими пейзажами через окно такси, сложив руки на коленях и изо всех сил стараясь не барабанить пальцами от нетерпения и предвкушения. Он занимался этим годами. Аэропорты, отели, ледовые арены — и везде один и тот же запах. Командные обеды, жесткий график и монотонная рутина сезона, которому абсолютно плевать на твою личную жизнь. Но сейчас он ехал не в отель. Он ехал к Шейну. К его дивану, его кухне, его постели. К странным маленьким привычкам Шейна — вроде этой его манеры бросать ключи в одну и ту же вазочку у двери или расписывать домашние дела на детской магнитной доске на холодильнике, хотя он миллионер и вполне мог бы нанять кого угодно, чтобы всю грязную работу делали за него. Когда машина затормозила у нужного адреса, у Ильи приятно перехватило дыхание. Он расплатился с водителем наличными, забрал сумку и на секунду замер на тротуаре, подставляя щеки ледяному ветру и слушая, как под подошвами хрустит свежий снег. Дом выглядел совершенно обычным. Еще одна монреальская многоэтажка на улице, застроенной точно такими же зданиями. Никто вокруг и представить не мог, что человек за одной из этих дверей — единственный, кто способен превратить этот чужой город в настоящий дом. Илья открыл подъезд своим ключом и взлетел по лестнице гораздо быстрее, чем следовало бы. Когда он оказался у нужной квартиры, ему даже не пришлось стучать. Дверь распахнулась так стремительно, будто Шейн все это время стоял прямо за ней и ждал. Сначала Шейн не произнес ни слова. Он просто замер, разглядывая Илью — глаза блестели, щеки слегка порозовели от домашнего тепла, а волосы были взъерошены сильнее обычного, словно он только что проснулся. На нем были спортивные штаны и старое худи с поблекшим логотипом Монреаля — в такой домашней одежде он выглядел моложе, мягче и совсем не походил на того невозмутимого, собранного капитана, каким его привыкла видеть вся лига. Затем он шагнул вперед, ухватился обеими руками за куртку Ильи, втягивая его внутрь, и пнул дверь ногой, закрывая ее за собой. Илья едва успел выпустить из рук сумку, как губы Шейна накрыли его собственные. Это был горячий поцелуй. Достаточно медленный, чтобы прочувствовать каждую секунду, но при этом голодный — из тех, какими расстояние всегда награждает влюбленных при долгожданной встрече. Шейн целовал его так, словно копил эти чувства неделями, будто все эти выездные матчи, утренние раскатки и бесконечная смена часовых поясов были лишь тяжелым испытанием, которое нужно было выдержать ради одной этой конкретной минуты. Руки Ильи автоматически скользнули на талию Шейна, притягивая его вплотную, заставляя окончательно раствориться в этом моменте. По тому, как Шейн держал его, Илья всегда мог безошибочно определить, насколько сильно тот соскучился. Хватка была крепкой, отчаянной — Шейну словно требовалось осязаемое доказательство того, что Илья настоящий. Ему нужно было буквально вжать Илью в себя, пока проклятое расстояние между ними не сотрется в ноль, а весь огромный мир снова не сожмется до них двоих. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело и прерывисто дыша, Шейн уткнулся своим лбом в лоб Ильи. — Привет, — тихо прошептал Илья. Шейн улыбнулся: — Привет. Илья потянулся к его лицу, мягко проведя большим пальцем по скуле: — Отлично выглядишь. Шейн тихо фыркнул: — Я в трениках. — Вот именно поэтому, — отозвался Илья, косясь на спортивные штаны, которые явно не могли скрыть вспыхнувшее возбуждение Шейна. Шейн аккуратно размотал и снял с него шарф, на мгновение задержав пальцы на воротнике, а затем, пока Илья сбрасывал куртку, увлек его вглубь квартиры. Домашнее тепло окутало Илью, словно мягкое объятие. Шейн приглушил верхний свет, в комнате уютно потрескивал камин, и Илья почувствовал, как его душа наконец-то обретает покой в этом пространстве. Шейн подхватил сумку Ильи, словно она вообще ничего не весила, и поставил ее у дивана, после чего потащил Илью на кухню. — Я приготовил ужин, — объявил Шейн с таким видом, будто совершил подвиг. Илья удивленно вскинул брови: — Ты готовил? Шейн закатил глаза: — Ну… я все соединил в тарелке. Наверное, так правильнее сказать. Илья рассмеялся. Он прислонился спиной к столешнице, с удовольствием наблюдая за тем, как Шейн хозяйничает на кухне. В этом было что-то невероятно уютное — видеть Шейна в его домашней стихии, расслабленным, одетым по-простому. Это давало Илье отчетливое представление об их будущей совместной семейной жизни. Шейн достал тарелки из шкафа, вытащил из ящика ложки для раскладывания еды. По такому случаю он даже купил шампанское, но теперь напряженно соображал, куда мог засунуть фужеры. В его холостяцком обиходе они явно были не самым частым предметом. Шейн пододвинул стул, чтобы добраться до верхних полок, а Илья просто стоял и любовался своим чертовски красивым парнем, который забавно тянулся на цыпочках в самые недра кухонного шкафа. Илья мысленно сделал пометку: обязательно помыть эти фужеры и переставить их в более доступное место. Он был абсолютно уверен, что это далеко не последний раз, когда им предстоит праздновать что-то с брызгами игристого. Шейн передал бокалы Илье и начал спускаться со стула. Но стоило его первой ноге коснуться пола, как лицо Шейна заметно исказилось от судорожной гримасы, будто через все тело прошла резкая болевая волна. Он моментально перенес вес на другую ногу, выравниваясь, пока Илья ничего не заметил. Взгляд Ильи уловил это движение чисто инстинктивно, но развивать тему он пока не стал. Он только-только приехал и был совершенно не готов вскрывать этот ящик Пандоры еще до того, как они сядут за стол. Шейн расставил две тарелки и пододвинул одну к нему. Паста с запеченными овощами и курицей — то самое блюдо, которое прямо-таки кричало: «Я честно пытался, но без фанатизма». — Ого, настоящие макароны. В магазине что, закончились цукини? — поддразнил Илья, берясь за вилку. — Вообще-то, сейчас Рождество, — шутливо отрезал Шейн. — Считай, это мой тебе подарок. Илья отправил в рот первый кусочек и одобрительно промычал: — Ладно. Это правда вкусно. Плечи Шейна заметно расслабились, он остался доволен ответом: — Спасибо. Сначала они поели за маленьким обеденным столом, а затем перебрались со всем оставшимся добром на диван, балансируя тарелками на коленях. По телевизору крутили какое-то ненавязчивое кино — один из тех рождественских фильмов, которые Шейн, по его собственным утверждениям, люто ненавидел, но явно посмотрел уже как минимум раз. Илья ел медленнее, чем обычно, потому что его постоянно отвлекало то, что Шейн не прекращал к нему прикасаться. И Илья впитывал каждое это прикосновение. Колено Шейна, прижатое к его собственному; пальцы Шейна, лениво очерчивающие боковой шов на его спортивных штанах; ладонь Шейна, которая собственнически ложилась на его шею сзади, когда Илья подавался вперед, чтобы поцеловать его прямо посреди неоконченной фразы. От этого в груди у Ильи становилось слишком тесно от эмоций. — Ты сегодня какой-то очень приставучий, — ласково подколол Илья, когда Шейн снова придвинулся ближе, запечатлев поцелуй прямо под его челюстью. Шейн довольно выдохнул, не отрывая губ от его кожи: — Я это заслужил. Илья улыбнулся и чуть наклонил голову, открывая шею: — Да неужели? — Именно, — твердо буркнул Шейн. — Я вел себя очень хорошо в этом году. Илья немного отстранился, шутливо прищурившись: — Вообще-то я не Санта-Клаус, Холландер. Шейн широко улыбнулся, и эта улыбка была настолько нежной и открытой, что у Ильи заныло где-то под сердцем. Они доели ужин, после чего вместе прибрались на кухне. Шейн мыл посуду, Илья вытирал ее полотенцем и расставлял по местам. Включая те самые бокалы для шампанского — теперь уже на гораздо более удобную полку. У раковины Шейн слегка боднул Илью плечом в плечо: — Ну что… как насчет подарков? Илья повернулся и посмотрел на маленькую рождественскую елку, примостившуюся в углу гостиной. Ее белые огоньки мягко светились, а игрушки были разбросаны как-то хаотично — словно тому, кто ее наряжал, наскучило это занятие на полпути… Дизайнер из Шейна был так себе. Под нижними ветками лежало несколько завернутых подарков: простая бумага, аккуратный скотч. Илья разглядывал дерево на секунду дольше, чем следовало. Шейн наблюдал за ним с легкой, осторожной улыбкой: — Что? — Не знал, что ты… занимаешься такими вещами, — признался Илья. Уголок рта Шейна дернулся: — Да я и не занимаюсь, если честно. Обычно. Но в этот раз… показалось неправильным поступить иначе. — Он пожал плечами, будто в этом не было ничего особенного. — Я ведь знаю, что ты не фанат Рождества. Илья рассмеялся: — Зато я фанат подарков. И я тоже тебе кое-что привез. Илья шагнул ближе и поцеловал его. Когда Шейн ответил на поцелуй, его ладони автоматически зарылись в кудри Ильи, уверенно удерживая его на месте, не позволяя отстраниться. После этого они устроились прямо на полу возле елки, прижавшись спинами к дивану. Огоньки гирлянды отбрасывали мягкие, колеблющиеся тени на стены комнаты. Шейн потянулся под ветки, вытащил небольшой сверток и с улыбкой протянул его Илье: — Давай сначала ты. Илья покачал головой: — Нет. Ты первый. Шейн закатил глаза — очевидно, именно такого ответа он и ожидал, — а затем потянулся за коробкой, лежавшей у его собственного колена. Он бережно повертел её в руках, а затем не спеша потянул за край скотча. Под оберточной бумагой обнаружился роскошный футляр для часов — элегантный, новенький. Внутри лежали часы, но стоило бросить на них один взгляд, как становилось ясно: в отличие от футляра, новыми они не были. Кожаный ремешок потерся и стал мягким, податливым от времени и долгой носки. Эта вещь явно хранила в себе целую историю. Шейн тут же вскинул голову, в замешательстве глядя на Илью. Илья достал часы, перевернул их в ладонях Шейна и указал пальцем на заднюю крышку. Там была выгравирована мелкая, аккуратная надпись на кириллице: Я люблю тебя У Шейна перехватило дыхание еще до того, как он успел перевести слова в уме. — Я люблю тебя, — тихо произнес он по-английски. Илья кивнул: — Это часы моего дедушки. Шейн так и замер: — Что? — Отца моей матери. Он носил их каждый день, — объяснил Илья. — Он был хорошим человеком. Единственным хорошим мужчиной, которого я любил до тебя. Шейн снова перевернул часы, глядя на них теперь уже с благоговением. — Бабушка сохранила их, когда его не стало. Он очень сильно ее любил, — продолжал Илья. — А я забрал их себе, когда ушла она. — Он неловко пожал плечами, словно ему было не по себе от того, что приходится ворошить прошлое. — Дед часто говорил, что время имеет значение только тогда, когда ты проводишь его с тем, кого любишь. Шейн едва мог дышать. — Я никогда их не носил, — признался Илья. — Они всегда казались мне какими-то… слишком тяжелыми. И я не хотел, чтобы Алексей узнал, что они у меня. Тогда он встретился с Шейном взглядом — прямым, твердым и уверенным. Тишина между ними сделалась осязаемой, густой от переполнявших их эмоций. — Я знаю, что ты можешь купить себе любые часы, какие только захочешь, — сказал Илья, и его голос упал до шепота. — Но эти — они очень особенные для меня. Как и ты. Ты для меня особенный, Шейн. Руки Шейна слегка подрагивали, когда он застегивал ремешок на своем запястье. — Илья… — выдохнул он. — Это я добавил гравировку, — быстро перебил его Илья, будто ему жизненно необходимо было выговориться, пока окончательно не пропала смелость. — Потому что у меня не всегда есть возможность сказать тебе эти слова тогда, когда мне этого хочется. Шейн тяжело сглотнул: — Ты говоришь их. — Не так часто, как хочу, — отрезал Илья. — Но теперь ты будешь видеть это. Каждый раз, когда станешь смотреть на время. Шейн рванулся вперед и крепко прижал его к себе. Он уткнулся лицом в шею Ильи, его дыхание было неровным и прерывистым. — Это значит для меня больше, чем всё, что ты мог бы купить на свете, — хрипло прошептал Шейн. — Ты ведь знаешь это, да? Илья утвердительно кивнул, уткнувшись в его плечо: — Знаю. Вот и хорошо. Затем Шейн отстранился, быстрым движением смахнув слезу со щеки. С мягкой улыбкой он снова полез под елку и протянул Илье другую коробку: — Ладно. Твоя очередь. Илья осторожно принял подарок и снял упаковку, под которой тоже скрывался небольшой футляр. Он открыл его и замер, не отрывая взгляда. Внутри лежал лаконичный золотой браслет с пластиной, на которой была выбита комбинация из цифр и букв. Илья на секунду нахмурился, в полном недоумении, но затем пришло осознание. — Это же… — он никак не мог подобрать нужное слово. — Координаты, — тихо подсказал Шейн. — Нашего коттеджа. — Жду не дождусь, когда мы проведем там целую жизнь, каждое наше лето, — наконец справился с голосом Илья. — Мне безумно нравится. Он протянул браслет Шейну и подставил запястье, позволяя застегнуть замочек. Илья аккуратно закрыл пустой футляр, а затем подался вперед, упираясь лбом в грудь Шейна. Сквозь плотную ткань худи он отчетливо ощущал ровный стук его сердца — теплого, живого. — Я так сильно люблю тебя, — тихо прошептал Илья. Руки Шейна тут же обвили его в ответ — крепко, защищающе. — Я знаю. Илья отстранился, притворно насупившись: — Знаешь? Шейн улыбнулся ему прямо в губы: — Ты говоришь мне об этом каждый день. — Нет, но теперь я буду говорить это каждый божий день, — яростно пообещал Илья, и улыбка Шейна стала мягче — он поверил. Какое-то время они просто сидели так, наслаждаясь этой тягучей, мирной тишиной. Илья перебирал пальцами звенья браслета, представляя, как этот подарок станет его тайным якорем под хоккейной формой — там, где никто посторонний его не увидит. Затем Шейн зашевелился, упираясь ладонями в пол позади себя. — Ладно, я пойду… — начал Шейн, предпринимая попытку подняться. Это было едва заметно. Мимолетное мгновение. Но Илья увидел. То, как у Шейна на долю секунды перехватило дыхание. Его минутное замешательство перед тем, как окончательно выпрямиться. Легкая, неестественная скованность, которая совершенно не вязалась с той расслабленной атмосферой, что царила здесь еще мгновение назад. Шейн встал, но в самую первую секунду его осанка показалась Илье неправильной. Выглядело так, будто ему пришлось буквально договариваться с собственным телом, чтобы просто принять вертикальное положение. Илья прищурился. — Эй, — осторожно позвал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Ты в порядке? Шейн небрежно отмахнулся, словно это сущая ерунда: — Да. Просто засиделся на полу. Но затем Шейн сделал первый шаг в сторону кухни — и это повторилось снова. Едва заметный сбой в движении. Судорожный перенос веса с одной ноги на другую, подальше от пораженной стороны. В этом не было никакого драматизма, но Илья слишком хорошо его знал. Илья знал, как Шейн двигается, когда не контролирует себя. Он изучил его походку так же досконально, как свою собственную. И всё это чертовски отличалось от того, что было три недели назад, когда они виделись в прошлый раз. — Выглядело не очень, — всё так же мягко заметил Илья. Шейн обернулся, картинно вскинув брови в притворном раздражении: — Господи, ты что, опять начинаешь? Илья даже не улыбнулся: — Я ничего не начинаю. Я просто констатирую факт. Шейн шумно выдохнул и облокотился спиной о кухонную столешницу, свободно скрестив руки на груди: — Это просто бедро. Оно побаливает в последнее время. Ты же сам прекрасно знаешь. — Знаю, — ответил Илья. — Но сейчас это выглядит хуже. Желваки на лице Шейна слегка дрогнули — на нем снова проступило это его фирменное упрямство. — Все нормально. — Я и не говорю, что все ненормально, — заставил себя выговорить Илья, изо всех сил удерживая спокойный тон. — Я просто говорю, что всё стало по-другому. Шейн отвел взгляд, уставившись в пол с таким видом, словно мучительно соображал, стоит ли вообще ввязываться в этот разговор. Илья ждал. Он не стал давить. Он позволил тишине сделать свою работу. Наконец Шейн тяжело вздохнул и устало потер лицо ладонью: — Ладно, в последнее время оно достает меня сильнее, идет? Но снимки чистые, и тренеры не видят поводов для паники. — Это было в октябре, — мягко напомнил Илья. — И ты хочешь сказать, что тебе уже приходится глушить торадол в отдельные дни, но при этом «никто не видит поводов для паники»? Шейн резко вскинул голову, его глаза опасно блеснули: — Откуда ты… — Ты сам проговорился в прошлый раз, что он тебе понадобился, — отрезал Илья. — И кроме того… я слишком хорошо тебя знаю. Ты при обычной головной боли лишний раз тайленол не выпьешь, если можно обойтись без него. Выражение лица Шейна слегка смягчилось — он понял, что его окончательно прижали к стенке. — Это происходит не каждый день. — Этого вообще не должно происходить, если есть хоть какой-то шанс обойтись без таблеток, — произнес Илья, без тени упрека, просто констатируя факт. — Шейн, я не пытаюсь нагнетать драму. Я просто пытаюсь быть… — он ненадолго замолчал, подбирая правильное слово. — Бдительным. Шейн коротко фыркнул: — Надо же, какое новое слово в твоем лексиконе. Илья смерил его ледяным взглядом: — Я живу в этой стране уже двенадцать лет, так что не смей переводить стрелки. Шейн помялся, а затем очень осторожно и плавно опустился обратно на диван. Каждое его движение было выверенным и нарочито контролируемым — он явно не хотел давать Илье новых зацепок и улик. Но было уже поздно. Илья сел рядом, развернувшись к нему всем корпусом и пристально вглядываясь в его лицо. — Как давно все ухудшилось? — спросил Илья. Шейн пожал плечами, не отрывая взгляда от сияющей елки: — Пару недель назад. У Ильи внутри все болезненно сжалось, а челюсти непроизвольно сомкнулись. Уголок рта Шейна дернулся: — Я не пытался это скрыть. — Ты просто не был со мной честен, — поправил его Илья. Шейн не стал спорить. Илья медленно выдохнул, заставляя себя сохранять абсолютное спокойствие. В конце концов, это не конец света. Это хоккей, у него самого тело порой ныло так, что выть хотелось. Но иногда на томографии можно просто не заметить какую-то банальную мелочь. Иногда парням жизненно необходим взгляд другого специалиста. А еще он слишком хорошо знал, как именно для многих ломаются и заканчиваются сезоны. Иногда они заканчивались потому, что парень до последнего убеждал себя, что с ним все в порядке — пока не становилось слишком поздно. Пока травма из разряда «терпимых» не переходила в статус непоправимых. — Я просто не хочу, чтобы твой сезон пошел под откос из-за того, что врачи просмотрели какую-то глупость, — тихо сказал Илья. — Вот и все. Я просто… — он тяжело сглотнул. — Меня ведь нет рядом. Я не могу видеть тебя каждый день. И когда мы наконец встречаемся, и я вижу, что ты двигаешься иначе — я это замечаю. На шее Шейна дернулся кадык — он тяжело сглотнул. — Со мной все нормально, — повторил Шейн, но теперь его голос прозвучал гораздо тише и мягче. — Я верю тебе, — отозвался Илья. — Но я также знаю, какой ты упрямый баран. Шейн устало, но искренне усмехнулся: — Слышать это именно от тебя... Илья придвинулся еще ближе, мягко прижавшись костяшками пальцев к колену Шейна: — Пообещай мне, что ты проверишься еще раз… Ты не должен играть через силу, когда тебе настолько хреново. Ты заслуживаешь лучшего. Шейн поднял на него глаза. На мгновение в его взгляде промелькнуло что-то до безумия беззащитное — какая-то глубокая, вековая усталость и одновременно глухое облегчение от того, что о нем так отчаянно и искренне заботятся. Затем он покорно кивнул: — Хорошо. — Что «хорошо»? — настойчиво переспросил Илья. — Я обещаю, — тихо произнес Шейн. — Если характер боли продолжит меняться, я вытрясу из них направление на повторное обследование. В груди у Ильи наконец-то немного отпустило. Он подался вперед и запечатлел долгий поцелуй на виске Шейна, не желая отстраняться. — Спасибо. Шейн повернул голову и ответил на поцелуй, мягко и тепло коснувшись губами щеки Ильи. — Какой же ты зануда, — пробормотал Шейн. Илья наконец-то улыбнулся — просто потому, что Шейн так отчаянно нуждался в этой его улыбке. — Я знаю. Они еще какое-то время сидели под мягким сиянием елочных огней. Подарки были распакованы, и в квартиру снова вернулась звенящая, уютная тишина. Илья продолжал держать ладонь на ноге Шейна, а тот ответно прижимался к нему всем телом — так естественно, словно здесь и было его единственное законное место во всей вселенной. Огоньки гирлянды продолжали гореть, когда они наконец переместились в спальню. Ни один из них не произнес этого вслух, но они оба отчетливо уловили тот неуловимый момент, когда воздух между ними изменился. Это случилось, когда ладонь Ильи медленно заскользила выше, с колена Шейна на его бедро, и Шейн подался навстречу этому движению, принимая его как безоговорочное приглашение. Сначала они целовались медленно. Илья мягко вжал Шейна спиной в закрытую дверь спальни. Одной рукой он уперся в косяк рядом с его головой, а другую запустил глубоко под подол толстовки — прохладные пальцы встретились с обжигающе горячей кожей. Шейн шумно, сдавленно выдохнул прямо в губы Ильи; этот звук получился мягким и открытым, будто он весь этот бесконечный день ждал возможности наконец-то полностью ослабить хватку и снять свою броню. Спешить было абсолютно некуда. Это время не было украденным урывками у расписания. Оно принадлежало только им. Илья покрывал поцелуями линию челюсти Шейна, спускался к шее, подолгу задерживаясь в тех самых чувствительных точках, которые знал наизусть — там, где у Шейна всегда судорожно сбивалось дыхание. Руки Шейна взметнулись вверх по спине Ильи, пальцы крепко, до боли впивались в его мышцы. Они раздевали друг друга не торопясь, позволяя одежде падать прямо на пол, где придется. Под руками Ильи тело Шейна отзывалось привычным, родным ощущением — сильное, горячее, надежное. Илья знал каждый изгиб этого тела наизусть. Каждую отметину, каждый шрам. Каждую мышцу и каждое место, которое становилось податливым и мягким, стоило правильно к нему прикоснуться. Они вместе переместились на кровать. Шейн откинулся назад, утопая в подушках, его потемневшие, полные пристального внимания глаза были устремлены на Илью, возвышающегося над ним. Илья склонился ниже, снова целуя его — на этот раз медленнее, глубже, забирая весь его воздух. Его ладонь очерчивала бок Шейна, большой палец ласково вел по ребрам, чувствуя, как тело Шейна инстинктивно отзывается на каждый этот импульс. Илья не торопил события. Сейчас дело было не в банальной разрядке — дело было в этой оглушительной ментальной связи. В том, чтобы мягко, без слов, каждым движением напомнить Шейну, что он до безумия любит каждый чертов дюйм его тела. Шейн выгнулся навстречу его ласкам, из его груди вырвался тихий, надрывный стон, который Илья скорее почувствовал кожей, чем услышал. Илья едва слышно, на грани выдоха, позвал его по имени, и Шейн ответил на это, собственнически притягивая его к себе — его хватка стала жесткой, требовательной и отчаянной. Илья навис над Шейном, заставляя его всем телом ощутить свой вес, и плавно толкнулся внутрь. Движения все еще оставались неторопливыми, бережными. Пока всё в одночасье не изменилось. У Шейна перехватило дыхание, но совсем не так, как обычно. Это было едва уловимое, судорожное проявление: мышцы под ладонями Ильи резко напряглись, и это никак не вязалось с происходящим. Илья тут же замер, приподнимая голову и всматриваясь в лицо Шейна. — Эй, — тихо позвал Илья. — Что не так? Шейн часто заморгал, и прежде чем он успел вернуть лицу бесстрастное выражение, на нем отчетливо промелькнула вспышка острой боли. — Ничего. Всё в порядке. Но его тело кричало об обратном. В каждом мускуле сквозило сильнейшее напряжение — неосознанная, защитная реакция, которой секунду назад не было и в помине. Илья подался назад, полностью прекращая движение и выходя из него. — Шейн. Шейн нахмурился и потянулся к нему: — Всё нормально. Просто… ощущалось как-то странно. Мы можем продолжать. Илья покачал головой, уже окончательно отстраняясь: — Нет. Морщинка между бровей Шейна стала глубже: — Илья… — Нет, — отрезал Илья, теперь уже гораздо тверже. Он сел на пятки, сканируя взглядом лицо Шейна, его плотно сжатые челюсти и то, как осторожно тот теперь пытался дышать. — Я сделал тебе больно. Шейн раздраженно выдохнул: — Это не было болью. Просто на секунду стало не по себе. — Это ненормально, — тихо произнес Илья. Шейн отвернулся, его желваки снова заходили ходуном: — Скорее всего, это просто бедро опять взбунтовалось. У Ильи сдавило грудную клетку. Он протянул руку и ладонью накрыл бедро Шейна: — В наш прошлый раз было такое же ощущение? Шейн помедлил с ответом. И этой заминки Илье хватило с лихвой. — Нет, — наконец глухо признался Шейн. — Не было. Илья окончательно опустился на постель, сердце в его груди глухими ударами набирало бешеный темп: — Когда оно начало так болеть? — Сейчас? — Шейн запустил пятерню в волосы. — Наверное, только что. Илья медленно покачал головой: — Где именно болит? Шейн тяжело сглотнул: — Я не могу толком объяснить. Где-то глубоко внутри. Похоже на бедро, но не оно. Скорее в области таза. Голос Ильи стал мягче, но в нем отчетливо проступили стальные нотки: — Шейн, это ни хрена не нормально. И тогда Шейн посмотрел на него, и сквозь его глухую досаду пробилось что-то до ужаса беззащитное: — Я не хотел всё испортить. Илья подался вперед, нежно прижимаясь своим лбом к лбу Шейна: — Ты никогда и ничего не сможешь испортить. Какое-то время они оставались в таком положении, переплетаясь дыханием, пока атмосфера в комнате окончательно не сгустилась, становясь пугающе серьезной. — Мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещал, — сказал Илья. Шейн едва заметно кивнул: — Ладно. — Ты обследуешь это, — твердо произнес Илья. — И не у клубных врачей. Не у тех подонков, для которых ты просто ходячий знак доллара. Тебе нужно независимое мнение. Настоящее обследование у стороннего специалиста. Шейн шумно вздохнул: — Илья… — Я абсолютно серьезен, Шейн, — отчеканил Илья, отстраняясь ровно настолько, чтобы поймать его взгляд. — Мне плевать, кто это будет. Плевать, если это взбесит руководство клуба. Плевать, даже если в итоге это окажется сущим пустяком. Ты не будешь играть через такую боль. Шейн всматривался в его лицо, словно пытаясь найти там ответы: — Ты правда считаешь, что всё настолько хреново? — Я считаю, что это та самая новая боль, — отрезал Илья. — А новая боль никогда не сулит ничего хорошего. Шейн медленно кивнул: — Хорошо. — Что «хорошо»? — нажал Илья. — Я сделаю это, — тихо ответил Шейн. — Обещаю. Тогда Илья склонился к нему и снова поцеловал — но на этот раз без всякого голода. Это был защищающий, оберегающий поцелуй. После этого они так и лежали вместе, тесно переплетенные под ворохом одеял, пока в соседней комнате всё так же мягко светились огоньки елки. Шейн уткнулся головой в грудь Ильи, прислушиваясь к стуку его сердца. Илья неподвижно смотрел в потолок, крепко и надежно прижимая ладонь к спине Шейна. Ему было по-настоящему страшно.