Предел прочности

Никаких обсуждений даже не возникло. Когда медсестра вышла в зал ожидания и спросила, кто именно пройдет в палату вместе с ней, Дэвид и Юна одновременно, не сговариваясь, посмотрели на Илью. Ладонь Дэвида на секунду опустилась на плечо парня — это было тяжелое, весомое и абсолютно недвусмысленное прикосновение. — Иди, — коротко сказал он. Юна согласно закивала сквозь катящиеся слезы: — Ты нужен ему. Сейчас — только ты. Илья начал внутренне ломаться и осыпаться задолго до этой минуты. Еще после самого первого известия, которое вынес им доктор Росс, Илья на неслушающихся ногах отошел в самый глухой, тихий угол зала ожидания; его руки дрожали настолько сильно, что он едва не выронил телефон. Он изначально вообще не планировал ничего публиковать. Меньше всего на свете ему хотелось нарушать право Шейна на частную жизнь, но сковавший его ужас был слишком огромен, чтобы нести его в одиночку. И это был единственный известный Илье способ хоть как-то дотянуться до людей и безмолвно попросить о помощи. Он выбрал фотографию совершенно неосознанно, поддавшись первому порыву. Это было их совместное селфи, сделанное в коттедже у озера прошлым летом: они стояли на фоне искрящейся воды, Илья с обожанием смотрел на Шейна, а сам Холландер лучезарно, во весь рот улыбался в объектив. На том снимке он выглядел настолько здоровым, сильным и полным жизни, что сейчас Илье порой стоило огромных усилий вообще вспомнить его таким. Он до безумия скучал по той, прежней версии Шейна. Илья набивал текст медленно, тщательно выверяя каждое слово, и каждая строчка была отчаянной мольбой: «Шейн всё еще отчаянно борется. Прямо сейчас он переносит долгую и очень тяжелую операцию, которая должна спасти ему жизнь. Если вы верите в молитву, пожалуйста, помолитесь за него. Мы еще не готовы его потерять». Он нажал кнопку «опубликовать» прежде, чем успел включить свою рациональную сторону и передумать. К тому моменту, когда медсестра наконец провела его через массивные двери отделения интенсивной терапии, телефон в кармане его джинсов уже вибрировал без остановки от сотен уведомлений. Илья даже не взглянул на экран. Всё это больше не имело абсолютно никакого значения. Ничто в этом мире больше не имело значения, кроме того, что ждало его за дверью этой больничной палаты. Здесь было гораздо темнее, чем в остальном корпусе; свет ламп был намеренно приглушен, а вокруг кровати тесным полукольцом сгрудились многочисленные медицинские аппараты. Звуковое сопровождение в палате было непрерывным, но приглушенным: мерный, ритмичный писк мониторов, тихое шипение кислорода и низкий, утробный гул приборов, которые прямо сейчас выполняли ту работу, которую организм Шейна был еще не способен делать самостоятельно. Илья замер на самом пороге, не в силах сделать следующий шаг. Этот человек на кровати не имел практически ничего общего с его Шейном. Шейн казался меньше, чем когда-либо в жизни. Смертельно бледный под несколькими слоями одеял и опутанный бесчисленными трубками; его лицо заметно отекло от того, что он слишком долго лежал абсолютно неподвижно, накачанный тоннами лекарств и растворов. Плотная, массивная повязка полностью закрывала его левый бок, исчезая под простынями — там, где хирургическое вмешательство безвозвратно отняло у него слишком большую часть тела. Провода и катетеры тянулись буквально отовсюду, и каждый из них служил немым напоминанием о том, насколько близко Шейн подошел к черте, за которой всё могло оборваться в один миг. За него дышал аппарат искусственной вентиляции легких. Илья физически ощутил этот механический вдох как хлесткий, жестокий удар под дых. Он сфокусировал взгляд на лице Шейна. Его губы были пугающе сухими и сплошь покрылись мелкими трещинками. По какой-то неведомой причине именно эта деталь ранила Илью сильнее всего остального. Он не мог избавить любимого от той глобальной, страшной боли, которую тот сейчас испытывал, но эти сухие губы казались чем-то настолько крошечным, бытовым и легко исправимым прямо сейчас. Ему просто до боли хотелось, чтобы Шейну было хоть чуточку комфортнее. Илья мысленно сделал себе пометку обязательно попросить у Юны гигиеническую помаду, когда снова выйдет к родителям. Он медленно, словно в полусне, подошел к стулу, стоявшему возле кровати. Внутри жил иррациональный, дикий страх, что если он сейчас прикоснется к Шейну, тот просто рассыплется в его руках, как хрупкое стекло. И всё же Илья протянул руку, осторожно и бережно сплетая свои пальцы с ладонью Шейна. Она была теплой. — Привет, любовь моя, — едва слышно прошептал Илья, и его голос мгновенно надломился. — Это я. Шейн даже не пошевелился. Илья подался вперед, бессильно опустив голову на край больничной койки; его дыхание стало прерывистым и судорожным. Та напускная выдержка, которую он изо всех сил удерживал на протяжении долгих тринадцати часов ожидания, окончательно рухнула. — Мне было так страшно, — тихо, в подушку заговорил он. — Ты так сильно меня напугал, Шейн. Его большой палец привычным, заученным движением нежно поглаживал костяшки Шейна — кожу, которую он знал и любил больше, чем свою собственную. — Врачи сказали, что твое сердце остановилось, — продолжал Илья, и крупные слезы теперь уже совершенно свободно катились по его лицу. — Всего на одно мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы я физически почувствовал, как мой мир разлетелся вдребезги и перестал существовать. Он тяжело сглотнул, заставляя себя сделать вдох сквозь удушающий ком в горле. — Но ты справился, — мягко добавил он, приподнимая голову. — Ты остался. Ты выстоял и боролся до конца. Я всегда знал, что ты у меня такой. Илья заставил себя посмотреть Шейну в лицо — оно казалось пугающе, неестественно умиротворенным. — Ты нужен мне, — с отчаянной мольбой произнес Илья. — Слышишь? Ты мне чертовски нужен. Мне нужно, чтобы ты очнулся и снова стал прежним — злым, упрямым, невыносимым и самым невозможным человеком на свете. Он придвинулся еще ближе, почти невесомо прижимаясь губами к бледной коже на виске Шейна. — Я обещаю тебе, мы обязательно через всё это пройдем, — яростно, исступленно зашептал Илья. — Мы оставим весь этот кошмар позади. У нас будет потрясающая, невероятно красивая совместная жизнь. Мы обязательно поженимся, у нас будут дети… Спасибо тебе. Спасибо за то, что ты так отчаянно боролся за нас двоих. На последних словах его голос окончательно сорвался на хрип. — Но пожалуйста, — взмолился он, снова упираясь лбом в край матраса рядом с его рукой, — только не оставляй меня. Не уходи. Медицинские аппараты вокруг них продолжали вести свой ровный, бездушный механический ритм. Шейн не приходил в сознание. Однако его ладонь — едва заметно, на грани восприятия — слабо, крошечным импульсом сжалась в ответ на хватку Ильи. Было ли это простым мышечным рефлексом или чем-то гораздо более глубоким, идущим от самого сердца — Илья не знал. Но он мертвой хваткой уцепился за это движение. Потому что это означало главное: Шейн всё еще здесь. Он живой. К утру третьего дня Илья был истощен до такой степени, что время для него окончательно потеряло всякий осязаемый смысл. Теперь он измерял его исключительно в цифрах на экранах мониторов, в мерных вздохах грудной клетки Шейна под диктовку аппарата ИВЛ и в специфическом освещении реанимации, которое никогда не гасло полностью. Было практически невозможно понять, день сейчас на дворе или глубокая ночь. Илья спал короткими, рваными урывками прямо здесь, в неудобном кресле у постели, откинув голову на спинку; он мгновенно подскакивал от малейшего изменения тональности любого из приборов — даже в тех случаях, когда это был абсолютно штатный сигнал и ничего плохого не происходило. Доктор Росс вошел в палату практически сразу после рассвета. Едва взглянув на него, Илья по одной только осанке врача понял: это не обычный дежурный обход. Росс держался подчеркнуто собранно и целеустремленно — так, словно собирался озвучить очередную порцию новостей, способных перевернуть их жизнь, и Илья подсознательно сжался, боясь, что просто не выдержит очередного удара. — Так, ладно, — негромко произнес Росс, останавливаясь у кровати. — Сегодня нам предстоит сделать очень важный и серьезный шаг. Илья тут же поднялся на ноги, напружинившись всем телом: — Он… что-то не так? — Он готов к экстубации, — пояснил Росс. — Ну, или, скажем так, готов настолько, насколько это вообще возможно в его ситуации. Каждый раз, когда мы немного снижаем дозировку седативных препаратов, он начинает рефлекторно бороться с дыхательной трубкой. Так что время пришло, её пора извлекать. В этих словах не было слепой попытки успокоить. Это была сухая, голая хирургическая констатация фактов. Росс перевел взгляд на Шейна, а затем снова посмотрел прямо на Илью: — Я хочу подробно объяснить тебе, как именно будет проходить этот процесс, и что конкретно Шейн будет чувствовать, когда начнет приходить в себя. Илья молча кивнул, крепко сцепив пальцы в замок, чтобы врач не заметил, как сильно у него ходят ходуном руки. — Когда мы уберем дыхательную трубку, — ровным голосом начал объяснять Росс, — Шейн еще какое-то время не будет находиться в полностью ясном сознании. Из-за этого он может чувствовать дезориентацию и сильную растерянность. По мере того как в течение ближайших пары дней он начнет окончательно приходить в себя, у него будет сильно болеть горло. Голос поначалу будет либо очень сиплым, либо пропадет вовсе — он сможет разве что хрипеть. В такие моменты пациенты часто начинают паниковать. Это абсолютно естественная реакция, будь к этому готов. Илья тяжело сглотнул: — Он хотя бы поймет, где находится? Кто рядом с ним? — Возможно, — ответил Росс. — А возможно, и нет. По крайней мере, далеко не сразу. Анестезия, мощные обезболивающие, тяжелейшая операционная травма — всё это бесследно не проходит и еще долго будет выветриваться из организма. Росс подошел вплотную к постели, его глаза внимательно сканировали показатели жизнедеятельности на мониторах. — Его тело перенесло колоссальный, беспрецедентный удар. Сердце восстановилось на удивление хорошо после той остановки на столе, но вот остальные системы пока находятся в… заторможенном состоянии. Почки работают вяло, с трудом. Печень испытывает куда большую нагрузку, чем нам всем хотелось бы видеть. Это ни в коем случае не означает отказ органов — но это означает, что прямо сейчас мы держим под строжайшим, ежеминутным контролем абсолютно каждый его показатель. «Состояние остается критическим», — перевел для себя Илья эти мягкие медицинские формулировки, которые Росс сознательно не стал озвучивать вслух. — Значит, опасность еще не миновала? — тихо, надломлено спросил Илья. — Нет, — просто и честно ответил Росс, глядя парню в глаза. — Он всё еще на поле боя. И эта битва продолжается. Илья на секунду прикрыл глаза. — Мы все будем здесь, рядом, — мягко добавил Росс. — И реаниматологи, и медсестры, и я сам. Но твоя роль в этот момент едва ли не самая важная. Илья поднял на него тяжелый взгляд. — Когда он начнет приходить в себя, — пояснил Росс, — он может услышать твой голос еще до того, как его сознание вообще начнет хоть что-то соображать. Если он испугается, именно твой голос поможет ему зацепиться. Скажи ему, где он находится. Скажи, что он в полной безопасности. Скажи, что он жив. Жив. Илья часто, судорожно закивал, чувствуя, как горло перехватило спазмом: — Я сделаю. Я смогу. Росс ободряюще сжал его плечо: — Я знаю, что сможешь. В ту же секунду палата пришла в движение. Внутрь шагнул врач-пульмонолог. Медсестры ловко поправили катетеры, перепроверили показатели на мониторах и принялись негромко, ласково разговаривать с Шейном, пускай тот пока и не мог их слышать. Всё проходило удивительно спокойно, без суеты. Илья придвинулся ближе к изголовью кровати и снова крепко взял Шейна за руку. Его ладонь показалась заметно теплее, чем вчера. И это уже ощущалось как маленькая, но победа. — Эй, — едва слышно прошептал Илья, низко наклоняясь к его лицу. — Это я. Всё хорошо, родной. Ты в реанимации. Операция уже закончилась. Аппарат ИВЛ тихо, прерывисто зашипел — это врач менял настройки вентиляции легких. — Шейн, мы начинаем постепенно будить тебя, парень, — негромко и ласково произнес пульмонолог. Подачу седативных препаратов начали плавно снижать. Поначалу абсолютно ничего не происходило. Но затем брови Шейна едва заметно дрогнули, сдвигаясь к переносице. Его дыхание изменилось — стало более поверхностным, неровным. А пальцы слабо, едва ощутимо шевельнулись в ладони Ильи. — Вот так, правильно, — зашептал Илья. — Давай, Шейни, это ты. Ты здесь. Ресницы Шейна дрогнули под тяжелыми веками, а затем его глаза приоткрылись — совсем чуть-чуть, и в них мгновенно, дикой вспышкой отразился первобытный, панический ужас. — Спокойно, — ровным, гипнотизирующим тоном произнес Росс. — Всё хорошо. Ты в порядке. Шейн рефлекторно попытался сделать глубокий вдох, но наткнулся на жесткую пластиковую трубку в горле. Паника накрыла его с головой: грудная клетка судорожно выгнулась, а из горла вырвался сдавленный, хриплый, удушливый звук. Илья придвинулся вплотную, его голос звучал отчаянно, но при этом предельно собранно и твердо: — Шейн! Посмотри на меня. В глаза мне посмотри, Шейни. Ты в полной безопасности. За тебя сейчас дышит аппарат. Мы здесь, мы рядом, я держу тебя. Мутный взгляд Шейна лихорадочно метнулся в его сторону. Осознание и узнавание пробивались сквозь пелену наркоза медленно, со скрипом, но они пробились. Сразу после этого трубку извлекли — быстро, отточенным, отрепетированным до автоматизма движением. Шейна скрутил сильный рвотный рефлекс, он слабо, мучительно закашлялся; на глаза мгновенно навернулись крупные слезы, пока его измученное тело отчаянно пыталось вспомнить, как это — дышать самостоятельно. — Это абсолютно нормально, Шейн. Всё идет как надо, — уверенно произнес Росс. — Делай медленные, спокойные вдохи. Шейн хрипел, его грудь вздымалась рвано и неритмично. Вместе с возвращающимся сознанием в его тело лавиной, безжалостно и сокрушительно врезалась дикая, первобытная боль. Лицо Шейна исказилось судорогой, из горла вырвался надломленный, жалобный стон. Илья изо всех сил сжал его пальцы: — Я здесь, я с тобой, — повторял он снова и снова, как заведенный, не давая ему сорваться в этот болевой водоворот. — Ты умница. Всё хорошо. Ты отлично справляешься, слышишь? Взгляд Шейна намертво, мертвой хваткой сцепился с его взглядом — в нем было поровну дикого страха и смертельной усталости, но это был абсолютно осознанный, живой взгляд его Шейна. — Больно… — едва слышно, одним только выдохом прохрипел Шейн. Губы едва шевелились. — Я знаю, родной, — мягко, с бесконечной нежностью отозвался Илья. — Знаю, любимый. Медсестры тут же поправили кислородные канюли, экстренно скорректировали дозировку анальгетиков. Врачи отслеживали каждую цифру на мониторах. Каждая реакция его организма сейчас имела колоссальное значение. Росс отступил на шаг назад, продолжая сканировать Шейна профессиональным, оценивающим взглядом. — Это только самое начало пути, — тихо произнес он. Илья молча кивнул, ни на секунду не отрывая глаз от лица Шейна. Шейн то проваливался в тяжелое забытье, то снова ненадолго возвращался; его сознание оставалось пугающе хрупким, а тело было полностью истощено этой жестокой борьбой. И пока Илья сидел на своем стуле, намертво переплетя свои пальцы с его ладонью, внутри него жило только одно безумное, всепоглощающее желание — забрать всю эту боль себе. Исцелить его. Чего бы это ни стоило. Неделю спустя обстановка вокруг них кардинально изменилась. Их перевели в другое крыло отделения интенсивной терапии, где свет был значительно мягче и приятнее, а вокруг кровати больше не громоздилось такое пугающее количество приборов. Дверь в палату теперь гораздо чаще оставалась открытой, чем запертой. Здесь даже стоял небольшой диван, который довольно неуклюже раскладывался — благодаря этому к Шейну теперь пускали больше посетителей, а близкие могли оставаться с ним на ночь. Дышать в этой палате как будто стало чуточку легче. Шейн теперь находился в полном, ясном сознании. И ему было больно. Чертовски, невыносимо больно. Этот перевод не был внезапным. Ему предшествовали долгие дни маленьких, крупица за крупицей давшихся побед: результаты анализов крови наконец-то поползли в нужную сторону, почки в какой-то момент всё-таки соизволили включиться в работу, а сердечный ритм перестал выдавать те страшные кульбиты, от которых у всей реанимационной бригады замирало дыхание. Росс в итоге признал его состояние достаточно стабильным для перевода. Но вместе с уходом седативных препаратов пришла голая, ничем не прикрытая боль. Стоило организму Шейна снова начать существовать автономно, без медикаментозного сна, как всё то, от чего его так бережно оберегало беспамятство, хлынуло наружу неудержимым потоком. Послеоперационная рана горела глубоким, непрекращающимся, адским пламенем; эта тупая боль настолько прочно засела где-то в глубине костей таза, словно его собственное тело напрочь позабыло, как вообще удерживать себя единым целым. Время от времени его прошивали резкие вспышки нейропатической боли, от которых у Шейна без предупреждения перехватывало дыхание. Врачи боролись с этим круглосуточно, без конца меняя схемы обезболивания и пытаясь нащупать этот хрупкий баланс между облегчением страданий и сохранением ясного рассудка — но боль так и не отпускала его до конца. Определенные часы давались чуть легче. А другие — просто ломали его через колено. Посетители теперь приходили посменно, сменяя друг друга. Юна и Дэвид проводили у его постели почти каждое утро. Хейден и Джей-Джей заявлялись ближе к обеду, когда у Шейна оставались силы выносить чуть больше шума и разговоров. Джеки тихонько проскальзывала в палату с неизменным стаканчиком кофе и мягкой, поддерживающей улыбкой, стараясь никогда не задерживаться слишком долго, чтобы не утомлять его. Медперсонал очень быстро сообразил, кем именно приходится Шейну каждый из этих людей. Но Илья был там всегда. Неотлучно. Большую часть ночей он проводил на том самом неуклюжем диванчике, свесив одну руку через край и касаясь постели Шейна — чтобы тот мог в любой момент зацепиться хотя бы за один его палец, когда очередной приступ боли скручивал тело, а весь огромный мир вокруг сужался до размеров этой стерильной койки. Иногда Шейн тихо плакал от бессилия. Иногда сквозь зубы грязно ругался матом. А иногда он становился пугающе, мертвенно тихим: просто лежал часами, уставившись неподвижным взглядом в пустоту, пока его измученное тело покорно принимало на себя удар, масштаб которого было просто невозможно описать никакими человеческими словами. И на протяжении всего этого времени телефон в кармане Ильи не умолкал ни на секунду, непрерывно вибрируя от бесконечных уведомлений. Илья ведь действительно не планировал, что тот его отчаянный пост выльется во что-то подобное. Тогда, сразу после операции, в первые страшные ночи в реанимации, когда он сидел бледный как полотно и понятия не имел, захочет ли вообще Шейн остаться с ними в этом мире, он опубликовал еще одно фото. Абсолютно сырое, честное, без каких-либо фильтров. Шейн лежит на больничной койке, его глаза полуприкрыты от усталости, а ладонь Ильи крепко, до затекших пальцев переплетена с его рукой. Под снимком он написал всего пару простых предложений: «Мы всё еще здесь. Шейн борется сильнее, чем любой человек, которого я когда-либо знал в своей жизни. Спасибо вам всем за вашу любовь. Мы чувствуем её. Каждой крупицей своего сердца». То, что начало происходить в сети после этого... казалось чем-то абсолютно нереальным. Каким-то коллективным безумием. Сообщения и слова поддержки хлынули нескончаемым, многотысячным потоком, и прямо на глазах это превратилось в полноценное глобальное движение. Всё началось с профессиональных спортсменов. Первым публикацию сделал один парень — игрок вообще из совершенно другой спортивной лиги. Это был очень тихий, скромный пост. Всего одна короткая строчка: «Если Шейн Холландер находит в себе силы бороться и побеждать рак, то я просто обязан найти в себе каплю мужества, чтобы наконец стать честным с самим собой и миром». #ComeOutFor24 Следом за ним этот хэштег подхватил второй игрок. Затем третий. И в течение считанных часов лавина накрыла весь интернет. #ComeOutFor24 — ради Шейна. — ради мужества. — ради того, чтобы нас наконец увидели. Атлеты самых разных видов спорта по всему миру начали массово совершать каминг-ауты «ради 24-го номера». Кто-то просто менял аватарки в профилях на номер Шейна. Кто-то записывал короткие, эмоциональные видео в сторис. Кто-то публиковал огромные, разрывающие душу тексты — признания, которые эти люди молча носили в себе долгими годами, боясь разрушить карьеру. Другие обходились без лишних слов, просто выкладывая изображение радужного флага, сердца и каноничного номера «24». Близкие читали эти сообщения Шейну вслух, сменяя друг друга по очереди. Как-то днем Юна сидела на стуле у его кровати; очки в тонкой оправе спустились на самый кончик её носа, а голос заметно дрожал от подступающих слез, пока она зачитывала ему строчку за строчкой. Джей-Джей всегда выбирал исключительно смешные, ироничные посты: он уморительно менял голоса, дурачился и всеми силами пытался превратить это в повод для смеха, чтобы Шейн мог хоть немного улыбнуться — пускай даже для этого ему приходилось болезненно стискивать зубы. Хейден читал ему послания, которые приходили от совсем молодых, юных игроков — его голос в такие моменты становился тихим, глухим и непривычно хриплым. А Илья бережно сохранял для него те сообщения, которые имели самую большую, неоценимую важность. От защитника, играющего в европейской лиге. От молодого вратаря из юниорской хоккейной команды. От ветерана НХЛ, уже завершившего карьеру, который честно написал, что отдал бы всё на свете, лишь бы подобное движение существовало тогда, когда ему самому было двадцать два года и он задыхался от подсознательного, дикого страха. Шейн слушал их всех исключительно с закрытыми глазами — бледный, с трудом сдерживая поверхностное, частое дыхание. В какой-то момент он едва слышно, одним лишь шелестом губ прошептал: — Они… они действительно делают это. Илья наклонился к самому его уху: — Да, родной. Они делают это. Ради тебя. Шейн тяжело, с трудом сглотнул: — Я… я никогда не думал, что успею стать настолько важным для этого мира. Что моя жизнь может значить так много. Илья нежно, бережно прижался своим лбом к его лбу: — Ты всегда был невероятно важен, Шейни. Всегда. Просто ты до сегодняшнего дня даже не догадывался, какое безумное количество людей всё это время смотрело на тебя с надеждой.