Недобрые Соседи

Кайрех пасла овец на заливном лугу близ Лох-О шестнадцать лет, и шестнадцать лет делала вид, что не замечает тварь у воды. Так ей наказала матушка, а матушке — её матушка, а той — её матушка, и каждая женщина и каждый мужчина в кранноге знали, что если тварь эта притворяется камнем, значит, надо делать вид, что это камень, а если она вдруг решила, что одутловатое её страшное тело сойдёт за замшелый пень — это пень. В землях близ Лох-О никто не звал Соседей Добрыми, потому что у жителей Хайленда было мало терпения ко лжи, а это была ложь столь наглая, что у любого уважающего себя горца язык бы свернулся, скажи он её. Их здесь звали Скрытым Народцем. Закон выживания бок о бок со Скрытым Народом гласил: скрытое должно быть скрытым, даже если прячется у всех на виду. У Кайрех вошло в привычку делать вид, что она не замечает тварь, хоть порой это и было очень сложно. Особенно, когда ранним утром из чёрной воды внезапно выглядывала бледная голова или пальцы, тянущиеся к ней из камыша, прятались обратно в воду очень медленно, с сероватой прозрачной слизью вместо плоти, слишком длинные и будто лишённые костей вовсе. Страшнее было всего гнать овец в вечерних сумерках. Тогда тварь из Лох-О порой подавала голос, и о, что за голос это был! Пару раз слышала она глухое хихиканье, звучащее так, будто тварь услышала когда-то детский хохот и теперь вторила ему, но не понимала, почему дети смеются. Один раз это был звук, такой ужасный, что и словами-то не описать: так лоси орут в гон, но рёв этот был слишком влажный, клокочущий и оборвался протяжным, совсем человеческим кашлем и задумчивым «Хм-м-м». С того выпаса Кайрех вернулась с седой прядью в угольно-чёрных волосах. Было тогда ей всего-то двадцать три зимы. Жители краннога у Лох-О имели множество правил, целый неписаный свод законов. Не смотреть в воду, если вода шевелится против ветра. Не оглядываться, если кажется, что с того берега тебе кто-то машет рукой. Не отвечать во тьме голосам родных, если зовут из-за спины: надо будет, так догонят и обойдут. Не говорить «оно», «тварь», «Скрытый Народец», «из лоха», «вон там, у камыша», если можешь сказать «камень», «пень», «коряга», «тень от облака», «старая кочка, чтоб ей провалиться». А того лучше — молчать, никак его не называть, прикусить язык, хоть до крови, потому что кровь во рту всё равно лучше воды в лёгких. На семнадцатую осень, когда воздух уже пах павшей листвой и пора заливных лугов, на счастье Кайрех, подходила к концу, одно из неписаных правил дало сбой. Всё испортил дурной баран по кличке Кудрявый Рог. Паршивец отбился от стада и, радостно блея, поскакал прямо к кромке воды — к здоровенной, поросшей бурыми водорослями «коряге», которая подозрительно ритмично вздымалась и опадала на мелководье. Кайрех замерла, сжав пастуший посох так, что побелели костяшки. Правила кричали: развернись и уходи. Это просто кусок мяса в шерсти, пусть подавится. Но Кудрявый Рог был лучшим племенным самцом в кранноге, и за его потерю старейшина спустит с неё три шкуры, а потом заставит отрабатывать долг до самой старости. — Назад, — процедила она сквозь зубы. — Ко мне, тупая ты скотина. Но баран лишь наклонил голову и принялся жевать торчащую из «коряги» бледную, похожую на толстый стебель камыша поросль. Поросль дёрнулась. Медленно, с мерзким чавкающим хлюпаньем, «коряга» начала разворачиваться в воде. На Кайрех уставился огромный мутный глаз размером с чашку, лишённый зрачка. Раздался булькающий вздох. Из-под водорослей высунулась длинная рука и ласково, почти по-человечески, погладила барана по кучерявой башке. — Т-т-твой… п-п-пёс… б-б-болен?.. В голове у Кайрех зашумело так сильно, что она подумала: сейчас умрёт. Девушка вцепилась в свой пастуший посох и уставилась на корягу. Коряга. Просто коряга. Боги милостивые, это просто коряга, и всё. Кудрявый Рог спокойно жевал бледный «камыш», как будто это был лучший корм, какой ему доводилось находить на берегу Лох-О. Поросль содрогалась у него во рту, то ли от боли, то ли от смеха. Длинная рука с перепончатой кожей между пальцами снова скользнула по его кучерявой башке — нежно, почти умильно, как гладят любимого пса у очага. — П-пёсик… б-б-болеет? — снова спросила тварь. Кайрех громко сглотнула. — Да, — выдавила она. — Очень. Шерсть вон… свалялась. И раздуло беднягу от хвори. Тварь издала звук, похожий на то, как если бы кто-то мешал в ведре густую грязь. Это был тяжёлый вздох сочувствия. — Б-б-бедный… п-п-пёсик… — проскрежетала коряга, обдавая Кайрех запахом тухлой рыбы. — Т-т-травы п-пусть ест… Л-л-лечится… — Да, лечится, — пискнула девушка, делая осторожный, на полстопы, шажок назад. Посох в руках скользил от ледяного пота. — Пойдём домой, пёсик. Хватит грызть… э-э… старую корягу. Коряге больно. Вода вокруг твари забурлила. Огромный глаз моргнул — причём веко закрылось не сверху вниз, а сбоку, с мерзким влажным щелчком. — К-к-коряге… не б-б-больно… — булькнуло из-под осклизлой травы. — К-к-коряге… щ-щ-щекотно. — Но пёсику пора домой. — Голос Кайрех наконец-то перестал дрожать и приобрёл стальные, холодные нотки той самой злости, что помогает горцам выживать в этих проклятых землях. — Иначе старейшина оторвёт мне голову. Ко мне, мальчик! Хороший пёсик! Иди сюда! Кудрявый Рог упрямо мотнул башкой, не желая отрываться от угощения. Тогда вода снова пошла рябью. Из глубины поднялась вторая рука — такая же нелепо длинная, без костей, рука эта висела, как плохо выжатая тряпка. Тварь ухватила барана за витые рога и… легонько подтолкнула его в сторону берега. — И-и-иди… — шепнула тварь голосом, в котором вдруг прорезался чистый, звонкий смех маленькой девочки. — И-и-иди, х-х-хороший п-п-пёс. Баран возмущённо мекнул, выплюнул обсосанный кусок «камыша» и, переваливаясь на коротких ногах, потрусил к Кайрех. Она не стала дожидаться, пока «коряга» передумает. Схватив крюком посоха Рога за горло, она потянула его к себе из чёрного ила, развернулась и почти бегом пошла прочь. Правило гласило: не оглядывайся. И она не оглядывалась, даже когда в спину ей раздался клокочущий кашель, внезапно перешедший во вполне человеческое и тоскливое: — Д-д-до з-з-завтра… Кайрех бежала до самого краннога и остановилась, только когда под подошвами грубых башмаков скрипнули деревянные мостки, ведущие к островным постройкам. Ничуть не смущённый пережитым, Кудрявый Рог нагло боднул её под колено, и Кайрех с размаху огрела его древком по курдюку. — Чтоб тебя волки сожрали! Сердце колотилось так, словно хотело проломить рёбра и укатиться обратно в тёмную воду. Как ни просила Кайрех старейшину раньше срока загнать стадо в загон на зиму, тот не послушал её. И назавтра, и на следующий день приходила Кайрех к Лох-О, и порой показывалась ей коряга, манила к воде барашка, гладила его по тупой его голове и отпускала их восвояси. Скоро совсем похолодало, и наступил ноябрь, а вместе с ним зима, и Кайрех выдохнула с облегчением. Часть стада забили, другую попрятали по хлевам, и жизнь поволокла себя как-то через метели, холода и простуды. Возраста она была тогда уже достаточного, и бабушка, которая была главой семьи, стала собираться к своей матушке и матушке своей матушки, но до того вознамерилась выдать Кайрех замуж. Пастушка невестой была завидной, даром что седоволосой на пол-головы. Ещё весны не случилось, как договорились о свадьбе с рыбаком из Орчи, что был известен на всю округу тем, что поймал лосося с человеческими зубами. Рыбака звали Бран мак Руайдри, и Кайрех он не понравился с самого первого дня. Не то чтобы он был дурён собой или беден. Напротив, Бран был крепок, широк в плечах, волосы имел цвета красной глины, зубы у него все на месте были, и смеялся он так громко и заразительно, что все нет-нет да и улыбались. Он умел чинить сети, знал, где рыба идёт, и даже про лосося с человеческими зубами не врал — зубы эти он носил на шнурке у шеи. Кайрех впервые увидела их, когда он пришёл с родичами смотреть невесту и, усевшись у очага, развязал ворот рубахи от жара. На груди у него, среди рыжеватых волос, болтались мелкие желтоватые зубы, самые что ни на есть человеческие. Передние, кривоватые, один с чёрной точкой у корня. При каждом его движении они тихонько постукивали друг о друга. — На удачу, — сказал Бран, заметив её взгляд. — С тех пор ни одна сеть пустой не была. Он улыбнулся, и Кайрех подумала тогда, что не нравится ей эта улыбка, и сам он слишком шумный для этих мест, но на брак согласилась. По весне Бран, как водится, переехал с братом в их кранног, и стали готовить свадьбу. Кудрявый Рог в ту зиму переболел и стал вялым, и потому решили пустить его на пир, а что Кайрех всех отговаривала от этого — так снова никто её слушать не стал. На свадьбу съехались гости со всех кланов по соседству, шутка ли, когда бочки мёда открывают и хлебом всех угощают, и Кайрех сидела во главе стола с Браном, то и дело поглядывая на их связанные между собой руки. Бран хохотал громко, высасывал из костей Кудрявого Рога мозг громко, целовался громко, и когда, напившись, полез к ней в хижине под юбку, пыхтел и кряхтел тоже громко, так громко, что её просьб не слышал вовсе. Наутро после свадьбы Кайрех собрала из мусорной кучи кости Кудрявого Рога и понесла их к Лох-О. Шла она долго, хотя от краннога до воды было рукой подать. Ноги не слушались, между бёдер тянуло болью, а на запястье, там, где Бран держал её ночью, распухали тёмные отпечатки пальцев. Кайрех старалась на них не смотреть. На синяки тоже были правила, хоть их и не говорили ни матушки, ни бабушки, ни те старые женщины, что умели вытащить дитя из утробы ногами вперёд: не плачь утром, если всё равно вечером придётся лечь рядом. Вода тогда была ещё холодная, но чёрная, весенняя, и девушка села возле неё, раскрыла мешок и высыпала в Лох-О бараньи кости, а потом уселась на мокрую гальку, обхватив колени руками. — Вот твой пёсик, — сказала она пустоте над озером. — Сожрали пёсика. Вода перед ней была неподвижна какое-то время, а потом в пяти шагах от берега без единого всплеска всплыла здоровенная, покрытая серой слизью «коряга», и Кайрех от этого даже не вздрогнула. Из воды медленно, словно нехотя, вынырнула бесконечно длинная рука, пальцы с перепонками потянулись к берегу, подцепили пробитый вертелом череп с витыми рогами и бережно, почти трепетно, погладили его по голой кости. — П-п-пёсик… — булькнуло озеро с такой невыносимой тоской, что у Кайрех перехватило горло. — Х-х-хороший… — Он болел, — зло бросила Кайрех, глядя прямо в немигающее бельмо. — А потом пришёл рыбак с реки Орчи. И сожрал его. Из-под воды донёсся звук — низкий, вибрирующий гул, от которого мелкая галька на берегу начала подпрыгивать. — Р-р-рыбак… — Звук скрежетал, как валуны, перемалывающие кости на дне ущелья. — С… О-о-орчи? — Да. Бран мак Руайдри, — Кайрех выплюнула это имя, как яд. — Он носит на шее человечьи зубы. Говорит, вырвал у лосося на удачу. Вода вскипела чёрными пузырями. Глаз твари сузился, веко щёлкнуло с такой силой, что ледяные брызги долетели до лица Кайрех. — З-з-зубы… м-м-мальчика… — прошипела тварь. — М-м-мальчик… п-п-плавал… Кайрех почувствовала, как по позвоночнику пополз ледяной пот. Лосось с человеческими зубами. Боги милостивые. Скрытый Народец умел менять форму, и кто-то из них, видимо, был слишком юн и неосторожен, когда попал в сети этого рыжего ублюдка. Длинные, лишённые костей пальцы сжались вокруг черепа Кудрявого Рога, погружая его в ил. Глядя на это, Кайрех всё-таки заплакала, хоть и не хотела: злые, жгучие слёзы потекли по её лицу, срываясь с подбородка. — П-п-пёсик… у-у-уснул, — произнесла тварь, и её одутловатая голова чуть приподнялась над водой, обнажая неровный ряд серых жабр на слишком длинном белом горле. — А д-д-девочка… п-п-плачет? Кайрех сжала челюсти так крепко, что заболели зубы. Она посмотрела на тёмную воду Лох-О, вспоминая хохот Брана и его тяжёлые, грубые руки. И тихо, очень тихо сказала, подавшись к твари из Лох-О: — Девочка хочет стать вдовой. Тварь издала звук — совсем странный на сей раз, мурлыкающий. Глаз её не отрывался от Кайрех, а пальцы бегали по мелководью, один за другим собирая бараньи косточки. Потом длинная и страшная рука, которую всю жизнь Кайрех боялась так, что ночами в детстве мочилась в кровать, тронула её за щеку, стирая слезы. — Д-д-девочка... Н-не п-плачь. Д-д-до з-з-завтра… — прошлёпала коряга губами, утягивая воду, кости и своё жуткое тело от берега. — П-приходи… за п-пёсиком... Кайрех проморгалась. — За пёсиком? Что ты имеешь в виду? Каким пёсиком? — спросила она у воды и даже камешек в Лох-О кинула, но озера оставалось тихим, и камыши вокруг были просто камышами, и кочки осоки на мелководье были просто кочками осоки. В кранноге её встретили шумом, паром от каши и кислым запахом вчерашнего мёда. Бран сидел у очага, босой, в одной рубахе, и чесал рыжую грудь под шнурком с зубами. Вид у него был довольный, сонный и сытый. Такой бывает у кота, который пробрался в кладовую и не был пойман. — Где была, жена? — Кости выбрасывала. — Хорошая девка, — сказал Бран и хлопнул ладонью по лавке рядом с собой. — Иди сюда. Сядь. Покажешь мне завтра луга у воды. Говорят, там рыба жирная. Посмотреть хочу. На следующий день Кайрех вела Брана к воде. Рыбак шагал широко, размахивая руками, и громко болтал о том, какие тут у них в Лох-О ленивые люди живут, и уж он-то покажет им, как ловить настоящую рыбу. Они вышли к лугам. Кайрех остановилась, почувствовав, как леденеют пальцы ног в башмаках. У самой кромки камышей, меланхолично выщипывая пожухлую весеннюю траву, пасся баран. Крупный, с тяжёлым курдюком и витыми, знакомыми до каждого скола рогами. Кудрявый Рог. Бран присвистнул и почесал свою рыжую бороду. — Эй, жена, а я думал, мы на свадьбе сожрали этого барана? — гоготнул он. — Наверное, отбился от чужого стада, — ровным голосом соврала Кайрех. — Там похожий был. Баран поднял голову, посмотрел на неё пустым, мутным бельмом с горизонтальным зрачком и продолжил жевать. Челюсть его двигалась чуть быстрее, чем должна была, а вместо хруста травы Кайрех отчётливо слышала влажное хлюпанье. Кудрявый Рог мекнул, и только в самом конце он будто захлебнулся, оборвался мокрым щелчком и перешёл в тихое: — Х-х-хор… Кайрех быстро зашагала дальше, стараясь не смотреть на барана, и громко воскликнула: — Потом с бараном разберемся, хорошо? Вот! Здесь хорошо! Можно ставить сети там, где камыш редкий. Весной щука подходит близко. — Щука, — фыркнул Бран. — Я не за щукой шёл. Где глубже? — У нас не ставят глубже. — Я не спрашивал, что у вас не ставят. Он схватил её за запястье, и пальцы его легли ровно на вчерашние синяки. Кайрех неожиданно для самой себя вскрикнула. Кудрявый Рог перестал жевать. — Показывай давай, — улыбнулся Бран. Кайрех сглотнула густую, горькую слюну. — Там, — сказала она и подняла руку, указывая на крутой берег чуть поодаль. Вода там чернела так густо, словно дна у Лох-О в том месте не было вовсе. — Вон там. Сразу глубоко. Бран довольно крякнул и направился к обрыву. Он встал на самый край, вглядываясь в чернильную глубину, и по-хозяйски заложил руки за спину. — Да, вот тут пойдёт… — начал он. Кудрявый Рог сорвался с места. Серый, смазанный рывок — и баран врезался Брану под колени. Рыбак вскрикнул. Он взмахнул руками, нелепо оступился на склизкой глине и с тяжёлым всплеском рухнул в Лох-О. Вода мгновенно сомкнулась над его спиной. Бледные пальцы Брана хватанули воздух, Кайрех увидела красивое, удивленное лицо своего мужа, а потом его словно дёрнуло что-то вниз, и вся его фигура под водой стала меньше, уходя глубже, а потом и вовсе исчезла. Баран остался стоять на краю обрыва. Его шея начала неестественно вытягиваться, хрустя и удлиняясь, а морда поплыла, теряя очертания. Животное повернуло к Кайрех голову, и та увидела под спутанной шерстью неровную, щёлкающую пасть, полную острых серых зубов. — Д-д-до з-з-завтра, — проклокотала тварь голосом, в котором смешались блеянье, низкий мужской голос и лягушачье кваканье. — П-приходи… за м-м-ужем. С этими словами существо просто стекло с берега в озеро, оставив Кайрех дрожать на берегу, то ли смеясь, то ли рыдая в ладони. Ноги её путались в мокрой прошлогодней траве, зубы стучали так громко, что ей казалось — услышат все, выбегут из хижин, ткнут пальцами и скажут: вот она, вот девка, что скормила мужа Лох-О на второй день после свадьбы. Но никто не выбежал, потому что все были заняты жизнью: в кранноге женщины скоблили шкуры, дети таскали хворост, старики спорили у очага о том, не слишком ли рано в этом году пошло тепло и к чему это всё. Первым её увидел брат Брана. Звали его Эохайд, и был он молодым и тихим, у виска носил косицу незамужнего. Он стоял у хижины, перебирая сеть, и поднял голову, когда Кайрех ступила на мостки. — А Бран где? — спросил он, улыбнувшись. — У воды, — ответила она. — Он хотел посмотреть место поглубже. — Один? — Один. Он сказал мне идти домой, — ответила она. Вечерело, темнело, а Бран всё не возвращался. Тогда Эохайд крикнул мужчин, почуяв своим братским сердцем, что случилось дурное. Этой ночью кранног не спал. Все мужчины и все женщины-рыбачки прочёсывали берег Лох-О до самых предрассветных сумерек, кричали, ругались, шарили длинными шестами по илистому дну. Но то было огромное озеро — длинная, глубокая царапина между гор! Как можно было найти там то, что забрала Тварь из Лох-О? Кайрех стояла на берегу, кутаясь в клетчатый плащ, и смотрела на чёрную воду. Она не плакала, но все вокруг лишь сочувственно качали головами — бедняжка, так убивается, что и слёз нет. — Сгинул, — мрачно сказал Эохайд ей, бросая багор на мокрую траву. — Течение там под низом дурное, мне сказали. Нахлебался, в шерсти запутался и на дно пошёл. Как же так… Как так-то… Наутро Кайрех пошла к Лох-О, и там, где заливной луг спускался к мелководью, сидел человек. В мокрой рубахе, облепившей грудь, босой, весь в тине и водорослях. Он сидел на гальке, свесив голову, и обеими руками отжимал воду из своих длинных рыжих волос. Вода текла с него ручьями, собиралась у ног тёмной лужей и уходила обратно в озеро. У Кайрех подкосились колени. — Бран? Человек на берегу поднял голову. Лицо было Браново. Та же широкая челюсть, те же веснушки на носу, тот же шрам у левого виска. Вот только ожерелья из зубов на нём больше не было. Бран улыбнулся. — Д-д-доброе у-утро… ж-ж-жена, — произнёс он. Она сделала глубокий вдох и подошла ближе, и ноги её стали совсем мягкими. Бран поймал её. Его руки легли ей на спину осторожно, почти робко. Он был холодный. От него пахло Лох-О: илом, мокрым камнем, рыбой и молодой озёрной травой. Кайрех прижалась щекой к его мокрой груди и услышала, что сердце внутри бьётся неправильно: медленно, глубоко, будто где-то далеко под водой по дну перекатывают валун. — Д-д-девочка… — прошептал он ей в волосы и прижался холодными, мокрыми губами ко лбу. — Д-девочка… н-не плачет… Не б-будет... п-плакать... Кайрех закрыла глаза. Когда Кайрех привела его в кранног, Эохайд первым увидел брата. Он стоял у мостков, весь посеревший, не спавший всю ночь, и сперва только моргнул, будто не понял, что видит. Потом ахнул, схватившись за стену. — Бран? Бран улыбнулся, перевёл глаза с Кайрех на Эохайда и медленно шагнул к нему. — Б-братец... Эохайд издал звук, будто его ударили в живот, сорвался с места и бросился к нему через мостки, поскальзываясь на сыром дереве. — Живой! Поганец рыжий, живой! — П-прости... вода... д-держала... Позже в кранноге будут болтать, что Бран мак Руайдри чудом спасся. Будут шептаться, что он угодил в плен к Скрытому Народцу, и только милость богов вернула его обратно. Говорили, что от пережитого ужаса рыбак рехнулся: стал тихим, начал заикаться, перестал пить мёд и больше никогда не брал в руки сети, сделавшись вместо этого пастухом. Но только Кайрех знала правду. Она знала, когда Бран ложился рядом с ней под меха и целовал белое плечо. Знала, почему его кожа пахнет тиной. Почему он обнимает её вот так, осторожно и нежно, гладит волосы, и почему целует совсем иначе, и зачем каждое полнолуние уходит, как стемнеет, к Лох-О, и возвращается на рассвете. Почему зовёт овец псами, а рыбу не ест, и почему дети их ныряют бесстрашно, дыхание задерживают надолго и не боятся глубины. Кайрех никому и ничего не сказала, а если матушка или бабушка, что в начале лета ушла к своей матушке и её матушке, и заметили что-то, то тоже хранили молчание. Потому что скрытое должно оставаться скрытым. Даже если прячется у всех на виду.