Недобрые Соседи

— Остролист, мой милый муж… Что это за гнездо на нашей крыше? Остролист, уже занёсший ногу в стремя, замер. Его белоснежный жеребец фыркнул, выпуская в холодный воздух белый пар из ноздрей. — Что? — Гнездо, — терпеливо повторила его жена. — Нелепое, уродливое, каменное. Прямо. На. Нашем. Холме. Остролист поднял голову и сузил ястребиные глаза. На вершине холма, там, где зимой ветер ласкал курганные камни и шумел в боярышнике, а летом цвела наперстянка, стояло низкое строение из тёмного камня с выглядывающей из-за стен деревянной звонницей. Чуткий нос Остролиста уловил запах — вонючая капуста, жжёный ячмень, ладан и куриное дерьмо, — и он зашипел, закрывая лицо надушенным рукавом. — Это, кажется, монастырь. — Монастырь?! — По всей видимости. — Остролист. — Что? — Что на нашем доме делает монастырь? Остролист помолчал и очень спокойно и очень глупо сказал: — Ласточка, а я ведь звал тебя прогуляться в Бельтайн, но ты такая домоседка… — Ах вот как? — ласково отозвалась его жена. — Ты звал? А мне помнится, ты сказал: «Душа моя, хорошо бы тебе проветриться…» — а потом перевалился на другой бок и уснул, как барсук! — Ты сказала, что у тебя голова болит! — Да. Представь себе. Интересно, с чего бы это? — Она указала тонким пальцем на монастырь. — Может быть, потому, что кто-то двенадцать месяцев подряд бил в колокол у меня над спальней? Остролист сощурился на звонницу. — О. — Да, дорогой. О. Он замолчал, сжимая зубы. Поднялся ветер. Его конь ударил копытом, огонь полыхнул из его ноздрей. — Они поставили колокольню над нашей спальней, Остролист. — И наверняка сделали алтарь из нашего брачного камня. А тот боярышник, где мы впервые… — Не уточняй, я и так в ярости. Она посмотрела на монастырь и сердито откинула тёмные косы за плечи. — Там их много? — Пахнет дюжиной. — Остролист. — Да, Ласточка? — Сделай так, чтобы у меня больше не болела голова. — Убить их всех? — Он лениво потянулся к рукояти меча, чьё лезвие было выковано из лунного света и застывшего крика. — В Самайн? Это как-то не по-соседски. — Не по-соседски, — повторил Остролист и выгнул бровь. — Ты просто хочешь повеселиться, я прав? — Нет, милый. Я хочу, чтобы ты решил проблему. Мужчина ты или… — О, вот как? — промурлыкал он. — Я могу тебе напомнить, как я… — Остролист! Ласточка взъерошила перья на своём плаще и глянула на него так, что на пару ударов сердца он превратился в мухомор. Вернувшись обратно в своё тело, Остролист печально вздохнул. — Понял тебя. Я разберусь. — Неужели? Это будет впервые со времён правления Гвина. — Я же сказал, что разберусь. — Только без шума. — Конечно. Мы же не дикари. — Нет? — Нет. Мы сперва поговорим. Она подошла ближе и оправила ему ворот. При лунном свете её лицо было прекрасно и жестоко. Остролист залюбовался. — Только без твоих обычных выходок. — Ммм? — Не оборачивайся чудовищным вепрем. Не являйся ему в образе его покойной матери. — Она вздохнула. — Давай по-простому. Вежливо. По-соседски. — По-соседски, — согласился Остролист, и у него сделалось то выражение лица, от которого в иных долинах скисало молоко. — Да. Ты постучишь. Попросишь их убрать камни, колокол, коз и гусей. Объяснишь, что место уже занято. — А если не поймут? — Тогда, — сказала она мягко, — я сама с ними поговорю. Он посмотрел на неё с обожанием. — Люблю, когда ты сердишься. — Я не сержусь, — ответила она. — У меня всего лишь год болела голова. Так что давай прогуляемся, а потом сходим в гости. Остролист поставил ногу в стремя, но вскочить в седло вновь не успел. Зазвенели колокола. Ласточка замерла и со стоном сжала голову руками. Остролист обнял её и держал, пока колокол не стих. Жена первой нарушила молчание. — Нет, — сказала она. — Нет, — согласился Остролист. — Я передумала насчёт вежливого разговора. Я убью гусей, — тихо сказала она. — Конечно, любовь моя. — Потом коз. — Разумно. — Потом монахов. — Справедливо. Она повернулась к нему. — А ты займёшься колоколом. Сделаешь из них погремушки для детишек, им понравится. Остролист улыбнулся — медленно и счастливо, совсем как мужчина, которому наконец позволили заняться любимым делом. — С удовольствием. Они одновременно взлетели в сёдла. Злой ветер снова догнал их и поднял полы плащей: его был зелёным, как мох, а её — тёмный, длинный и разделённый надвое. Их путь озаряли мелькавшие в мёрзлой траве светлячки. Уже у самой тропы Ласточка негромко спросила: — Как ты думаешь, сколько из них успеют добежать до ворот? Остролист подумал. — Надеюсь, немного. Из монашеских костей получаются самые лучшие флейты. Высокие, как раз под твой чудесный звонкий… Словно опережая его слова, монахи запели. — Я их сожру. — Не всех сразу, Ласточка. У тебя потом будет изжога. Помнишь, как с теми сиротками? — Ты сам накормил их мёдом и земляникой! Ты же знаешь, что я не могу отказаться от сладкого мясного рулета! — Знаю. Я хотел поднять тебе настроение и подкормить. Со своими салатами из поганок ты тогда совсем в веточку превратилась, подержаться не за что было! — Остролист повернулся к ней через плечо и подмигнул. — Я так-то тоже люблю сладкое мясо. Она фыркнула. — Ты ужасен. — Ты вышла за меня именно по этой причине. — Я вышла за тебя, потому что ты красивый, наглый, и тебя не стошнило после танца со мной. — А теперь я ещё и домовладелец! Ну, монастыревладелец. — Ха-ха. Очень смешно, — она печально вздохнула. — Это худший Самайн за последние двести лет. Остролист посмотрел на неё с тревогой. Он не любил, когда его возлюбленная грустила. — Мы сделаем этот Самайн самым весёлым за последние двести лет. Я обещаю тебе. Ласточка позволила мужу поцеловать ей руку и толкнула ногой его лошадь. Остролист засмеялся, покачав головой. И, не торопясь, словно они ехали на праздничную прогулку, супруги поднялись к монастырю — постучать. По-соседски.