Предел прочности

Они проснулись еще до того, как зазвонил будильник. Илья и так уже толком не спал, чутко прислушиваясь к мерному дыханию Шейна и пытаясь до мельчайших подробностей врезать в память то, как поднимается и опускается его грудная клетка — словно это было знание, к которому ему впоследствии придется возвращаться и восстанавливать в сознании во всех деталях. В квартире было темно и тихо. И в этой предрассветной тишине ощущался какой-то звенящий покой. Шейн повернулся первым — медленно, с величайшей осторожностью: каждое его движение по-прежнему было выверено до миллиметра, чтобы ненароком не спровоцировать приступ боли. — Доброе утро, — едва слышно прошептал он. — Доброе, — сиплым со сна голосом отозвался Илья. Они передвигались по дому в абсолютном молчании. Сумки были собраны заранее, ведь оба прекрасно понимали, что впереди их ждет очень долгая, изнурительная госпитализация. Насколько вообще можно было быть готовыми к такому, они были готовы. Дорога до больницы тоже прошла в тишине. Ладонь Шейна, лежавшая в руке Ильи, была непривычно горячей; пальцы переплелись настолько крепко, что это граничило с физической болью. Шейн поймал себя на мысли, что до безумия скучает по тем временам, когда мог сам водить машину. Рак забрал у него так много крупных, значимых вещей, что порой он просто забывал о подобных мелочах, которые раньше казались сами собой разумеющимися. Они наконец приехали. Илья молча наблюдал за тем, как Шейн сам, своими ногами переступает порог больничного корпуса, и от этого зрелища на душе становилось чуточку легче — особенно после того, как последние несколько раз его увозили отсюда исключительно на каталке. Шейн прошел регистрацию, подписывая все необходимые бланки на удивление даже для Ильи твердой рукой — словно был твердо намерен не доставлять страху удовольствия видеть, как у него дрожат пальцы. Юна и Дэвид уже ждали их внутри. А в предоперационной палате к ним присоединился доктор Росс. Сейчас на нем был стандартный больничный хирургический костюм синего цвета, а волосы были аккуратно спрятаны под медицинскую шапочку, но он всё равно оставался абсолютно собой — тем самым надежным, незыблемым оплотом спокойствия, каким был для них с самого первого дня. Одно только его присутствие здесь помогло Илье куда сильнее, чем он сам того ожидал. — Доброе утро, — мягко поприветствовал их Росс. — Ну что, добрались. Шейн выдавил из себя слабую улыбку: — Я всегда являюсь по расписанию. Росс понимающе кивнул, после чего его лицо мгновенно стало предельно серьезным: — Я хочу еще раз, по пунктам, пройтись по нашему плану, чтобы мы все четко понимали, что именно сегодня будет происходить. Илья инстинктивно подался ближе, буквально впитывая каждое слово — словно от этого зависела его собственная жизнь, словно эта информация могла жизненно пригодиться ему в ближайшем будущем. — Наша главная цель на сегодня, — ровным голосом произнес Росс, — это удалить опухоль в пределах здоровых тканей. Это означает, что хирурги иссекут не только саму видимую массу новообразования, но и прилегающие к ней участки кости и мягких тканей, чтобы до минимума свести риск возможного рецидива в будущем. Шейн медленно, понимающе кивнул. — Опухоль затрагивает левую сторону таза, — продолжал объяснять Росс. — В непосредственной близости от вертлужной впадины — то есть тазобедренного сустава. Именно поэтому хирургическая бригада будет проводить резекцию костей таза. В зависимости от того, какую клиническую картину они увидят, когда получат прямой доступ, это может повлечь за собой частичное удаление самого тазобедренного сустава с его последующей реконструкцией. Илья тяжело, с трудом сглотнул вставший в горле ком: — Реконструкцией? Каким образом? Росс перевел на него короткий взгляд: — Скорее всего, при помощи установки специального эндопротеза. Представьте себе это как классическое сложное эндопротезирование сустава, только в гораздо более масштабных, комплексных объемах. — Сколько времени это займет? — прямо спросил Шейн. — От восьми до десяти часов, — честно, без прикрас ответил Росс. — Иногда дольше. Илья физически почувствовал, как эта цифра оглушительным, тяжелым ударом обрушилась на него, вышибая воздух из легких. — Всё это время вы будете находиться под общим наркозом, — добавил доктор. — Сразу после окончания операции Шейна переведут в отделение интенсивной терапии. В первые сутки мы будем вести за ним самое пристальное, круглосуточное наблюдение: отслеживать показатели крови на предмет кровотечения, следить за стерильностью, чтобы не допустить инфекции, и контролировать функции нервных окончаний. Это самые критические риски в первые двадцать четыре часа. Шейн медленно, шумно выдохнул скопившийся в легких воздух: — И если всё пройдет успешно? — Если мы получим чистые края и полностью уберем опухоль, — твердо произнес Росс, — это даст вам самый лучший, максимально возможный шанс на долгую и полноценную жизнь. — А если у вас не получится? — тихо, едва слышно спросил Шейн. Росс не стал юлить и лгать: — Тогда мы будем корректировать тактику лечения по ходу дела. Но сегодня наша задача — сделать этот главный, самый сильный и решающий выстрел. В этот момент к их группе присоединился новый человек. — Мистер Холландер? Все обернулись. Перед ними стоял ведущий хирург — высокий, подтянутый, с абсолютно спокойным, уверенным лицом; его глаза, внимательные и проницательные, смотрели на Шейна поверх медицинской маски с теплотой и поддержкой. Он вежливо представился, крепко пожал руку сначала Шейну, а затем Илье. — Я самым подробнейшим образом изучил все ваши снимки и результаты томографии, — произнес хирург. — Предстоящее вмешательство будет крайне непростым, это серьезный вызов, но наша команда полностью к нему готова. Шейн встретил его взгляд прямым, осознанным взором: — Пожалуйста, пообещайте мне, что вы будете держать их в курсе всего, что происходит. — Он коротко указал глазами в сторону Ильи и родителей, а затем перевел взгляд на Росса. Хирург с абсолютной серьезностью и уважением кивнул: — Даю вам слово. Казалось, это простое обещание помогло Шейну окончательно отпустить ситуацию и обрести внутреннее равновесие. Почти сразу же подошли медсестры — собранные, ловкие и невероятно чуткие. Они принялись привычными движениями подключать датчики мониторов, измерять жизненные показатели и ставить катетеры. Шейн на этой огромной больничной койке внезапно показался Илье пронзительно маленьким: свободная больничная рубашка уныло свисала с его исхудавших плеч, а едва пробивающийся пушок на голове теперь был полностью скрыт под стерильной одноразовой шапочкой, отчего его глаза казались еще больше, глубже и беззащитнее. Илья стоял к нему вплотную, ни на секунду не выпуская его ладонь из своей. Когда все приготовления были завершены, медсестра негромко произнесла: — Мы готовы. Пора ехать. Шейн повернулся к Илье и своей семье. Его глаза блестели от подступающих слез, но взгляд при этом оставался удивительно твердым и ясным. — Эй, — мягко позвал Шейн. — Со мной всё будет хорошо. Я справлюсь. Илья судорожно покачал головой, чувствуя, как слезы уже вовсю катятся по его щекам: — Я знаю, родной. Знаю. Шейн слабо, едва заметно улыбнулся: — Я люблю тебя. — И я люблю тебя, — яростно, горячо выдохнул Илья, низко наклоняясь к нему и вкладывая в этот быстрый поцелуй всю свою душу. Дэвид и Юна стояли чуть позади них — совсем рядом, но при этом деликатно давая парням пространство, чтобы попрощаться. Юна прижалась губами ко лбу сына, едва слышно, исступленно шепча слова молитвы. Дэвид в последний раз крепко, весомо сжал его руку. — Мы любим тебя, сынок. Мы будем ждать тебя прямо здесь, когда ты вернешься, — произнес он; на его глаза тоже впервые за этот день навернулись крупные слезы. И в то же мгновение каталка тронулась с места. Илья шел рядом, сопровождая её по длинному коридору так далеко, как это вообще было дозволено правилами, нежно ведя пальцами по плечу Шейна, пока одна из медсестер мягко, но настойчиво не остановила его перед массивными двойными дверями операционного блока. Шейн в самый последний момент повернул голову назад, ловя его взгляд: — Увидимся после. Илья смог лишь судорожно кивнуть в ответ — горло намертво перекрыл удушающий спазм, лишая его возможности издать хоть какой-то звук. Тяжелые створки дверей с глухим стуком захлопнулись. И вот так, в одно мгновение, Шейн исчез. Его увезли дальше по стерильному коридору туда, куда Илья физически не мог за ним последовать — в палату, где даже самая сильная в мире любовь была неспособна защитить его от боли. В комнату, где теперь исключительно мастерство врачей, слепая удача и неумолимое время должны были решить, что же будет дальше. Илья продолжал неподвижно стоять перед этими закрытыми дверями еще очень долго после того, как за ними растаял последний звук. Его кулаки были намертво сжаты по швам, а сам он тяжело, прерывисто дышал, лицом к лицу сталкиваясь с невыносимой, оглушающей правдой. От него больше ничего не зависело. Всё было полностью вне его власти. Всё, что ему оставалось — это просто ждать.