Снежный лев на летнем пастбище

I Тропа от Лунгцо к высокогорным пастбищам не прощает рассеянности. Она то взбирается по осыпям, где каждый камень норовит ускользнуть из-под ноги, то ныряет в распадки, где даже в полдень стоит холодный, влажный сумрак. Ньима шёл, стараясь ставить ступни туда же, куда ставил копыто вожак стада — старый белый як по кличке Кангри. Кангри шёл неспешно, но упрямо, и его колокольчик выстукивал ритм: дзынь-пауза-дзынь-пауза. Цедан плёлся сзади, то и дело спотыкаясь и тихо ругаясь. Он нёс на плече верёвку, привязанную к последнему яку, и всю дорогу жаловался, что у него «ноги короче, чем у этого львёнка с хвостом». — Не ной, — бросил Кунга, не оборачиваясь. — У львёнка уши длинные, а ты рожками цепляешься за скалы. Каждый хорош по-своему. Ньима невольно улыбнулся и прижал уши — от смущения. Но внутри что-то тёплое шевельнулось. Старик назвал его полезным. II К полудню они вышли из ущелья, и мир распахнулся. Ньима никогда доселе не видел ничего подобного. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась широкая долина, покрытая такой яркой, такой сочной травой, что она казалась не просто зелёной, а золотисто-изумрудной. Ветер бежал по ней волнами, как по озеру. Среди травы цвели альпийские цветы: синие горечавки, жёлтые лапчатки, белые эдельвейсы, похожие на маленькие звёзды. Слева поднимались скалистые гребни, покрытые лишайниками и редкими карликовыми берёзами. Справа, на севере, вставали заснеженные пики — такие высокие, что их вершины терялись в облаках. Ледники сползали вниз белыми языками, и от них даже на расстоянии веяло холодом. — Зелёное море, — слегка улыбаясь, сказал Кунга и сплюнул. — Красиво, правда? Ньима быстро кивнул. Он понимал,что для описания мало слова "красиво". Уши его вращались, улавливая множество новых звуков: стрекот кузнечиков, шелест травы, далёкий шум воды — там, внизу, где ледниковая река пробивала себе путь. — А там, — Кунга махнул рукой в сторону самого высокого пика, — живёт Снежный лев. Говорят, он белый, как лунный свет, и ходит по камням, не оставляя следов. Твои предки ему кланялись. Ньима почувствовал, как хвост сам собой распушился. — Я ему не кланяюсь, — сказал он тихо. — Я буддист. — Знаю, — усмехнулся Кунга. — Ну и правильно. А лев пусть себе ходит. Он не обидится. III Стадо рассыпалось по пастбищу, и началась размеренная жизнь пастухов. Яки щипали траву медленно, важно, иногда поднимая головы и глядя куда-то вдаль жёлтыми, с вертикальным зрачком глазами. Кангри, старый белый як и вожак стада, держался на возвышении, и оттуда наблюдал за всеми. Цедану поручили следить за двумя строптивыми тёлками, которые то и дело пытались уйти к леднику. Ньиме — сидеть на камне и слушать. — Что слышишь? — спросил его Кунга через час. — Яков, — ответил Ньима. — Жуют. Трое справа, пятеро слева, вожак на пригорке. — А ещё? Ньима прикрыл глаза, заставляя уши работать на полную мощность. Шуршание травы, ветер, журчание воды. Но под всем этим — тонкий, почти незаметный звук. — Где-то далеко… камни падают. Очень тихо. Кунга нахмурился, встал, посмотрел на северный склон. — Похоже на лавину? — спросил он. — Нет, — Ньима прислушался ещё внимательнее. — Камни маленькие. Осыпь. На западном гребне. Старик довольно крякнул: «Львёнок, а уши у тебя зрячие. Запомни это место. Лавина звучит низко, как рёв. Осыпь — высоко, как треск. Разницу почувствуешь по костям, когда сам под ней окажешься». Ньима поёжился, но совсем не от холода. IV К вечеру Цедан устал гоняться за тёлками и плюхнулся рядом с Ньимой на траву. — Ты как их слышишь? — спросил он, глядя на уши товарища. — Это же колокольчики? Или что? — Колокольчики, — сказал Ньима. — Но я различаю их по звону. У Кангри звон низкий, потому что колокол большой. У тех, которые маленькие, — высокий. — А зачем тебе? — Кунга сказал: если перестанет звенеть один — значит, як лёг или отбился. Если все разом — значит, опасность. Цедан помолчал, потом сказал почти завистливо: «А у меня только рожки. Ими разве что масло сбивать». Ньима хотел ответить что-то ободряющее, но в этот момент уши его дёрнулись. Один из колокольчиков замолк. Не все — один. И не тот, что на краю стада, а тот, что ближе к леднику. — Кунга! — крикнул Ньима, вскакивая. — Там… Но старик уже бежал — не к замолкшему колокольчику, а к оврагу, который уходил в сторону от пастбища. Ньима бросился следом, путаясь в траве. Хвост его хлестал по ногам, мешая, но он не чувствовал этого. В овраге, на каменистом осыпном склоне, застрял молодой як — тёмный, лобастый, с испуганными глазами. Он оступился и теперь стоял на трёх ногах, боясь пошевелиться, потому что под копытами крошился мелкий сланец. — Буря, — выдохнул Кунга. — Вечно ты лезешь, куда не надо. Ньима смотрел на яка, и вдруг понял: если Буря дёрнется, камни посыплются вниз, и тогда уже не только он — все, кто стоит ниже, окажутся под осыпью. — Кунга, что делать? Старик осмотрел склон, прикинул что-то в уме. — Я сверху кину верёвку. Ты подползёшь сбоку, привяжешь к рогам. Только медленно. И слушай — если камни зашуршат, замри. Не беги. Ньима сглотнул. Уши его плотно прижались к голове — от страха. Но хвост вдруг сам собой обвил пояс крепким узлом, словно говорил: «Я с тобой. Не бойся». V Он полз по осыпи, вжимаясь в камни, чувствуя, как острые грани впиваются в ладони и колени. Буря смотрел на него жёлтым глазом и тихо мычал — жалобно, по-детски. Ньима шептал под нос мантру, которую мать пела ему в детстве: «Ом мани падме хум». Слова успокаивали, и уши понемногу поднимались, ловя каждый шорох. Когда до яка оставалось меньше шага, камни под левой ногой Ньимы качнулись. Он замер. Сердце колотилось где-то в горле. Кунга сверху замер тоже. — Стой, — прошептал старик. — Дыши. Ньима дышал. Вдох и выдох. Он втягивал холодный воздух носом, выпускал ртом. И с каждым выдохом страх становился меньше, а мысли — яснее. Львëнок дотянулся до рогов Бури, накинул петлю — раз, второй. Потом дёрнул, проверяя. Верёвка держала. — Готово! — крикнул он, даже не поняв, откуда взялся голос. Кунга потянул с другой стороны. Буря упёрся копытами, замычал громче, но сдвинулся. Камни посыпались, но не сильно — только мелкая крошка. Ньима отполз назад, хватаясь за выступы, чувствуя, как хвост царапает камень. Когда обе его ноги твёрдо встали на траву, он понял, что весь дрожит. И что уши его стоят торчком и слышат, как Буря, выбравшись на ровное место, отряхивается и довольно фыркает. Кунга спустился, взял Ньиму за плечи и посмотрел в глаза. — Ты слышал осыпь, — сказал он. — И не побежал. Ты молодец, львёнок. Ньима хотел ответить, что просто испугался, но слово застряло в горле. Вместо этого он почувствовал, как хвост сам собой распушился и гордо поднялся — как флаг на шесте. — Я… я помог? — спросил он, ещё не веря. — Ещё как, — усмехнулся Кунга. — Без тебя Буря копыта откинул бы. А так — стоит, жуёт. Хвост тебе в помощь. Они пошли обратно к костру, где Цедан уже грел чай. Ньима обернулся на яка. Буря стоял на краю пастбища, щипал траву и даже не смотрел в его сторону. И Ньима вдруг засмеялся — тихо, раскатисто, как горное эхо. Уши его плясали на макушке, хвост бил по ногам, а внутри всё пело. Он оказался полезен. Он, Ньима Сенге, десятилетний мальчишка с львиными ушами и белым хвостом, сегодня спас жизнь живому существу. И это было лучше любой мантры.