Недобрые Соседи

— Я беру тебя за руку, и свидетель тому лес, небо и земля. Что моё — да будет твоим, что твоё — да будет моим. Что коснётся тебя — коснётся и меня, что примешь ты — приму и я. И отныне я твой, пока ты моя. — Я беру тебя за руку, и свидетель терновник, дуб и ясень. Будь мне любовью, будь мне домом, будь мне судьбой. Пока корни пьют воду, пока над нами шумят ветви, пока камни спят в земле, я твоя, пока ты мой. Рори стоял босиком на прохладной траве и смотрел на свою невесту так, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Она улыбнулась, когда жрец связал их запястья лентой, и переплела их пальцы — и на кончиках её рыжих ресниц блестели слёзы. После долгого поцелуя, после поздравлений и смеха был пир. А после пира она утащила его в чащу под подбадривающие улюлюканья, которые заставили Рори покраснеть до корней волос. Она с хитрой улыбкой толкнула его под боярышник, и Рори упал — неловко, с глухим «Ах ты!». С хихиканьем, щекоча друг друга, молодожёны покатились по траве, пока оба не выдохлись. Под боярышником было теплее, чем в остальном лесу. Между стволами ещё звучали голоса, смех, флейты, гул барабана, но уже глуше, будто праздник отступал, понимая, что дальнейшее больше не принадлежит ему. Они лежали на спинах, сжимая ладони друг друга и глядя в синее-синее небо между чёрных-чёрных ветвей. — Устал? — спросила она, повернув к нему голову. Рори покачал головой. Это была неправда. Он даже не знал, что можно устать от счастья. Его тело дрожало, а в голове всё крутилось: не может быть. Это всё не может на самом деле происходить с ним. С ним! С Рори Кривым Зубом! Не с каким-нибудь принцем, или воином, или хотя бы бардом, а со свинопасом! Она выбрала его. Среди всех, чужих и своих — выбрала его, Рори. Смертного с грубыми руками, перекошенной челюстью, шрамами от ветрянки и криво сросшейся рукой, и сердцем, которое колотилось сейчас так, будто хотело выпрыгнуть из груди и само лечь к её ногам. Девушка повернулась и положила одну руку себе под щёку, а другую — на его грудь. — Ты уверен? — спросила она. — Мы можем… просто любить друг друга. Как люди. Рори хмыкнул, проводя пальцами по её щеке. — Уверен. Я хочу быть с тобой. Всегда с тобой. Она печально вздохнула и притянула Рори ближе, так что он почувствовал запах её кожи и на мгновение растворился в нём, уткнувшись носом за её острое ухо. Она начала раздевать его медленно, почти благоговейно. Каждый поцелуй был мягким. Каждое прикосновение — заботливым. Когда она наконец легла на него, обнажённая, её кожа была холодной, как вода в колодце. Он обнял её крепче и почувствовал, как она довольно выдохнула ему в губы. — Вот так, — прошептала девушка. — Не бойся меня. — Я и не боюсь. — Хорошо. Я рада. Её рот коснулся шеи Рори. Сначала это было почти щекотно, затем — чуть больнее, чем следовало бы. Рори вздрогнул и вскинул руку, сжав её плечо, и она сразу остановилась. На губах у неё блестело тёмное. — Рори… тебе больно? Он тяжело дышал. Боль и правда была, слабая, терпимая. — Нет, — выдохнул он и сам удивился спокойствию в своём голосе. — Нет. Всё хорошо. Она смотрела на него ещё мгновение — внимательно, тревожно, как добрая жена смотрит на мужа, волнуясь, не пересолила ли она похлёбку. — Я могу сделать всё быстро, — сказала она. — Если хочешь. Рори не сразу понял, о чём она, а, поняв, странным образом не испугался. Лес шумел вокруг них, где-то далеко смеялись гости, звенели чаши, кто-то пел высоким голосом, боярышник качал ветвями над их головами, и она была так прекрасна, так невозможна, так бесконечно желанна, что всё остальное вдруг стало далёким, таким далёким и неважным. — Нет, — прошептал он. — Не надо быстро. Не хочу быстро. Её лицо смягчилось от нежности. — Хорошо. Она поцеловала его снова. Шею, затем плечо, затем ключицу — что-то влажно хрустнуло, и на миг в глазах Рори вспыхнула белизна. Боль становилась сильнее, и, кажется, он плакал, но хватал её за бёдра и прижимал к себе. Это было страшно. Это было чудесно. Он смотрел на неё и не мог насытиться этим зрелищем. С каждым глотком она становилась ещё красивее. Тело его возлюбленной в темноте светилось изнутри, как светится перламутр в раскрытой раковине. В её глазах отражались далёкие огни праздника, где лесные духи танцевали и прыгали через костёр, допьяна напившись сливок с мёдом. Рори был так счастлив, что громко всхлипнул, и тут она заметила его слёзы. Она тут же отстранилась, взяла его лицо в свои влажные горячие ладони и расцеловала всего — ото лба до подбородка и обратно. — Нет-нет-нет, — шептала она. — Не бойся. Я же с тобой. И он успокоился, потому что это была правда. Она и в самом деле была с ним. Так близко, что ближе уже некуда — именно так, как он хотел. Рори улыбнулся ей с усилием, чувствуя, как холодеют руки. — Я так сильно люблю тебя, — сказал он. Она закрыла глаза, будто эти слова сделали ей больно. — Ещё не поздно остановиться, Рори. Я могу исцелить тебя. — Нет. Я — твой. Всё моё принадлежит тебе. Она кивнула, поцеловала его в губы и снова склонилась к нему. Рори уже почти не чувствовал ног. Сердце билось лениво, с вязкими промежутками между ударами, но сквозь дурноту и агонию в нём всё ещё жило одно дикое, жадное чувство: не потерять её, дать ей всё, что она заслуживает, и не каплей меньше, пусть это и уничтожит его. Он с трудом поднял руку и коснулся её щеки. — Не останавливайся, — попросил он. — Я весь твой. И она посмотрела на него так, как никогда не смотрела никакая смертная женщина и никакая женщина больше не посмотрит: с благодарностью и голодом, слишком древним для человеческого понимания. — Хорошо, муж мой, — сказала она и заплакала, впившись острыми зубами в его глотку и мотнув головой в сторону. Рори дёрнул ногами, задев боярышник. Лепестки посыпались на его лицо и замерли на неподвижных ресницах.