Недобрые Соседи

Девочку звали Айслинг, но мать редко произносила её имя, чаще просто говорила: она. Это случилось не сразу. Сначала она говорила: «девочка». Потом: «бедняжка». Потом: «она» и «эта». Потом только губы сжимались, и палец показывал в угол, где сидело маленькое, костлявое существо в слишком большой рубахе. Айслинг сидела на полу и качалась туда-сюда, туда-сюда, монотонно скребя ногтем по доске. Шрк-шрк-шрк. — Перестань, — сказала мать. Шрк-шрк-шрк. — Перестань, я сказала. Айслинг подняла голову. У неё были светлые глаза, слишком неподвижные для ребёнка. Другие дети плакали, когда их били, смеялись, когда их щекотали, тянулись к матери, если слышали гром. Айслинг не делала ничего как надо. Она кричала от шерстяной юбки. Не выносила, когда отец пел псалмы, и закрывала уши так яростно, будто песня лезла ей под кожу. Не улыбалась, не слушалась, не помогала с хозяйством и иногда говорила странные, странные вещи. — У овцы будет мёртвый ягнёнок, — сказала она прошлой весной. Так и вышло. — Дядя Бран упадёт в яму, — сказала она летом. Он упал, сломал спину, неделю орал от горячки и умер. — Вода плохая, — сказала она три дня назад, глядя на ведро. К вечеру половина деревни стонала от боли в животе — если бы не старуха Гвен, что знала травы и старые обряды, Бог знает, что случилось бы. После этого старуха Гвен пришла к ним сама. Она села у очага, положила ладони на колени и смотрела на Айслинг долго и печально. — Это не ваша дочь, — сказала она наконец. Мать закрыла глаза. Отец не сказал ни слова. Айслинг продолжала скрести доску, качаясь туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. — А наша… Наша умерла? — спросила мать. — Или спит под холмом, — сказала Гвен. — Откуда мне знать, что они делают с крадеными детьми? Мать согнулась, будто её ударили, а отец, выругавшись, перекрестился и вышел во двор, где сел за поленницей и спрятал лицо. Айслинг была их единственным ребёнком после череды болезней и рядка захороненных маленьких телец в белых саванах. Вечером они кипятили яичную скорлупу. Так велела старуха. Если подменыш увидит скорлупки в котле, то рассмеётся и выдаст себя: мол, видел я желудь до дуба, яйцо до курицы, но никогда не видел, чтобы в скорлупе варили ужин. Айслинг сидела на лавке и смотрела на котёл, долго смотрела, потом фыркнула и сказала: — Нельзя есть скорлупу. Мать заплакала, а Гвен поджала губы. — Хитрое. На следующий день девочку понесли к кузнице. Кузнец держал раскалённые клещи, отец — Айслинг за плечи. Она визжала ещё до того, как железо приблизили к её лицу, и визжала так, что собаки в деревне легли на животы. — Видите? — сказала Гвен. — Чует. Мать стояла у двери кузни и кусала свой кулак до крови. Клещи не коснулись кожи. Отец не дал. Он оттолкнул кузнеца так резко, что тот едва не уронил железо себе на сапог. — Нет, — сказал отец. Но вечером он пошёл чинить лодку. Лодка была старая и плоская, с низкими бортами. В таких возили торф и рыбу, да, может, овец, если они увязали в трясине недалеко от дома. Айслинг смотрела, как отец смолит днище. — Куда? — спросила она. Она редко спрашивала вот так: ясно и по-человечески, с заинтересованностью. Отец не ответил. — Куда? — повторила Айслинг настойчиво. — Домой, — сказала мать из-за его спины. Девочка кивнула. Она верила словам, если они были сказаны спокойно. На рассвете вся деревня вышла к озеру. Мать одела Айслинг в чистую рубаху, завязала ей волосы. Дала в руки деревянного коня с отбитым ухом — того самого, которого девочка таскала с собой с младенчества и чьё ухо когда-то откусила и почти наверняка проглотила. Мать взяла Айслинг за лицо. Девочка тут же дёрнулась, плечи полезли к ушам. — Смотри на меня, — сказала мать. — Айслинг. Смотри. Айслинг смотрела в сторону, на камыши, на воду, на утренний пар и облачка мошкары над озером, и на то, как где-то плеснула рыба, и разошлись круги, и утиное перо у берега качается на маленьких волнах, и… — Смотри на меня, дрянь ты такая! Айслинг замычала и посмотрела — быстро, не в глаза, но чуть ниже, на рот, из которого вылетела эта привычная, резкая грубость. Но мать всё равно обрадовалась так страшно, что почти улыбнулась. — Если ты наша, — прошептала она, — скажи что-нибудь. Скажи, что ты наша. Айслинг молчала. Ветер трогал камыш. На мелководье пузырилась грязь — видать, рак рыл себе норку, или личинки стрекоз прятались, пока у них не отрасли ещё их красивые, похожие на стёклышки, крылья. — Скажи, — попросила мать. Айслинг сжала деревянного коня. — Рубаха колется, — сказала она. Кто-то в толпе тихо охнул, а мать отпустила её лицо. Отец посадил Айслинг в лодку. Очень осторожно, будто от этого что-то менялось. Старуха Гвен положила туда хлеб, кувшин молока и немножко мёда в сотах, завёрнутого в липкую тряпицу. — Когда они возьмут своё, утром у берега найдёте вашу девочку, — сказала Гвен. Отец толкнул лодку шестом. Айслинг не закричала, но растерянно обернулась, впившись пальцами в края плоскодонки. Её лицо было бледным, почти синюшным, как свернувшееся молоко, а большие глаза — напуганными. Она не была похожа на подменыша. Потом туман съел лодку. До вечера мать стояла у воды и стояла бы всю ночь, если бы отец не утащил её домой. Девочки утром не было. Мать ждала ещё три дня. На четвёртый перестала выходить из дома. На седьмой старуха Гвен сказала, что Соседи бывают упрямы и что настоящую Айслинг, видно, уже не вернуть. На девятый день отец спустил в озеро лодку, дошёл до дальних камышей и болотных проток, прочесал их с верёвкой на поясе. Вернулся один, весь в чёрной грязи, и запил. В деревне ещё долго рассказывали, что Соседи тогда обманули людей — забрали своё, а наше, мол, не вернули. Со временем озеро обмельчало, стало болотом, а потом и болото отступило. Люди выкопали канавы, осушили дальнюю низину и нашли много такого, что потом чистили щёточками, рассматривали под стеклом и описывали в длинных скучных текстах — с цифрами и без имён. Находили кости овец, и ржавые подковы, и то, что сохранил торф: кожаные браслеты, порой даже одежду, порой даже тела такие, что волосы были, и лица, и даже ресницы. Нашли потом и маленький скелет. Совершенно обычный. Ни капельки не волшебный. Девочку.