Снежный лев на летнем пастбище

I В Лунгцо говорили, что лето приходит не тогда, когда тает снег на перевале, и не тогда, когда озеро меняет цвет с мутно-зелёного на бирюзовый. Лето приходит, когда старый Кунга в первый раз выходит из своего дома и, прищурившись на южный гребень, говорит: «Пора». В тот год Ньиме Сенге исполнилось десять лет. Он был высок для своего возраста, но худ, как все горные дети, и двигался с той неслышной лёгкостью, которая появляется у тех, кто с младенчества бегает босиком по камням. Мать говорила, что его кожа белее, чем у любого другого ребёнка в долине, а на скулах разлиты бледно-бирюзовые пятна, похожие на облака, застывшие в утреннем небе. Отец добавлял, посмеиваясь: «Зато хвост у него как у яка, только белый. И уши — во всю голову» Уши действительно были заметные. Круглые, мягкие, покрытые короткой белой шерстью, они торчали на макушке и жили собственной жизнью: поворачивались к каждому шороху, прижимались, когда Ньима смущался, и вставали торчком, когда ему становилось интересно. Соседские дети привыкли. Только новые путники, заезжие торговцы с юга, иногда останавливались и спрашивали: «Этот мальчик — какому духу поклоняется?» «Никакому. Он буддист. Просто родился таким, »— кто-нибудь отвечал из лунгцосцев. И этого было достаточно. В Лунгцо не любили лишних вопросов. II Утро сборов началось затемно. Ньима проснулся от того, что мать Палмо зажгла масляную лампу в общей комнате — запах топлёного масла и фитиля просочился даже в его маленькую спальню. Он поднялся с циновки, потёр глаза и первым делом пошевелил ушами. Тишина. Только за стеной хрумкал во сне як — отец держал двух, одного для работы в поле, другого для шерсти. — Ньима, — позвала мать. — Не лежи. Сегодня ты идёшь с Кунгой. Сердце ёкнуло и забилось чаще. Он знал, что это случится — все мальчишки Лунгцо рано или поздно впервые отправлялись в высокогорье, чтобы помочь пасти стадо. Но знать и услышать — совсем разные вещи. Он натянул шерстяные штаны, завязал пояс, потом долго возился с хвостом, который никак не хотел укладываться вокруг талии. Мать вошла, посмотрела на его мучения и молча перекинула хвост через плечо, прихватив его тонким ремешком. — Так не будет болтаться, — сказала она. — Иди за мной. На кухне отец Цеванг уже сидел на корточках у очага и размешивал цампу в деревянной чашке. Он был широкоплеч, с грубым лицом, которое редко улыбалось, но когда улыбалось — всё селение говорило, что Цеванг сегодня в хорошем духе. Сейчас он не улыбался. Он смотрел на сына пристально, как смотрят на лошадь перед дальней дорогой. — Кунга — старый волк, — сказал он. — Он не прощает дураков. Будешь делать, что он скажет, и не умничай. Твои уши нужны ему, чтобы слышать камнепады. Твои глаза — чтобы видеть трещины на леднике. А хвост — чтобы не замёрзнуть ночью. Запомнил? — Запомнил, — ответил Ньима и почувствовал, как уши сами прижались к голове. Цеванг заметил это, хмыкнул и добавил уже мягче: «Не бойся. Яки умнее людей. Смотри на них — они знают, куда идти». III До рассвета оставался ещё час, когда Ньима вышел на улицу. Лунгцо спал. Каменные дома казались чёрными кочками на фоне озера, которое уже начало светлеть — первый признак того, что ночь сдаёт свои позиции. Молитвенные флаги на шесте у площади висели неподвижно. Это было странно: ветер в Лунгцо не умолкает никогда. Значит, сегодня будет особенный день. Он прошёл мимо дома старейшины Дордже — «Рогатого камня», как его называли дети. Над дверью чернели огромные, с размахом больше метра, рога яка. Дордже говорил, что это не трофей, а напоминание: «Всё, что растёт, однажды отпадёт». Ньима не совсем понимал, что это значит, но звучало очень мудро. На площади уже суетились. Кунга, сгорбленный, беззубый, с жёлтыми от табака пальцами, проверял верёвки на вьючных лошадях. Рядом стоял его внук Цедан — ровесник Ньимы, коротко стриженный, с вечно мокрым носом и маленькими рожками, которые только начали пробиваться изо лба. Цедан заметил Ньиму и махнул рукой. — Ну что, боишься? — шёпотом спросил он, когда Ньима подошёл. — Нет конечно. — Врёшь, у тебя уши прижаты. Ньима заставил себя расправить их — это было трудно, потому что мышцы у корней ушей не всегда слушались. Цедан хихикнул, но тут же получил от Кунги подзатыльник. — Не смейся над чужой формой, — проворчал старик. — У тебя самого рожки кривые. Лучше помоги аркан уложить. IV Когда утренняя звезда коснулась верхних пиков и окрасила их в золотисто-розовый цвет, впомощьпришла мать. Она стояла поодаль от будущих путников, в руках — узел из грубой шерстяной ткани. — Положи это в котомку, — сказала она и, когда Ньима развязал узел, показала: горсть цампы, кусок твёрдого сыра с тмином, горсть сушёных ягод и маленький кожаный мешочек с солью. — Соль от дурного глаза, — пояснила Палмо. — Если почувствуешь, что кто-то идёт следом, брось щепотку через левое плечо. Не оборачивайся. — А это работает? — спросил Ньима, пряча мешочек за пазуху. — Работает то, во что ты веришь, — ответила мать. — А ты веришь в соль? Ньима подумал и сказал: «Верю, что она делает еду вкусной». Палмо засмеялась — коротко, тепло, и погладила его по голове, не забыв аккуратно обойти уши. — Это лучше любой веры. V Отец вышел проводить до самого выхода из селения — до «Ворот ветра», как называли два валуна с молитвенными флагами. Они шли молча. Цеванг нёс за сыном котомку, хотя Ньима пытался забрать её сам. — Дай, — сказал отец. — В горах наносишься. У валунов он остановился, поставил котомку на землю и положил руки сыну на плечи. Вблизи лицо Цеванга было изрезано морщинами, как кора старой берёзы. — Слушайся Кунгу, — повторил он. — Но если он прикажет сделать то, что против Дхармы, не слушайся. Разницу почувствуешь сердцем. — А если не почувствую? — спросил Ньима. — Тогда спроси у яка. Яки не умеют врать. Отец развернулся и пошёл обратно к дому, не оглядываясь. Ньима смотрел ему вслед, и уши его медленно поднялись, ловя последние звуки: скрип двери, голос матери, лай собаки. Потом он повернулся к ущелью, где уже скрылся со стадом Кунга, и зашагал по камням, чувствуя, как хвост бьёт по ноге в такт шагам. Позади оставались молитвенные флаги. Ветер наконец проснулся и принялся трепать их, шепча: «Вперëд, вперëд». VI Мысли Ньимы на тропе были похожи на облака: то сбивались в кучу, то распадались на лёгкие клочья. Он думал о том, как будет сидеть у костра и слушать рассказы Кунги, как впервые увидит снежную вершину вблизи, как яки будут жевать траву, а колокольчики звенеть в тишине. Но больше всего он думал о том, что отец возможно назвал его «ребёнком» — в последний раз. Может быть, после этого похода он уже не будет ребёнком. Он не знал, радоваться этому или грустить. Уши уловили далёкий звон — колокольчик вожака. Стадо было ещё далеко, но звук шёл отчётливо, как нитка, за которую можно тянуть. Ньима прибавил шагу. На повороте тропы он обернулся. Лунгцо уже скрылось за гребнем, но он знал, что озеро там, вдалеке, и флаги всё ещё шепчут. И мать стоит на крыльце — он был в этом уверен, хотя не мог видеть. «Вернусь, — сказал он про себя. — И всë им расскажу». А ветер тем временем разогнал тучи, и первые лучи солнца упали на его бирюзовые пятна, заставив их светиться, как мокрые камни на дне ручья.