Предел прочности

Все они прекрасно понимали, ради чего здесь собрались. Шейн настоял на совместном ужине, хотя каждый в этой комнате заранее знал, что он не притронется к еде. Операция была назначена на следующий день, и у него оставалось несколько вопросов, которые ему было жизненно необходимо с ними обсудить. Парни согласились сразу же, без лишних расспросов, а вот мама поначалу колебалась. — Шейн, милый, с тобой всё будет совершенно в порядке. Нам незачем устраивать подобные посиделки, — уговаривала она его по телефону, но на заднем плане Шейн отчетливо услышал твердый голос отца. — Юна, ему это нужно, — просто сказал Дэвид. — Так что мы едем. И вот теперь они сидели вокруг обеденного стола в квартире Шейна. Хейден и Джеки устроились по одну сторону, а Джей-Джей привычно развалился в кресле прямо рядом с ними. Юна сидела натянутая как струна, неестественно выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях. Дэвид неподвижно стоял позади стула Шейна; его ладонь легко покоилась на плече сына, служа для него надежным, незыблемым якорем. Илья сидел по правую руку от Шейна — так близко, что их колени соприкасались, а его ладонь тепло лежала на исхудавшем бедре Холландера. Он единственный знал, что сейчас произойдет: они с Шейном обсуждали это всю последнюю неделю. Это были тяжелые, мучительные разговоры, из тех, которые хочется оттягивать до последнего, но Илья, в свое время потерявший обоих родителей, как никто другой понимал, почему они обязаны это сделать. И он был искренне рад, что Шейн находил хоть какое-то подобие умиротворения в этом тотальном планировании. Шейн выглядел уставшим. Впрочем, он теперь всегда был уставшим. Он откинулся на спинку стула; просторное худи висело на его раздавшихся плечах, а на голову была плотно натянута трикотажная шапка, скрывающая тонкий слой нежного пушка, который отчаянно пытался пробиться заново после химии. Его глаза были слегка стеклянными от лекарств, но взгляд оставался достаточно острым. Перед ним дымилась тарелка с супом, к которой он даже не прикоснулся. И Шейн даже не пытался притворяться, будто собирается поесть. — Так, ладно, — произнес Шейн, слегка прочистив горло. — Я просто хочу прояснить сразу, с порога: это не прощальный ужин. Джей-Джей иронично фыркнул: — Что ж, тогда ты чертовски вовремя его затеял. Шейн слабо, едва заметно улыбнулся: — Это ужин из серии «на всякий пожарный». Юна судорожно, шумно втянула носом воздух: — Шейн… Дэвид предостерегающе и нежно сжал плечо сына: — Юна, дай ему сказать. Шейн благодарно кивнул отцу и продолжил: — Я не планирую умирать. Но я также не планирую оставлять после себя что-то недосказанное или недоделанное. Хоккей отлично научил меня одной вещи: ты всегда просчитываешь и готовишься к худшему сценарию, одновременно надеясь, что он никогда не наступит. Хейден слегка подался вперед, опершись локтями о стол: — Ты в курсе, что ты по-прежнему законченный, абсолютный контролирующий всё и вся фрик? — В курсе, — согласился Шейн. — Итак. Пункт первый. Он нагнулся к полу рядом со своим стулом и с видимым усилием вытащил на стол небольшую коробку. Джей-Джей подозрительно прищурился: — Надеюсь, это не то, о чем я подумал. Шейн открыл крышку, демонстрируя присутствующим несколько аккуратных, перевязанных стопок с бумажными конвертами. — Хуже, — хмыкнул Шейн. — Письма… Вы ведь читать-то умеете, я надеюсь? Джеки мгновенно прижала ладонь к губам: — О боже мой… — Их нельзя открывать, если только я не умру, — быстро уточнил Шейн. — Мне совершенно не нужно, чтобы вы, ребята, знали, как я к вам отношусь на самом деле, пока я еще жив. Там одно сплошное гадостное нытьё. Хейден рассмеялся вопреки нахлынувшему комку в горле: — Ну ты и говнюк, Холландер. Он смеялся, но внутри Хейдена всё буквально переворачивалось от одного только упомянутого Шейном слова «умру». Это была мысль, которую его сознание наотрез отказывалось принимать. — Здесь есть письмо для каждого из вас, — спокойно продолжал Шейн. — И по одному для каждого из ваших детей. — Он мягко посмотрел на Джеки. — Даже для Эмбер. Она пока не умеет читать, но это, прямо скажем, не мои проблемы. Джеки часто-часто заморгала, сдерживая слезы: — Шейн… — Я просто хочу, чтобы они были у вас, — тихо произнес он. — На всякий случай. Юна судорожно вытерла уголки глаз: — Я не хочу об этом даже думать. — Я знаю, мам, — мягко отозвался Шейн. — Я тоже не хочу. Но мне так правда спокойнее. Дэвид твердо кивнул: — Мы принимаем это. И выполним. Шейн облегченно выдохнул и слегка выпрямился в кресле. — Ладно. Пункт второй. Когда я умру… — КОГДА, — громко и нарочито грубо перебил его Джей-Джей, — ты умрешь в возрасте девяноста шести лет, успев перед этим знатно задолбать нас всех еще на пару-тройку десятилетий. Шейн улыбнулся: — Спасибо. Так вот, если я умру во время операции, я хочу, чтобы меня кремировали. Юна болезненно поморщилась: — Шейн, пожалуйста… — И пока никто не ударился в панику, — поспешно добавил Шейн, — я сразу говорю: я не хочу уныло стоять на полке в какой-нибудь урне, как странный предмет домашнего декора. Я хочу, чтобы люди забрали себе по кусочку меня — если, конечно, сами захотят. Развейте меня где-нибудь, где нам было хорошо. В коттедже у озера было бы отлично. Или можете втихаря притащить меня на открытые ледовые катки. Мне, в общем-то, без разницы. Джей-Джей откинулся на спинку стула, пряча за шутовством подступающую к глазам влагу: — Слышь, а можно я просто оставлю тебя жить у себя в шкафу? — Категорически нет. Шейн покачал головой, сдерживая улыбку: — Я просто не хочу быть запертым в одном конкретном месте. Я и так провел чертовски много времени в этом году, будучи прикованным к кровати или больничной палате. Унесите меня туда, где красиво. В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Шейн потянулся к своему стакану, сделал медленный глоток воды и продолжил как ни в чем не бывало. — Пункт третий, — произнес он. — Мы с Ильей кое-что начали. Юна удивленно нахмурилась: — В каком смысле? Шейн перевел взгляд на Илью. Тот мягко улыбался, преданно глядя на него и ожидая, пока Шейн продолжит. — Мы основали благотворительный фонд. Не афишируя, тихо. Занимались этим последние несколько месяцев. У Хейдена от удивления взлетели брови: — Вы сделали что? Шейн непринужденно пожал плечами: — Ну, мы наняли специальных людей, чтобы они помогли нам со всей этой юридической волокитой. Джей-Джей подался вперед: — И как он называется? Шейн на секунду замялся, а затем четко произнес: — Фонд «Открытый лед». — Его цель — поддержка ЛГБТ-спортсменов, — продолжил Шейн, и его голос окреп. — Юниоров, профессионалов, вообще кого угодно. Юридическая помощь. Психологическая поддержка. Правозащитная деятельность в тех лигах, которые ментально до этого еще не доросли. Джеки едва слышно прошептала: — Это так прекрасно, Шейни… Голос Дэвида стал глухим и хриплым от подступивших эмоций: — И вы провернули всё это сами? — Илья со всем помогал, — тихо ответил Шейн. — Если со мной что-то случится… мне нужно, чтобы вы все подхватили это дело. Довели до конца. Запустили. Обеспечили финансирование. Защитили его. Джей-Джей тяжело сглотнул, шумно сглатывая вставший в горле ком: — Слышь, Холландер, даже не думай, что тебе так легко удастся отмазаться от работы. Хейден твердо кивнул: — Мы сделаем это, Шейн. Можешь не сомневаться. Джеки потянулась через весь стол и крепко-крепко сжала ладонь Шейна в своей: — Я обещаю тебе. Горло Шейна перехватило, но он упрямо заставил себя продолжить. — Следующий момент, — произнес он, теперь уже гораздо тише. — Если возникнут какие-то осложнения… я хочу, чтобы последнее, решающее слово всегда оставалось за Ильей. Юна заметно натянулась, вскинув голову: — Шейн… — Я доверяю вам, — мягко, но непреклонно перебил ее Шейн. — Но Илье я доверяю свое тело. Свою жизнь. Если придется принимать тяжелые решения… я хочу, чтобы его голос имел самый большой вес. На каждый наш разговор с вами на эту тему у нас с Ильей приходилось по десять таких разговоров. Он знает, чего я хочу, лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Хорошо? Дэвид ответил без малейшего колебания: — Хорошо, сынок. Юна долго, пристально всматривалась в лицо Шейна, после чего медленно, покорно кивнула: — Хорошо. Шейн на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как по венам разливается долгожданное, колоссальное облегчение. — И еще одно, — добавил он. Его голос теперь всё-таки неуловимо задрожал. — Никакого искусственного жизнеобеспечения. За столом воцарилась мертвая, оглушительная тишина. — Я смог пережить потерю хоккея, — произнес Шейн, и его глаза обожгло слезами. — Но я категорически не хочу существования, где я буду просто… привязан к гребаным медицинским аппаратам. Это не жизнь. Дэвид наклонился ниже и на мгновение прижался своим лбом к лбу Шейна: — Я услышал тебя, родной. Джей-Джей громко, преувеличенно шумно прочистил горло: — Слышь, чувак, ты сейчас просто в хлам разносишь всю праздничную атмосферу нашего ужина. Шейн слабо, измученно рассмеялся: — Я уже почти закончил. Он потянулся к последней вещи на столе — тонкой пластиковой папке — и подтолкнул её в сторону Дэвида. — Мое завещание. Контакты адвоката. Там всё, что нужно. Илье понадобится помощь со всеми этими бумагами, если что-то пойдет не так. И я абсолютно уверен, что ты станешь для него такой же надежной скалой, какой всегда был и остаешься для меня. Дэвид накрыл папку своей широкой ладонью: — Спасибо за то, что доверяешь нам, Шейн. Холландеp наконец полностью откинулся на спинку стула — смертельно истощенный, но чувствуя себя в разы легче. — Вот и всё, — выдохнул он. — Можете начинать на меня орать. Хейден тут же поднялся со своего места, подошел и бережно, с величайшей осторожностью заключил его в крепкие объятия. — Тебе запрещено умирать, — негромко, но весомо произнес он ему на ухо. — Просто чтобы ты был в курсе. Джей-Джей последовал его примеру, обнимая Шейна следом: — Мы без тебя тут абсолютно точно всё просрём и развалим, Холландер. Даже не сомневайся. Джеки наклонилась и нежно поцеловала Шейна в бледную щеку: — Ты даже не представляешь, как сильно мы все тебя любим, Шейни. Юна в конце концов не выдержала — её маска контроля окончательно треснула. Она бросилась к сыну, сжала его в объятиях и разрыдалась в голос, уже совершенно не пряча слез. — Ты обязательно вернешься к нам, — шептала она, содрогаясь от плача. — Ты слышишь меня? Ты вернешься. Шейн закрыл глаза и просто позволил себе раствориться в их любви, впитывая тепло державших его рук. После ужина квартира пустела медленно, неохотно — словно никто из присутствующих физически не мог заставить себя сделать этот шаг и оказаться последним, кто переступит порог. Хейден надолго задержался в дверях, опершись рукой о косяк, будто собирался сказать что-то еще, очень важное, но в последний момент передумал. Джей-Джей ободряюще, мягко хлопнул Шейна по плечу и негромко, без тени привычного шутовства произнес, что любит его. Джеки обняла его самой последней — крепко, бережно, прошептав на ухо какие-то тихие, ласковые слова, которые Шейн даже толком не расслышал, но которые теплым комком осели где-то глубоко в груди. Родители уходили вместе; Юна на ходу размазывала слезы по лицу, а Дэвид наградил Шейна напоследок одним единственным, долгим и невероятно поддерживающим взглядом, который без лишних слов говорил: «Я встречу тебя по ту сторону всего этого». А затем входная дверь закрылась. И они остались вдвоем. Только он и Илья. Шейн замер посреди прихожей, внезапно совершенно не понимая, куда деть собственные руки; после ухода близких тело всё еще мелко вибрировало от остаточного адреналина. Илья не дал ему ни единой секунды на то, чтобы провалиться в это паническое пике. Он сделал шаг вперед, мягко обхватил лицо Шейна своими ладонями, согревая его щеки теплыми большими пальцами. Илья не произнес ни слова. Он просто смотрел на него — так, словно прямо сейчас впечатывал в свою память каждую черточку, каждую темную тень под его глазами, каждый знакомый до боли изгиб, который завтра мог безвозвратно измениться. А потом он его поцеловал. Этот поцелуй не был нежным. Поначалу в нем сквозило чистое, дикое отчаяние и глубинная, первобытная жажда: Илья впился в его губы с такой сильной, неистовой страстью, словно пытался силой влить, впереть в него через этот поцелуй всё, что имело значение — свою силу, свою любовь, свое мужество. Вероятно, всё это вместе взятое. Из горла Шейна вырвался неосознанный, глухой, надломленный звук, и он мертвой хваткой вцепился в ткань футболки Ильи, подсознательно чувствуя, что без этой опоры он прямо сейчас просто рухнет на пол. Они целовались так, словно у них поджимало время. Словно хронометр их жизни вел обратный отсчёт. Илья, не разрывая контакта и продолжая жадно поглощать его губы, принялся медленно пятиться, увлекая Шейна за собой в сторону спальни. Его руки безостановочно блуждали по спине Холландера, оглаживали лопатки, плечи, горячую шею. Шейн под его пальцами по-прежнему ощущался абсолютно собой — родным, осязаемым, живым. К тому моменту, когда они наконец добрались до постели, ноги Шейна уже крупно, неудержимо подкашивались — накопленная за вечер колоссальная усталость лавиной накрыла его, стоило дню окончательно доползти до своего финала. Илья мгновенно почувствовал эту слабость. Он бережно опустил Шейна на матрас, увлекая за собой и ни на секунду не прерывая поцелуя. Он целовал Шейна в губы, затем в линию челюсти, спускался ниже к пульсирующей жилке на шее, прижимаясь к его коже так трепетно и весомо, словно это был не просто поцелуй, а священная клятва. — Тебе ничего не нужно делать, родной, — хрипло выдохнул Илья ему в кожу. — Ничего не надо. Просто побудь со мной. Просто будь здесь. Шейн слабо кивнул, запуская пальцы в волосы Ильи, пока волна сдерживаемых эмоций окончательно не захлестнула его с головой, прорываясь наружу. Крупные горячие слезы побежали по его вискам, впитываясь в ткань подушки и оставаясь на ладонях Ильи, когда тот снова бережно обнял его лицо. — Я так устал, Илья… Господи, я так устал, — прошептал Шейн, и это признание словно окончательно вывернуло его душу наизнанку. — Я знаю, любимый, — тихо отозвался Илья. — Я держу тебя. Я рядом. Они лежали, тесно переплетаясь телами, уткнувшись лбом в лоб и буквально вдыхая воздух друг друга. Шейн снова поцеловал Илью — на этот раз гораздо медленнее, глубже, проникновеннее. В этом не было ни капли похоти. Это было чистое, концентрированное желание абсолютной близости. Потребность в утешении, в осязаемой связи, в подтверждении того, что они всё еще единое целое. Илья покрывал поцелуями каждый сантиметр его лица, до которого мог дотянуться: целовал его щеки, прикрытые веки, уголки губ — словно пытался своими губами бережно, по кусочкам сшить Шейна заново, исцеляя все его раны. И тогда Шейн заплакал в полную силу — тихо, беззвучно, пока его тело крупно содрогалось от рыданий, освобождаясь от всего того удушающего груза, который он так отчаянно и стойко держал в себе на протяжении всего этого вечера. Илья крепко, монолитно прижимал его к себе, не позволяя распасться на части, не отпуская ни на мгновение и непрерывно шепча слова утешения то на русском, то на английском. — Я люблю тебя, — повторял Илья снова и снова, как заведенный. — Я так сильно люблю тебя. Люблю тебя. Я здесь. И Шейн верил ему. Верил каждой клеткой своего исхудавшего тела — настолько глубоко и истово, что от этой веры физически щемило в груди. Когда слезы наконец иссякли, Шейн остался лежать абсолютно без сил — обмякший, с налившимися стальной тяжестью конечностями и полуприкрытыми, слипающимися веками. Илья заботливо натянул на них тяжелое одеяло, надежно спрятав Шейна у себя на груди — как самое дорогое, невероятно хрупкое и по-прежнему целиком и полностью принадлежащее ему сокровище. Шейн запечатлел ленивый, долгий поцелуй где-то в районе сердца Ильи, уткнувшись носом в его грудную клетку. — Если завтра что-то случится… Илья мгновенно оборвал его на полуслове, мягко, но настойчиво приподняв лицо Шейна за подбородок пальцами: — Не смей. Не надо. — Просто выслушай меня, — тихо, но твердо попросил Шейн, глядя ему прямо в глаза. — Я люблю тебя больше всего, что я когда-либо знал в этой жизни. Ты — лучшее, что вообще когда-либо со мной случалось. Горло Ильи судорожно сжалось, перехваченное спазмом. Он снова поцеловал Шейна — медленно, с каким-то благоговейным, священным трепетом. — Я знаю, Шейни. Я знаю. Они так и остались лежать в этой неподвижной темноте, пока дыхание Шейна наконец-то не выровнялось и долгожданный, глубокий сон полностью не забрал его в свои объятия. Илья не пошевелился ни разу. Он просто продолжал крепко держать его, всем телом запоминая его вес, его живое тепло, мерный звук его дыхания — любя его каждой крупицей своей души, на полную мощность. На тот самый случай, если любовь окажется единственной вещью, которую Шейн сможет забрать с собой в завтрашний день.