Предел прочности

Первая тренировка после рождественских каникул всегда казалась какой-то вялой. Шейн знатно побаловал себя сначала в гостях у родителей, а затем и с Ильей. Тело работало словно на полуторной скорости, отставая от мыслей на долю секунды, но это было нормальным делом — всем требовалось пара выездов на лед, чтобы стряхнуть скопившуюся ржавчину. Вот только сегодня, когда он полностью разогрелся, ноющая боль никуда не ушла. Напротив, она словно укоренилась еще глубже. И сегодня Шейн отчетливо уловил эту разницу. То, что он раньше описывал тренерам по физподготовке как обычную «боль в бедре», теперь превратилось в глубокую, пульсирующую боль, которая зарождалась где-то в тазу и расходилась волнами наружу, к суставу. Катиться по льду всегда было для него чем-то естественным, как дыхание, но сегодня он ловил себя на том, что обдумывает каждый свой шаг, каждый толчок коньком — ведь каждое это движение словно повышало внутреннее давление в теле, доводя его до предела. Одно это уже не на шутку выбивало из колеи. Сам того не замечая, он начал укорачивать шаг — инстинктивная компенсация, перераспределение веса, которому атлеты обучаются задолго до того, как боль окончательно доберется до их сознания. Он избегал взрывных ускорений и шел на микроскопические ухищрения, лишь бы не двигаться так, отчего внутри всё начинало гореть. Ему казалось, что эти изменения слишком ничтожны, чтобы их кто-то заметил. Он ошибался. Марк простоял у бортика гораздо дольше обычного. Его взгляд неотрывно следовал за Шейном, а брови были сдвинуты так, что Шейну стало не по себе. После тренировки Марк перехватил его прежде, чем тот успел покинуть лед. — Твой шаг выглядит как-то криво, — констатировал он без обиняков. Шейн утер пот с лица рукавом тренировочной джерси: — Да просто мышцы забились, сковало немного. Марк понимающе кивнул — его это не убедило, но и спорить он не стал: — Ты бережешь левую сторону. Шейн безразлично пожал плечами: — Я делаю так уже несколько недель. Ты же сам знаешь. Просто защищаю бедро. — В этом-то и проблема, — отозвался Марк. Шейн раздраженно выдохнул, чувствуя, как закипает злость: — Снимки были чистыми, Марк. — Я знаю, — спокойно ответил Марк. — И я не утверждаю обратного. Я просто говорю, что всё меняется. Шейн ничего не ответил. Он сорвал с головы шлем и зашагал по туннелю в сторону раздевалки. Разговор остался неоконченным, но его тяжелый осадок намертво поселился в мыслях. Он приказал себе выкинуть это из головы. Ему жизненно необходимо было чувствовать, что он полностью контролирует ситуацию. Следующий матч прошел нормально. Не супер, но вполне прилично. Он отработал свои солидные минуты на льду, выдал пару хороших передач, отыграл надежно. Он все еще мог выполнять свою работу. Все еще мог вести команду за собой. Все еще приносил пользу. В перерывах между периодами боль разгоралась сильнее, расцветая острыми вспышками после финальной сирены, но адреналина пока хватало, чтобы заглушить этот гул и вытащить его до конца игры. В раздевалке он обложил себя льдом на гораздо большее время, чем обычно. Джей-Джей это заметил. — Ты как, в порядке? — небрежно поинтересовался он, вытираясь полотенцем неподалеку. — Ага, — бросил Шейн. — Просто старею. Джей-Джей хохотнул: — Тебе всего тридцать. Шейн улыбнулся в ответ, но эта улыбка не затронула его глаз. Два дня спустя Хейден скинул сообщение в общий чат: «Завтра рубимся в пиклбол. Проигравший проставляется в баре». Шейн едва не отказался. Он мысленно отчитал себя за малодушие — в конце концов, пиклбол это вам не жесткий силовой спорт. Это не хоккей. Обычное развлечение, отличный шанс немного пропотеть без какого-либо давления и пахоты. Он ответил «да» прежде, чем успел включить паранойю. В спортзале стойко пахло резиновым покрытием и потом, а звуки прыгающего мяча гулко отскакивали от высоких потолков. — Так, — произнес Джей-Джей, потирая ладони. — Давайте бахнем ставки. Шейн расправил плечи, делая легкую растяжку: — Если для тебя это слишком жесткий уровень, Джей-Джей, я могу играть в полноги, так и знай. Хейден фыркнул: — Вообще-то это ты только что предложил играть без счета. — Я просто хочу, чтобы вы, мальчики, получили удовольствие, — шутливо защищался Шейн. Джей-Джей ухмыльнулся: — В нем уже проснулся его гребаный соревновательный дух. Сейчас будет жарко. Первые несколько минут все шло отлично. Легкие перемещения, ненавязчивый треп. Шейн чувствовал себя достаточно расслабленным. Он смеялся больше, чем за все последние дни — дурашливый характер игры позволял наконец-то ослабить контроль. А затем он сделал резкий выпад. Просто потянулся за тяжелым мячом, за которым, наверное, и не стоило так отчаянно гнаться. Боль прострелила мгновенно — настолько острая и дикая, что из легких в секунду вышибло весь воздух. Шейн замер прямо посреди шага, судорожно упершись ладонью в бедро, пока его корпус заваливался внутрь. Он выпрямлялся медленно, до скрипа стиснув зубы; дыхание стало прерывистым и поверхностным. — Опа, — вырвалось у Джей-Джея. — Ты как, в норме? — Да, — слишком поспешно выпалил Шейн, выдавливая из себя фальшивый смешок. — Просто… секунду. Он попытался сделать еще одно движение. И боль тут же ответила — еще глубже, еще яростнее. Шейн остановился. На этот раз полностью, бесповоротно. Ему казалось, что он физически не способен сделать больше ни единого шага, пока судорожно пытается продышать эту агонию. Джей-Джей и Хейден тут же оказались рядом, мгновенно прочувствовав всю серьезность ситуации. — Чувак, — осторожно протянул Хейден. — Сядь. — Я в порядке, — упрямо настаивал Шейн, но его тело окончательно его предало: стоило ему снова перенести вес, как сквозь зубы вырвалось болезненное шипение, и он судорожно оторвал пораженную ногу от пола. Улыбка сползла с лица Джей-Джея: — Так, всё. Нет. Ни хрена ты не в порядке. Парни подхватили Шейна с двух сторон, аккуратно ведя его к краю площадки. Шейн раздраженно попытался оттолкнуть их, но все же опустился на скамейку у стены, крепко ухватившись руками за ее края по бокам от себя. Он уставился в пол, тяжело дыша и мысленно приказывая боли утихнуть — так, как она всегда делала до этого. Но она не утихала. — Что ж, — нарушил тишину Джей-Джей, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — Похоже, я победил техническим нокаутом. Никто не рассмеялся. Они закончили тренировку намного раньше времени. Разговоры стали тихими, скомканными, а парни косились на Шейна гораздо чаще, чем ему бы хотелось. Он вяло отмахивался от их беспокойства, выдавил дежурную шутку про стареющие суставы, но этот фарс ощущался натянутым даже для него самого. В баре, куда они пришли после игры, было заполнено от силы наполовину — обычная вечерняя публика после рабочего дня, среди которой легко затеряться. Шейн заказал пиво и очень осторожно примостился на барный стул. Он чувствовал себя чертовски нестабильно. Хейден внимательно наблюдал за ним поверх меню. — Ты собираешься рассказать нам, что вообще происходит? — спокойно спросил он. Шейн сделал глоток, выигрывая время: — Да просто бедро. Джей-Джей откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди: — Двадцать минут назад это ни хрена не выглядело как «просто бедро». Шейн вздохнул: — Обычное обострение. Вот и всё. — И как давно всё ухудшилось? — наседал Хейден. Шейн замялся. Джей-Джей многозначительно вскинул бровь: — О как, значит, уже прилично, да? — Еще до Рождества, — тихо и неохотно признался Шейн. Хейден переглянулся с Джей-Джеем. — И что говорят врачи в клубе? — спросил Джей-Джей. — Они следят за ситуацией, — отрезал Шейн. — Снимки чистые. — Но это было пару месяцев назад, верно? — подловил его Хейден. — Да. Между ними повисла тишина, ставшая теперь еще более тяжелой и гнетущей. — Ты сказал Розу? — тихо спросил Джей-Джей, понизив голос, чтобы его не услышали за соседними столиками. Шейн кивнул: — Ну, в общем, да… Наверное, не всё. Хейден слегка подался вперед: — Почему? Шейн уставился в свой стакан с пивом: — Потому что я пообещал, что пойду к врачам, если характер боли изменится. А я пока не уверен, что это… — Изменился, — мягко, но безапелляционно перебил его Джей-Джей. — Всё изменилось, Шейн. Шейн ничего не ответил. За окном на стекла налипал тяжелый хлопьевидный снег, и город жил своей жизнью, не обращая на них никакого внимания. Шейн сделал еще один глоток. Тяжелый камень лег ему прямо на грудную клетку. В эту минуту он впервые остро задался вопросом: а не будет ли его отчаянная попытка спасти хоккейный сезон стоить ему чего-то гораздо более важного? Парни почувствовали, что Шейн окончательно ушел в себя, поэтому перевели разговор на какие-то нейтральные темы, на время оставив его в покое. Но Хейден продолжал мысленно закипать. После той первой кружки он больше не проронил ни слова на эту тему. Ему меньше всего хотелось давить на взрослого друга или читать ему нотации. Вместо этого он просто молча наблюдал за Шейном, делая про себя ментальные пометки. Он замечал, как Шейн постоянно ерзает на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, и как каждый раз его лицо едва заметно искажается от боли. А еще Хейден видел, что мысли Шейна сейчас витают где-то очень далеко — он то и дело выпадал из разговора, пропуская целые куски беседы. Хейден знал Шейна слишком давно, чтобы понимать: проблему сейчас тупо игнорируют вместо того, чтобы решать. Позже, когда они распрощались и разъехались в разные стороны, Хейден еще долго сидел в своей машине с заглушенным мотором, сжимая в руке телефон. Ему чертовски не хотелось этого делать, но внутреннее чутье подсказывало, что выбора у него просто нет. Не то чтобы Хейден недолюбливал Илью — нет, вовсе нет. Но он и не доверял ему до конца, особенно когда речь шла о сердце его лучшего друга. Он успел узнать Илью достаточно хорошо и считал его нормальным, правильным парнем, но чертовски трудно полностью доверять человеку, которого нет рядом. Отношения на расстоянии легко романтизировать. Но на них гораздо сложнее положиться, когда всё летит к чертям. Впрочем, сейчас дело было не в личных симпатиях. Дело было в Шейне. Хейден листал контакты, пока не наткнулся на Илью. Секунду посмотрел на имя на экране, а затем быстро набрал сообщение: «Привет, Розанов. Я не пытаюсь лезть не в свое дело. Но я видел сегодня Шейна, и, думаю, тебе стоит знать, что я немного на измене». Ответ прилетел гораздо быстрее, чем Хейден ожидал: «Что случилось?» Хейден шумно выдохнул. «Ему гораздо больнее, чем он пытается показать. Сегодня на тренировке ему пришлось полностью остановиться. Он молчит, но всё стало хуже». На том конце возникла пауза. На этот раз более долгая. «Спасибо, что написал. Я знаю, как он не любит кого-то обременять и волновать». Хейден тихонько хмыкнул про себя. Ну да, можно выразиться и так. Он набил ответный текст: «Я не врач, но, по-моему, это дерьмо больше нельзя игнорировать». Снова минутная заминка, и следом: «Я тоже так считаю». Хейден уставился на экран телефона, искренне удивленный тем, насколько легко и просто всё прошло. Никакой дележки территории, никакого глупого соперничества — только общая, искренняя тревога за дорогого им человека. Возможно, они с Ильей были не такими уж и разными.

***

Шейн ни о чем подобном даже не подозревал, когда на следующий день, ближе к полудню, у его дверей внезапно вырос Хейден. Шейн открыл дверь в тренировочных штанах, с еще влажными после душа волосами, и на его лице на мгновение отразилось искреннее недоумение. — Привет, — произнес Шейн. — Что стряслось? Хейден скользнул взглядом вниз, к ногам Шейна, подмечая, как осторожно тот стоит в дверном проеме — словно неосознанно подыскивал точку опоры, чтобы удержать равновесие. — Пропустить меня не хочешь? — спросил Хейден. Шейн замялся на долю секунды, но все же отступил в сторону: — Да. Конечно, проходи. Они сели за кухонный стол, и Хейден не стал ходить вокруг да около, тратя время на пустую болтовню. — Тебе нужно обследоваться, — твердо сказал он. Шейн весь подобрался и внутренне ощетинился: — Я же тебе говорил, снимки… — Да плевать мне на эти гребаные снимки, — мягко, но безапелляционно перебил его Хейден. — Гораздо больше меня волнует то, что я видел своими глазами вчера. Шейн устало потер лицо ладонью: — Обычный спазм, обострение. Такое случается время от времени. — Шейн, — выделил Хейден каждое слово. — Ты идти сам не мог. Желваки на лице Шейна судорожно заходили ходуном: — Ничего криминального там не было. — И почему ты ведешь себя как идиот? Между ними повисла тишина — густая, тяжелая и донельзя неловкая. Шейн откинулся на спинку стула и глухо скрестил руки на груди, занимая оборонительную позицию: — Ты просто понятия не имеешь, что этот конкретный сезон значит для меня. — Прекрасно имею, — парировал Хейден. — Именно поэтому я сейчас здесь и сижу. Шейн издал горький, циничный смешок: — Ты думаешь, я не осознаю все риски? Я бы не вышел на лед, если бы не был уверен, что смогу играть. — Я думаю, ты просто до усрачки боишься того, что врачи могут у тебя обнаружить, — в лоб ответил Хейден. Эти слова ударили по Шейну гораздо сильнее, чем он ожидал. — Я обещал, что пойду в клинику, если характер боли изменится, — тихо проговорил Шейн, уходя от прямого ответа. Хейден согласно кивнул: — Он изменился, Шейн. Шейн отвел взгляд в сторону. — То, что ты делаешь — это не отвага, — продолжил Хейден. — Это гребаное, беспросветное упрямство. И между этими вещами есть огромная разница. Шейн беззвучно, невесело рассмеялся: — Только не говори, что ты туда же. Хейден едва заметно улыбнулся: — Ну да. Сам знаю. Но именно поэтому тебе и стоит сейчас меня послушать. У тебя есть двое близких людей, которым ты по-настоящему дорог, и они буквально умоляют тебя получить независимое мнение врачей. Шейн уставился на столешницу, и текстура дерева внезапно показалась ему самым интересным зрелищем на свете. — Если я пойду туда, и они что-то найдут… — Могут и не найти, — мягко вставил Хейден. — Но если найдут, — с нажимом повторил Шейн, и его голос сорвался от подступившего напряжения, — моему сезону конец. Всё кончено. Хейден слегка подался вперед, сокращая дистанцию: — А если ты не пойдешь, ты рискуешь потерять гораздо больше, чем один гребаный сезон. Шейн тяжело сглотнул. — За игру через невыносимую боль никто не начисляет бонусные очки, — тихо и проникновенно произнес Хейден. — Тебе не вручат кубок за то, что ты оказался самым живучим и двужильным парнем в этой раздевалке. Твое тело должно послужить тебе гораздо дольше, чем будет длиться твоя карьера в хоккее. Кадык на шее Шейна снова судорожно дернулся: — Хейден, мне жизненно необходим этот сезон. Понимаешь? Всё остальное в моей жизни сейчас находится вне моего контроля. Я не могу сделать каминг-аут, не могу открыто рассказать всему миру, кого я люблю, не могу видеть его каждый чертов день… У меня сейчас нет той жизни, которую я отчаянно хочу иметь. Но у меня есть хоккей. И я не могу позволить себе потерять контроль хотя бы над этим. Только не сейчас. — Если там действительно что-то серьезное, — мягко произнес Хейден, — то, обратившись к врачам сейчас, ты все еще сохраняешь шанс контролировать исход. И эти слова окончательно что-то надломили внутри Шейна. Он закрыл глаза, буквально на секунду, а когда снова разомкнул веки, в его взгляде читалась такая беспросветная, глухая усталость, какой Хейден не видел у него никогда в жизни. — Я просто не хочу никого разочаровывать, — обреченно признался Шейн. Хейден медленно, с облегчением выдохнул: — Ты никого не разочаруешь. Шейн резко вскинул на него глаза: — Откуда тебе знать?! — Знаю, — отрезал Хейден. — Потому что люди, которые тебя искренне любят, не измеряют твою ценность количеством сыгранных матчей. На мгновение на кухне воцарилась полная тишина. — Я поговорил с Ильей, — негромко добавил Хейден. Шейн резко вскинул голову, его взгляд стал диким: — Ты что сделал?! — Я сказал ему, что всерьез обеспокоен, — ровным, спокойным тоном ответил Хейден. — Просто пересказал то, что видел своими глазами вчера на площадке. Шейн резко оттолкнулся от стола, порывисто поднимаясь на ноги. Но тело моментально и жестоко наказало его за эту резкость. Он судорожно вскрикнул, его лицо исказилось от боли, а ладонь инстинктивно взметнулась к бедру. Хейден тут же вскочил со своего места, без секундного колебания подхватывая и удерживая друга под руку. — Видишь? — тихо сказал Хейден. — Вот именно об этом я тебе и толкую. Шейн как-то разом обмяк в его руках. На его лице одновременно читались дикая досада, злость и жгучий, унизительный стыд. — Я просто… не хотел заставлять его нервничать. — Он уже на иголках, — ответил Хейден. — Потому что он любит тебя. И я тоже люблю тебя, чувак. Мы твои друзья. Шейн судорожно сглотнул, пытаясь подавить подступивший к горлу ком. — Я не прошу тебя бросать спорт и ставить на всем крест, — искренне произнес Хейден. — Я просто прошу тебя позаботиться о себе. И если ты не хочешь идти в клинику один… — Хейден на секунду замялся, но твердо закончил: — Я пойду вместе с тобой. Шейн посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то совсем обнаженное, беззащитное и растроганное: — Ты правда пойдешь со мной? — О чем речь, конечно, — подтвердил Хейден. — Дело ведь не в хоккее. Дело в тебе самом. Шейн медленно, обреченно кивнул, признавая свое поражение: — Ладно. Хорошо. — Точно «хорошо»? — настойчиво переспросил Хейден. — Я запишусь на прием, — тихо произнес Шейн. — К какому-нибудь врачу, который никак не связан с клубом. Хейден шумно выпустил из легких воздух — он и сам не замечал, что все это время едва дышал от напряжения: — Вот и отлично. Шейн тяжело опустился обратно на стул, чувствуя, как свинцовая, вековая усталость заполняет каждую клеточку его тела, проникая в самые кости. Он выудил телефон из кармана домашних штанов, долго, не отрываясь, смотрел на потемневший экран, прежде чем наконец снять блокировку. Пролистал список контактов, пока не нашел имя Ильи. «Я обещал, что пойду к врачу, если всё изменится. Всё изменилось». Ответ прилетел практически мгновенно: «Спасибо тебе. Я люблю тебя. Я рядом».

***

Даже после их отчаянной попытки устроить интервенцию, визит к врачу случился далеко не сразу. Январю было абсолютно плевать на то, что Шейн наконец-то признал: с ним что-то не так. Графики приема были забиты под завязку, а к хорошим специалистам очередь растягивалась на недели вперед. Шейн и сам толком не понимал, какой именно врач ему нужен, а идти к обычному терапевту казалось слишком простым — и слишком уж доступным решением. Где-то в глубине души он прекрасно понимал, что просто намеренно оттягивает неизбежное, но каждый раз находил способ договориться с самим собой и выйти из этого спора победителем. И он продолжал играть. Шейн изо всех сил старался нежничать на льду и не лезть на рожон, так что теперь каждый его шаг, каждый толчок конька был математически просчитан. Вот только боль больше не уходила — ни после полноценного разогрева, ни после убойных доз противовоспалительных. Казалось, в этой схватке тело выигрывало гораздо больше микро-матчей, чем сам Шейн способен был выиграть на хоккейной площадке. Но что удивляло и пугало его сильнее всего — так это то, насколько одиноко он себя во всем этом чувствовал. У них с Ильей не было ни единого общего перерыва в чемпионате. Их турнирные графики вообще никак не пересекались. Не было ни единого шанса просто сесть на один диван и подышать одним воздухом. Они переписывались круглые сутки — отчеты за день, дежурные «как ты?», короткие слова поддержки — но во всем этом сквозила какая-то гнетущая, звенящая пустота. Текстовые сообщения стали для Шейна своеобразным укрытием, безопасной зоной. Экран телефона не передавал интонаций. Буквы не могли выдать того, как липкий, холодный страх всё глубже укореняется у него в груди. Шейн мог спокойно написать: «Я в порядке» — и написать это ровно с той долей убедительности, чтобы самому на секунду в это поверить. Позвонить — означало дать Илье услышать всё то, что Шейн так отчаянно пытался удержать под замком. Поэтому Шейн старался не набирать его номер, за исключением тех редких вечеров, когда они устраивали секс по телефону. Но в последнее время даже это давалось ему с трудом. Из-за этой непрекращающейся, изматывающей боли и постоянной фоновой тревоги он почти перестал испытывать хоть какое-то возбуждение. Он упрямо твердил себе, что это временно. Что нужно просто перетерпеть этот тяжелый отрезок. Вот когда у него на руках будут ответы, настоящие ответы врачей, тогда он позволит Илье вернуться и разгребать этот кошмар вместе. Но Илья все равно всё замечал. «Ты какой-то притихший», — написал он как-то вечером. «Просто устал», — отстукал в ответ Шейн. Перед тем как прилетел ответ, повисла долгая пауза. «Ты можешь поговорить со мной. Ты же знаешь». Шейн смотрел на экран гораздо дольше, чем следовало, а затем заблокировал телефон и швырнул его на стол дисплеем вниз. В этот момент он знатно возненавидел себя. Возненавидел за то, что его попытка защитить Илью от лишних нервов на деле выглядела как обычное, жестокое отторжение. За то, что расстояние внезапно оказалось куда более комфортной штукой, чем любая, даже самая искренняя близость. Хейден заполнял эту пустоту, даже не пытаясь делать это намеренно. Он просто всегда был рядом. Иногда по утрам Шейн ловил себя на том, что сидит за кухонным столом в доме Хейдена, а не один в своей пустой квартире, грея руки о кружку с горячим кофе, пока вокруг него бурлил настоящий семейный хаос. Джеки легко порхала по комнате, управляясь с детьми с той привычной, выработанной годами невозмутимостью человека, который уже сто лет назад смирился с тем, что их утра всегда будут шумными. Руби и Эмма тихонько спорили из-за игрушек. Артур сидел по-турецки прямо на полу, увлеченно возводя какую-то сложную, монументальную конструкцию из кубиков. Эмбер радостно агукала в своем детском стульчике, приходя в полный восторг от ложки, которой Джеки забавно наяривала перед ее носом. Здесь было чертовски шумно, но в этом шуме бурлила настоящая, осязаемая жизнь. И парадоксальным образом это помогало. — Мне кажется, у тебя сейчас непростой период, — мягко произнесла Джеки, тепло улыбнувшись и протягивая ему свежую кружку. — Но мы все очень рады, что дядя Шейн стал заглядывать к нам почаще. Шейн кивнул, чувствуя, как к горлу подкатил тугой ком: — Спасибо. Хейден никогда не делал из этого драмы. Он болтал о хоккее, когда Шейну нужно было переключить мозги, и нес какую-то полную околесицу обо всем на свете, когда тот хотел просто отвлечься. А иногда они могли часами сидеть в уютном, понимающем молчании, просто наблюдая, как возятся дети. В один из дней Хейден сам вызвался отвезти его на тренировку. — Тебе не обязательно работать моей нянькой, — проворчал Шейн, осторожно устраиваясь на пассажирском сиденье. Хейден лишь плечами пожал: — Я и не работаю. Мне просто по кайфу проводить с тобой время. Всё это выглядело дико странно. По сути, на данный момент у него была просто недолеченная травма. Никто из них не знал ничего конкретного. И тем не менее, на каком-то подсознательном уровне они все коллективно понимали: это совсем другой случай. Их мысли уже давно улетели в то пугающее русло, где было очевидно — эта поддержка потребуется Шейну гораздо раньше и в куда больших объемах, чем им хочется думать. Шейн изо всех сил пытался запихать эти предчувствия в самый дальний угол сознания, но они стояли перед глазами так же отчетливо, как эта разраставшаяся в теле боль. Клубные тренеры тоже всё видели. Марк следил за каждым его движением еще пристальнее. Предлагал снизить нагрузки на раскатках. Задавал вопросы, на которые Шейн далеко не всегда отвечал прямо. — Ты уверен, что в порядке? — спросил Марк после того, как Шейн завершил укороченную тренировку. Шейн кивнул на автомате: — Да, всё отлично. Марк с секунду поразглядывал его: — Ты не обязан быть в порядке, Шейн. Шейн ничего не ответил. Он сосредоточенно стаскивал с себя краги; пальцы казались одеревеневшими, а руки слушались куда хуже, чем обычно. По ночам, когда он наконец затихал и оставался наедине с собой достаточно долго, чтобы из тела полностью выветрился остаток адреналина, боль становилась невыносимо острой. Теперь она пульсировала и расходилась во все стороны, её больше невозможно было локализовать или не замечать. В иные ночи он просыпался от нее. В иные утра она встречала его еще до того, как он успевал опустить ноги с кровати на пол. Но он по-прежнему ничего не говорил Илье. Несмотря на все отчаянные попытки Розанова докопаться до сути, Шейн удерживал их разговоры на максимально поверхностном уровне. — Ты можешь поговорить со мной, — повторил Илья в очередной раз, и сквозь его нарочито спокойный тон явственно просочилось глухое раздражение. — Я знаю, — ответил Шейн. — Просто… я не хочу обсуждать такие вещи по телефону. На том конце провода повисла тяжелая пауза. — Я не хочу, чтобы ты от меня закрывался, — тихо сказал Илья. Шейн зажмурился: — Я не закрываюсь от тебя. Я просто пытаюсь удержать всё под контролем и не развалиться. — Ради кого? — спросил Илья. И на этот вопрос у Шейна ответа не нашлось. Прием у врача наконец-то назначили на утро вторника. Хейден наотрез отказался отпускать его одного и сам сел за руль. — Мне не нужен конвой, — буркнул Шейн, когда они размашистым шагом направлялись к машине. Хейден мазнул по нему быстрым взглядом: — Поздравляю, ты все равно его получил. В клинике царила тишина. Шейн медленно заполнял бесконечные бланки, и внутри него закипало глухое раздражение каждый раз, когда в анкетах требовалось оценить по шкале ту самую боль, которую он на протяжении стольких месяцев упрямо преуменьшал. — Насколько всё хреново на самом деле? — негромко спросил Хейден, пока они сидели в ожидании приема. Шейн сверлил глазами пол: — Достаточно хреново. Женщина-врач оказалась крайне дотошной, и её абсолютно не впечатлили ни статус Шейна, ни его громкое имя в лиге. — Как давно это началось? — спросила она. — Несколько месяцев назад, — ответил Шейн. — И боль усиливается? — Да. — По ночам беспокоит? — Бывает. — В повседневной жизни как-то мешает? Шейн замялся: — Да. — Ощущаете боль во время полового акта? Шейн бросил быстрый, неловкий взгляд на Хейдена, а затем смущенно кивнул доктору. Она понимающе качнула головой и попросила его встать, пройтись по кабинету, сделать несколько вращательных движений бедром. Шейн до скрипа сжимал зубы при каждом тесте, внутри него нарастала волна глухой злости. — Вы сказали, что проходили обследование этой осенью? — спросила она под конец. У Шейна перехватило дыхание: — Да. МРТ было чистым. — Охотно верю, — ровно отозвалась врач. — Но это было несколько месяцев назад. — Она посмотрела на него в упор, прямо в глаза. — Мне нужны новые снимки. Гораздо более детализированные. Шейн покорно кивнул: — Хорошо. — Назначим МРТ, КТ и полный анализ крови, — продолжила она. — Сделайте это как можно быстрее. Когда они вышли на улицу, ледяной воздух колюче обжег лицо. Шейн обессиленно привалился спиной к кузову машины, осторожно и глубоко дыша. — Ты как? — спросил Хейден. Шейн кивнул: — Нормально. Просто… нервничаю до усрачки. Хейден не стал ничего говорить. Он просто молча стоял рядом, дожидаясь, пока Шейн сам не найдет в себе силы выпрямиться. Прежде чем Хейден завел мотор, Шейн вытащил телефон и набил Илье сообщение: «Был у врача. Назначили новые снимки. Я в порядке. Просто двигаюсь пошагово». Ответ прилетел почти мгновенно: «Как бы я хотел быть сейчас рядом с тобой». Шейн тяжело сглотнул. «Я знаю», — набрал он в ответ. Когда машина тронулась и отъехала от клиники, Шейн уставился в окно, провожая взглядом проплывающие мимо городские пейзажи. Он чувствовал, как присутствие Хейдена, этот тихий и незыблемый уют его семьи возвращают ему хоть какую-то стабильность. Хейден был здесь, физически, готовый подставить плечо и разделить с ним тот неподъемный груз, который Шейн так отчаянно боялся переложить на плечи Ильи… или своих родителей. Шейн даже думать не позволял себе о том, как на всё это отреагируют его отец и мать. Он прекрасно понимал: стоит сейчас посвятить их в происходящее, и его собственная тревога моментально взлетит до небес по экспоненте. Он невольно вспомнил те долгие годы, когда вынужден был скрывать свою ориентацию, не имея возможности открыться им и доверить свои тайны. Он знал, что если бы он впустил их в свою жизнь сейчас, ему, возможно, стало бы легче, но он физически не мог этого сделать. Не теперь. Не пока у него нет четких ответов. Разговоры об этом с Ильей пугали его до дрожи. Мысли о том, что придется рассказать всё родителям, пугали еще сильнее. Но самым страшным во всем этом было то, что Шейн начинал искренне верить: эта его глухая стена и выстроенное расстояние — высшее проявление милосердия. И по отношению к ним, и по отношению к самому себе.