Предел прочности

Его перевели ровно через две недели после операции, и это ощущалось так, словно его заставляли вплавь пересечь океан, притом что он всё еще не мог даже приподнять голову, чтобы комната тут же не пустилась в пляс. Реабилитационный центр технически был соединен с основным корпусом больницы, но атмосфера здесь царила совершенно иная. В каком-то смысле тут было гораздо тоскливее. Пока его везли по коридорам, Шейн то и дело замечал людей, по одному виду которых становилось ясно: они, скорее всего, остались в этих стенах навсегда. Другие же, напротив, выглядели так, будто с ними вообще всё в порядке. Отдельные зоны центра и вовсе до боли напоминали ему хоккейную арену: просторные спортивные залы, а также мужчины и женщины из числа персонала, которые своим поведением куда больше походили на его тренеров по физподготовке из раздевалки, нежели на привычных больничных врачей. Это было место, куда люди приходили, чтобы «поправиться» и стать прежними, и Шейн с особой, режущей отчетливостью осознавал, насколько же он сам сейчас далек от этого слова. Он не вставал с постели целых четырнадцать дней. Хотя по внутренним ощущениям казалось, что он не поднимался уже добрых полгода. Вся его жизнь просто остановилась в тот день, когда ему озвучили диагноз, а теперь точно так же остановилось и его собственное тело. Максимум, насколько ему удавалось приблизиться к вертикальному положению за всё это время — это когда медсестры бережно переворачивали и приподнимали его изломанное тело, чтобы перестелить белье или скорректировать позу. И даже эти минимальные перемещения никогда не обходились без того, чтобы в районе таза тут же не расцветала острая, пульсирующая боль. Она была настолько глубокой и яростной, что служила Шейну непрерывным, ежесекундным напоминанием: его тело — а вместе с ним и вся его жизнь — после этого дня уже никогда не станут прежними. Собственные мышцы теперь ощущались как чужие, они стали пугающе мягкими, дряблыми и начинали крупно, судорожно дрожать при малейшей попытке ими воспользоваться. Когда медсестры перекладывали его на новую каталку, его сердце принималось колотиться с такой постыдной, бешеной скоростью, а по спине катился такой обильный пот, словно он только что отпахал тяжелейшую смену на льду, а не просто переместился с одной горизонтальной поверхности на другую. К тому моменту, когда его наконец устроили на новой кровати в реабилитационной палате, его руки крупно дрожали. — Это абсолютно нормально, — мягко произнесла медсестра, поправляя одеяло и проверяя катетеры. — Ваше тело сейчас просто заново учится работать. Шейн послушно кивнул — исключительно потому, что именно этого от него сейчас и ждали окружающие. Но внутри него это слово — «заново учиться» — отозвалось болезненным, уродливым эхом. Оно как бы намекало, что он умудрился позабыть что-то базовое, фундаментальное. То, что когда-то было его второй природой. Дышать сквозь боль. Удерживать баланс. Просто сидеть. Существовать внутри оболочки, которая беспрекословно слушается, стоит тебе только отдать ей команду. Сама палата была куда более светлой и уютной, чем стерильный бокс в реанимации: через широкие окна внутрь щедро лился теплый солнечный свет, открывая вид на больничную парковку и полосу раскидистых деревьев, уже вовсю подернутых сочной зеленью раннего лета. На стене висела маркерная доска, где чьей-то аккуратной рукой были выведены четкие печатные буквы: Цели на ближайшее время: Сесть на край постели. Встать на ноги с опорой. Пересесть в кресло. Шейн долго, не отрываясь, гипнотизировал взглядом эти строчки. Это были не цели. Это были жестокие, издевательские напоминания обо всем том, чего он прямо сейчас был абсолютно не в состоянии сделать. Грудь Шейна сдавило тугой хваткой, и знакомая, удушающая волна скорби по утраченному снова накрыла его с головой. Это чувство не покидало его, даже когда мощные дозы анальгетиков немного притупляли физические страдания. Хоккей всегда учил его измерять прогресс понятными величинами. Сменами. Количеством повторений в подходах. Наградами. То, что происходило с ним здесь, казалось какой-то изощренной наглой жестокостью. Дверь палаты тихо скрипнула, приоткрываясь. — Привет. Этот негромкий голос мгновенно выдернул его из деструктивного мысленного штопора, не позволяя провалиться в него еще глубже. Шейн медленно повернул голову — каждое подобное мимолетное движение теперь приходилось предварительно согласовывать со своим организмом, — и увидел стоящего на пороге Марко. Без своего привычного медицинского хирургического костюма он выглядел совсем иначе, да и его внутренняя энергия сегодня казалась какой-то другой. Стоило их взглядам встретиться, как лицо Марко тут же смягчилось, а в глазах проступила искренняя забота, перемешанная с чем-то очень теплым и человечным. — Привет, — отозвался Шейн. Его голос прозвучал гораздо слабее и тоньше, чем ему самому хотелось бы. Марко аккуратно прикрыл за собой дверь и прошел вглубь комнаты: — Я как раз собирался подниматься наверх, на свою смену, — пояснил он. — Но очень хотел сперва заглянуть к тебе. Узнал, что тебя сегодня перевели. Шейн с трудом сглотнул: — Тебе вовсе не обязательно было это делать. — Я сам этого хотел, — просто и с абсолютной искренностью ответил Марко. Он пододвинул стул поближе к кровати и сел, слегка подавшись вперед и упершись локтями в колени. Он не пытался судорожно заполнить повисшую тишину дежурными фразами. Марко просто смотрел на Шейна — смотрел по-настоящему, открыто фиксируя взглядом пугающую бледность его кожи, сильное напряжение в плотно сжатых челюстях и то, как его мелко дрожащие пальцы слишком бережно и осторожно лежали поверх одеяла. — Как ты? — негромко спросил Марко, а затем добавил чуть тише: — Если честно? Шейну меньше всего на свете хотелось сейчас смотреть ему в глаза. Горькая, неприглядная правда неподъемным камнем давила на легкие, и у него банально не было внутренних сил, чтобы как-то её приукрасить или смягчить. — Хреново, — наконец вытолкнул он из себя. — Просто чертовски, блядь, хреново. Больно. Я больше не могу двигаться так, как двигался всю свою жизнь. Я даже сесть сам не могу, без чужой помощи. Моя левая нога… она сейчас ощущается так, словно принадлежит какому-то постороннему человеку. — Его горло судорожно сжалось, перехватывая дыхание. — Я ведь всю свою чертову жизнь построил вокруг своего тела. Вокруг того, на что оно было способно. А теперь оно меня просто… не слушается. И это больно. Во всех смыслах сразу. Марко медленно кивнул, внимательно и бережно впитывая каждое его слово: — Это действительно чертовски страшно, — ровно произнес он. Это прямое признание его ужаса, лишенное фальшивого утешения, ударило по Шейну сильнее, чем любые подбадривающие слова, которые он слышал до этого. Из его груди вырвался короткий, безжизненный смешок: — Спасибо за то, что хотя бы не стал спорить. Губы Марко тронула грустная, понимающая улыбка: — То, что произошло с тобой… вся эта ситуация может быть одновременно наполнена огромным, глубоким смыслом и при этом оставаться абсолютным, беспросветным кошмаром. Одно вовсе не исключает другого. Эти две вещи вполне могут существовать в твоем мире одновременно. И тогда слезы всё-таки брызнули из глаз — внезапно, уродливо и унизительно; они горячими дорожками покатились по его вискам, впитываясь в подушку. Шейн резко отвернулся к стене, его грудь судорожно вздымалась, а из горла вырывались сдавленные хрипы. Он искренне ненавидел себя за то, с какой пугающей легкостью это теперь происходило — барьер между хрупким подобием контроля и полным ментальным крахом стал истонченным до предела. — Я больше никогда не смогу играть, — слова лавиной посыпались из него наружу, стоило этой плотине наконец прорваться. — Я все эти дни изо всех сил гнал от себя эту мысль, потому что думать об этом — это слишком, просто невыносимо больно. Но даже если реабилитация пройдет идеально, даже если я снова научусь нормально, ровно ходить… это тело больше никогда не выдаст того, что умело раньше. Оно просто физически на это не способно. Марко не перебивал его. Он не пытался вставлять банальные, заезженные до дыр дежурные фразы. Он просто сидел рядом — надежный, спокойный и полностью включенный в его боль. В какой-то момент он протянул руку, крепко сжал трясущуюся ладонь Шейна в своей и стал молча слушать дальше. — Я так любил это, — едва слышным шепотом признался Шейн, сильнее зажмуривая глаза. — Я до безумия любил эту игру. Мне чертовски нравилось это чувство — точно знать, на что способно мое тело. Нравилось быть по-настоящему хорошим в деле, которое имело для меня колоссальное значение. — Его вторая рука судорожно скомкала простыню под собой. — И я ни с кем, вообще ни с кем из своих близких не могу об этом поговорить. Илья… он ведь начнет жрать себя поедом и чувствовать себя виноватым за то, что его собственная карьера продолжается, а моя закончена. С пацанами из команды — та же история. А родители… они просто без конца твердят, как они счастливы, что я остался жив… Вот только я сам себя живым вообще не чувствую. — Это абсолютно естественно, что ты сейчас оплакиваешь свою потерю, Шейн, — тихо, с глубочайшим сочувствием произнес Марко. — Ты ведь потерял не просто высокооплачиваемую работу или карьеру. Ты потерял свою идентичность. Свою суть. Шейн судорожно кивнул, продолжая размазывать слезы по подушке: — Все вокруг без конца твердят мне, какой я храбрый, — с нескрываемой горечью выплюнул он. — А я не чувствую себя храбрым. Я чувствую себя гребаным инвалидом. Я чувствую себя полностью сломанным. Голос Марко ни разу не дрогнул, оставаясь удивительно твердым и весомым: — Ты имеешь полное право чувствовать себя так прямо сейчас, в эту самую минуту. Но я искренне надеюсь, что наступит день, когда ты сможешь оглянуться назад, посмотреть на весь этот пройденный ад и наконец признать, насколько невероятно мужественным и отважным ты был на самом деле. Шейн медленно повернул голову обратно, недоверчиво всматриваясь в его лицо. — Ты проделал колоссальную, титаническую работу, чтобы победить рак, — продолжил Марко. — Но самое главное — даже посреди этой смертельной битвы ты сознательно принял решение до последнего бороться за таких людей, как я. За наше право быть собой. Он сделал короткую паузу, после чего добавил с мягкой улыбкой: — И веришь ты в это сейчас или нет, Шейн, но ты уже изменил сотни человеческих жизней. Ты сделал это одним только тем фактом, что продолжал оставаться предельно честным и настоящим, проходя через то, что нормальному человеку вынести практически не под силу. Шейн слабо, измученно покачал едва приподнявшейся головой: — Господи, как же это всё тяжело… Марко тепло улыбнулся: — Шейн, ты ведь понимаешь, что ты действительно победил рак? Ты ведь осознаешь это? Шейн снова отвел взгляд, не в силах выносить этот проницательный взор, но Марко упрямо продолжал: — Этот следующий этап, который ждет тебя здесь, тоже будет чертовски сложным и болезненным. Но мы, врачи и медперсонал, порой совершаем одну и ту же глупую ошибку — мы слишком торопимся переключить пациента на реабилитацию, совершенно забывая зафиксировать ту огромную победу, которую он только что оставил позади. Начиная с этой самой секунды — в твоем организме больше нет рака. У тебя чистые края резекции. Ты чист. Теперь ты сможешь полностью восстановиться, залечить эти раны и построить абсолютно любую жизнь, какую только сам пожелаешь. Ты имеешь полное право позволить себе хотя бы на одну короткую минуту выдохнуть, почувствовать облегчение… или, может быть, даже искренне погордиться самим собой. Накопленная за день тягучая усталость снова начала медленно затапливать сознание Шейна — тяжелая, вязкая и непреодолимая, но где-то в глубине его грудной клетки тугой, болезненный узел впервые ослаб на крошечную долю миллиметра. Боль никуда не делась. Ощущение невосполнимой потери по-прежнему остро резало изнутри. Но это удушающее, леденящее чувство абсолютного одиночества наконец-то отступило. — Всё это просто полный отстой. Моей главной целью было победить болезнь, но эта победа… она вообще не ощущается как триумф, — едва слышно прошептал Шейн. Марко тяжело вздохнул: — Я знаю, парень. Знаю. Мне лишь искренне хочется, чтобы ты сумел разглядеть в самом себе то, что мы все уже давно в тебе видим. В этой сухой, жесткой честности врача для Шейна нашлось странное, но такое необходимое сейчас утешение. — Но запомни, — продолжил Марко, плавно поднимаясь со своего места. — На этом твоя ценность для этого мира не заканчивается. Твое влияние на людей, твое наследие — оно никуда не делось. Даже в те дни, когда тебе самому кажется, что во всем этом нет абсолютно никакого смысла. Шейн пристально вгляделся в его лицо, пытаясь поймать малейшие признаки фальши: — Ты правда в это веришь? — Верю, — без малейшего колебания отрезал Марко. — И я бы никогда в жизни не стал говорить тебе этого, если бы не думал так на самом деле. Когда за Марко закрылась дверь, в палате воцарилась тишина — но теперь эта тишина больше не казалась гнетущей и пустой. Взгляд Шейна снова лениво скользнул по маркерной доске. «Сесть на край постели». Блядь. Как же ему не хотелось здесь находиться. К тому моменту, когда в палату шумной толпой ввалились все его близкие, Шейн чувствовал себя окончательно выжатым как лимон. Его тело тяжелым свинцом лежало на матрасе; руки и ноги оставались ровно в тех вынужденных, выверенных позициях, в которых их аккуратно зафиксировали медсестры после транспортировки. Он поймал себя на мысли, что те короткие минуты, пока его везли из реанимации в этот корпус, были, пожалуй, его единственным моментом абсолютного одиночества за последние несколько месяцев. Ну, то есть не совсем одиночества — разумеется, вокруг него непрерывно суетились врачи и санитары, — но вся его семья и друзья впервые одновременно вышли из палаты перед началом перевода. Им нужно было срочно уладить кучу бытовых вопросов и вычеркнуть накопившиеся пункты из того бесконечного списка дел, который неизбежно возникает у близких, когда они полностью посвящают себя уходу за тяжелобольным человеком. Шейн невольно задался вопросом: чувствуют ли они все сейчас хоть какое-то облегчение? Ту самую легкую передышку, которую сам он пока был абсолютно не способен ощутить. Ведь еще буквально неделю назад они не посмели бы оставить его одного даже на долю секунды. Илья уже снова сидел на своем привычном месте вплотную к кровати, буквально нависая над Шейном всем телом; одна его рука непрерывно, собственнически поглаживала Шейна по предплечью. Хейден и Джей-Джей подпирали спинами стену в ногах кровати, о чем-то негромко, вполголоса переругиваясь между собой, обсуждая какую-то сущую ерунду. Родители пододвинули свои стулья максимально близко к изголовью — даже слишком близко, — и их концентрированная, удушающая родительская тревога по-прежнему плотным облаком висела в воздухе палаты. Прямо перед Шейном на прикроватном столике стоял больничный поднос с едой. Это был суп. Обычный жидкий суп — то, что абсолютно все вокруг искренне считали чем-то простым и вполне выполнимым. Но Шейн смотрел на стоявшую перед ним тарелку так, словно это был его злейший враг. И, в общем-то, у него были все основания так думать. — Буквально несколько ложечек, — мягко попросила Юна. — Тебе жизненно необходимы калории. — Я знаю, — отозвался Шейн, хотя его собственный голос показался ему самому каким-то далеким и чужим. Он медленно опустил пальцы на рукоять ложки и сжал её. И в ту же секунду собственная рука предательски подвела его. Дело было даже не в том, что она дрожала — казалось, будто сигналы из головного мозга доходили до мышц в каком-то хаотичном, неправильном порядке. Запястье неестественно вывернулось. Ложка с резким металлическим стуком ударилась о край тарелки, расплескав немного жижи прямо на поднос. Шейн до хруста сжал челюсти и попробовал снова, сконцентрировавшись на этом действии настолько сильно, что у него болезненно запульсировало в висках. И ничего. Ноль. Ложка беспомощно ходила ходуном, а предплечье тряслось так, словно он пытался поднять с земли невыносимую, многотонную тяжесть. Горячая, удушливая волна стыда мгновенно ударила в лицо. — Я… — выдавил Шейн, и его дыхание судорожно перехватило. — Сейчас, погодите. Он предпринял еще одну попытку — на этот раз действуя гораздо медленнее и мысленно приказывая себе не торопиться. Но мышцы всё равно категорически отказывались подчиняться. Это было похоже на попытку собрать крошечный пазл, не снимая толстых зимних рукавиц. — Я помогу, держу тебя, — тут же отозвался Илья, уже придвигаясь ближе. Шейн медленно повернул к нему голову, чувствуя, как остатки его уязвленной гордости прямо сейчас с мясом вырывают из груди. Илья подсел вплотную, аккуратно приобняв Шейна за плечи и давая его телу необходимую физическую опору. Он без лишних слов и комментариев бережно забрал ложку из его беспомощных, непослушных пальцев и аккуратно зачерпнул немного бульона. — Так, хорошо, — негромко, успокаивающе зашептал Илья. — Давай по маленькому глоточку. Мы же не наперегонки бежим. Он плавно поднес ложку к губам Шейна, предварительно подув на нее с таким преувеличенно серьезным видом, словно в этом действии заключался весь смысл жизни, и словно во всём происходящем не было абсолютно ничего унизительного. Шейн гипнотизировал приближающуюся ложку с таким напряжением, что разозлился на самого себя еще сильнее. Он приоткрыл рот. Сам процесс глотания показался ему чем-то монументальным, требующим титанических усилий. Измученное горло протестующе сжалось. Мышцы челюсти болезненно заныли. Он всё-таки сумел сглотнуть этот злосчастный бульон, но это элементарное действие истощило его настолько, что его грудная клетка принялась рвано вздыматься, будто он только что отбегал серию предсезонных челночных спринтов. — Вот и умница, — ласково прошептал Илья. — Отлично. Хейден молча наблюдал за этой сценой от силы секунд десять, после чего громко и демонстративно фыркнул: — Ну уж нет. Хватит. Илья тут же окинул его свирепым взглядом: — Что, прости? Хейден решительно шагнул вперед, уперев руки в бока: — Ты возишься слишком медленно. Ты заставляешь его слишком много думать над каждым гребаным глотком. — Я действую осторожно! — огрызнулся Илья. — Ты действуешь раздражающе, — задорно парировал Хейден. — А ну подвинься. Дай сюда. Он протянул руку к ложке. Илья инстинктивно дернул её на себя, перекрывая доступ: — Еще чего! Даже не думай. — О господи, — подал голос Джей-Джей, расплываясь в широченной ухмылке. — Пацаны, вы уверены, что вы не старая женатая парочка, а? Хейден картинно закатил глаза, не обращая на него внимания: — Илья, ты держишь эту ложку так, словно она сейчас взорвется у тебя в руках. — Я вообще-то пытаюсь сделать так, чтобы он не подавился! — рявкнул в ответ Илья. — На секундочку, я вообще-то успешно выкормил четверых детей, — весомо заявил Хейден. — Так что я прекрасно знаю, что делаю. Шейн бессильно прикрыл глаза. На его губах впервые за день появилась слабая, едва заметная улыбка, пока этот привычный, абсурдный и такой родной дружеский треск привычно заполнял пространство палаты. Это препирательство подействовало на него удивительно отрезвляюще — этот нелепый, до боли знакомый спор происходил прямо вокруг него, как будто в мире вообще ничего не изменилось. — Мальчики, — взволнованно вмешалась Юна. — Пожалуйста, не ссорьтесь. Хейден в итоге ловко вырвал ложку из пальцев Ильи и бесцеремонно придвинулся к кровати; все его движения были уверенными, четкими и абсолютно непринужденными. — Так, Холландер. А ну-ка посмотри на меня. Шейн подчинился чисто на автоматах, даже не задумавшись. — Не на ложку смотри, — строго добавил Хейден. — На меня смотри. Шейн послушно поднял взгляд, встречаясь с ним глазами. — Вот так, — одобрил Хейден, быстрым, чистым и удивительно твердым движением поднося ложку точно к его губам. — А теперь включайся. И без колебаний. Шейн послушно проглотил еще порцию. И на этот раз суп пошел внутрь куда легче. Илья недовольно выдохнул через нос: — Ты ведь просто ловишь кайф от этого процесса, признай. — О да, глубочайший, — ни разу не смутился Хейден. — Обещаю, я буду припоминать вам обоим этот день до конца своей жизни. Джей-Джей откровенно и громко заржал: — Чуваки, это буквально самое домашнее и семейное зрелище, которое мне только доводилось видеть в жизни. Из груди Шейна вырвался слабый, прерывистый вздох, который вполне мог бы сойти за тихий смешок; внутри всё приятно защемило, и это чувство на этот раз не имело абсолютно никакого отношения к перенесенной операции. И именно в этот момент дверь палаты в очередной раз распахнулась. — Ну надо же, — раздался от порога приятный, бархатистый и слегка насмешливый голос. — А у вас тут, я смотрю, весело. Все присутствующие в комнате мгновенно замерли. В дверном проеме стоял мужчина. Он непринужденно скрестил руки на груди, а вся его расслабленная, свободная поза с ходу выделяла его на фоне остального строгого больничного персонала. На нем была обычная однотонная футболка и удобные спортивные брюки. Это было приятным и разительным разнообразием после классических хирургических костюмов и халатов, которые Шейн уже просто ненавидел видеть каждый день. Если бы не стетоскоп, небрежно наброшенный на шею, Шейн ни за что в жизни не догадался бы, что этот человек вообще здесь работает. На вид ему было около сорока с небольшим лет, атлетического телосложения… точнее, очень хорошего атлетического телосложения. Темные, потрясающие, ухоженные волосы, а карие глаза смотрели с явным умом и искренним умилением, оценивая представшую перед ним картину. Хейден тут же подобрался и выпрямился: — Вы еще кто такой? Мужчина открыто, белозубо улыбнулся: — Док Томми. Джей-Джей недоверчиво прищурился: — Это вообще не похоже на настоящее имя врача. — Еще как похоже, уверяю тебя, — ничуть не обиделся тот. — И сразу предупреждаю: если вы начнете величать меня «доктор Томпсон», я принципиально откажусь отзываться. Шейн медленно, с трудом моргнул, силясь сфокусировать на нем зрение: — Так вы… вы врач? Томми весело ухмыльнулся: — По слухам — да. Он уверенно прошел вглубь палаты, и его взгляд остановился прямо на лице Шейна. Мужчина оценивал его состояние очень специфическим образом — Шейну этот взгляд показался до безумия знакомым. Точно так же на игроков всегда смотрели их командные спортивные врачи и тренеры по физподготовке, когда парень получал болезненный синяк или растяжение на льду, но изо всех сил пытался скрыть это, сидя на скамейке запасных. Этот взгляд словно пытался определить: нужно ли уже сейчас вмешиваться и тратить слова, или пока можно довериться профессиональной скрытности спортсмена. Это был чистый взгляд одного профессионального атлета на другого атлета, который только что пропустил сокрушительный, тяжелейший силовой прием. — Я ведущий специалист по реабилитации в этом центре, — представился Томми. — И, по совместительству, твой новый лучший друг. Шейн слегка нахмурился, чувствуя, как внутри шевельнулось привычное беспокойство: — Специалист по реабилитации?.. Мой случай настолько плох, что мне требуется целый отдельный специалист? — О да, — безжалостно подтвердил Томми. — Я специализируюсь исключительно на сложных случаях комплексной, системной реабилитации всего тела. Работаю с людьми, перенесшими тяжелейшие полостные операции и масштабные системные повреждения организма. С профессиональными спортсменами. С онкологическими больными. С теми ребятами, чьим телам требуется чертовски мощная дополнительная поддержка, чтобы вообще собраться в кучу. Шейн тяжело сглотнул: — Звучит… — Как полный бардак, — весело перебил его Томми, не дав договорить. — Но это мой бардак. Мой профиль. Он мимоходом мазнул взглядом по лицу напрягшегося Ильи: — Если говорить строго научным языком, я врач-физиотерапевт. То есть человек, который координирует всю общую картину твоего восстановления целиком. Мышцы, нервные окончания, внутренние органы, общую выносливость организма, болевой синдром, послеоперационный туман в голове. Я ни в коем случае не заменяю твоих лечащих врачей и хирургов — я просто перевожу всё то, что они там с тобой сотворили на операционном столе, на понятный язык нормальной жизни, в которой тебе предстоит существовать. Джей-Джей недоверчиво скрестил руки на груди: — То есть именно вы — тот самый чувак, который заставит его снова ходить? Улыбка Томми после этих слов стала чуточку мягче и серьезнее: — В конечном итоге — да. Но кроме того, я еще и тот самый чувак, который лучше всех знает, в какие именно моменты заставлять его делать это категорически нельзя. После этой фразы в палате мгновенно воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Томми непринужденно присел на самый край больничной койки Шейна — так свободно и просто, как до этого не позволял себе ни один чопорный доктор в его палате. Он заглянул Шейну прямо в глаза, находясь с ним на одном уровне, лицом к лицу: — Тебя ведь Шейн зовут, верно? Шейн медленно кивнул. Томми разглядывал его чуть дольше, чем позволяли рамки обычного комфорта — взгляд не был бесцеремонным или давящим, скорее глубоко проницательным. У Шейна возникло странное ощущение, будто его видят насквозь, и дело было вовсе не в медицине, а в чем-то очень тонком, чисто человеческом. — Ладно, — мягко произнес Томми. — Как твои дела с болью прямо сейчас, Шейн? Шейн слабо, едва заметно пожал плечами: — Нормально. Более-менее. — Назови мне цифру, — потребовал Томми. — Нам нужно очень многое обсудить, но первым делом я должен убедиться, что тебе физически комфортно. Впереди долгая дорога, и я категорически не хочу, чтобы ты продолжал страдать на протяжении всего этого пути. Шейн вопреки собственной воле слегка вздрогнул. — Пятерка, — выдавил он. Док Томми смерил его долгим, немигающим взглядом. — Ладно. Семерка. Док тихонько, в кулак рассмеялся: — Спортсмены... Вы все просто худшие. Он поймал взглядом проходившую мимо палаты медсестру и коротко распорядился добавить Шейну обезболивающего, после чего снова полностью переключил внимание на парня: — Если ты не против, Шейн, я бы хотел остаться с тобой на пару минут наедине. Мы можем устроить это? — спросил он, многозначительно обведя глазами переполненную комнату. Илья на секунду замешкался, его взгляд встревоженно метнулся к лицу Шейна: — Ты как, не против? Шейн тяжело сглотнул. В груди по-прежнему было тесно и душно, но само присутствие Томми излучало какую-то… непоколебимую надежность. — Да, — тихо ответил он. — Всё в порядке. Идите. Один за другим близкие потянулись к выходу. Хейден перед уходом наградил Томми таким тяжелым взглядом, который без лишних слов обещал врачу самые суровые последствия, если с Шейном обойдутся недостаточно бережно. Джей-Джей на ходу коротко, ободряюще сжал ступню Шейна через одеяло. Дверь закрылась. В палате воцарилась абсолютная тишина. Томми пересел в кресло, на котором только что сидел Илья, и откинулся на спинку в такой расслабленной, непринужденной позе, что Шейн подсознательно тоже немного расслабился — и одновременно почувствовал легкую порцию зависти. Этот мужчина выглядел настолько свободным и спокойным в пространстве, которое для самого Шейна в принципе не могло ассоциироваться с покоем. Затем Томми снова ненадолго поднялся, бросив быстрый взгляд на один из мониторов. Он зашел со стороны изголовья, аккуратно взял висевшую на спинке кислородную канюлю и бережным, уверенным движением вставил её в нос Шейну. Шейна этот жест явно задел и покоробил. — Вокруг тебя собралась отличная команда, очень любящие люди, — негромко заметил врач, возвращаясь на стул. — Но мне кажется, тебе совершенно незачем разыгрывать перед ними этот спектакль и строить из себя железного человека, а? Шейн упрямо уставился на одеяло: — Я ничего не разыгрываю. — Медсестры не стали бы вытаскивать трубки у тебя из носа. Значит, это сделал ты сам. Шейн демонстративно отвернулся к окну. — И твоя боль прямо сейчас в принципе не должна подниматься до семерки. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Наша задача — работать на опережение, гасить её до того, как она накроет. Я знаю, что профессиональные атлеты — те еще мазохисты, готовые жрать боль горстями, но сейчас всё очень серьезно, Шейн. Холландер продолжал упорно смотреть в сторону, игнорируя его слова. — Как ты держишься ментально? Морально как себя чувствуешь? — мягко спросил док, протягивая руку и накрывая своей ладонью предплечье Шейна. Шейн перевел взгляд на его руку, лежащую на его руке, а затем медленно поднял глаза, наконец снова встречаясь с Томми взглядом. — Я не знаю. Хреново. Наверное? — нехотя, сквозь зубы выдавил он. Томми понимающе кивнул: — Вот тебе голая правда, парень. Твой организм сейчас полностью, тотально перегружен. Ты перенес слишком много ударов разом. Сложнейшая операция, химия, наркоз, дикая боль, постоянный страх за свою жизнь. Твоя нервная система буквально выжжена дотла. И в моменты, когда нагрузка становится невыносимой, твой мозг просто… отключается, уходит в защитный туман. Чисто ради того, чтобы сберечь тебя. Горло Шейна судорожно сжалось: — В этом тумане… так просто легче. Проще. — Я знаю, — согласился Томми. — Прекрасно знаю. Но этот же туман одновременно мешает тебе двигаться вперед. К нормальной жизни. Шейн бессильно закрыл глаза, чувствуя, как удушающая усталость снова наваливается на него всей своей массой: — Я понятия не имею, как через всё это пройти. Я не умею этого делать. Томми слегка подался вперед, сокращая дистанцию: — И это абсолютно нормально. В этом и заключается моя работа. Буквально. Шейн судорожно, прерывисто выдохнул. — Мы будем двигаться медленно, — продолжил Томми, и его голос звучал как нерушимая гарантия. — С оглядкой на боль. С пониманием твоей психологической травмы. И исключительно со спортивным, атлетическим подходом. Я буду подталкивать тебя вперед, когда это будет жизненно необходимо. И я сразу же отступлю, едва увижу, что ты дошел до своего предела. Но для этого мне нужно, чтобы ты оставался в фокусе. Чтобы ты был со мной в полном сознании и мог четко объяснить мне разницу между «мне тяжело» и «я больше не могу». Шейн открыл глаза и хмуро посмотрел на него: — А если я не смогу? Если у меня не получится объяснить? — Значит, мы начнем именно с этой точки, — отрезал Томми. — В некоторые дни наша главная работа будет происходить не в твоих мышцах, а в твоей голове. И это тоже часть процесса. — Хорошо. — Я бы хотел вернуться сюда завтра утром и официально запустить процесс, сорвать этот мяч с места. Начнем с совсем крошечных шагов и будем постепенно наращивать обороты. Как думаешь, мы договорились? В глубине души Шейну больше всего на свете хотелось крикнуть «нет», закричать, что он абсолютно не готов ни к какой борьбе, ни к каким шагам, что у него просто нет сил. Но вместо этого он молча, едва заметно кивнул.