Love's Made A Fool Of You

      Сугуру Гето очень, очень давно влюблён в Годжо Сатору, обращается с ним, как с самым ценным сокровищем, таскает гордое звание лучшего друга, но молчит, думая — зная, — что это невзаимно. Кажется, что об этом в курсе каждый, кто общался с ними двумя больше трёх минут. Каждый, кроме, конечно же, непробиваемого Годжо Сатору с эмоциональным интеллектом табуретки.       А ещё всем вокруг, кто общался с ними двумя больше пяти минут, очевидно, что любовь Сугуру всё-таки взаимна. Всем, кроме этих двоих.

      I

      Сатору о чём-то громко переругивается с Сукуной где-то за спиной Сугуру, сидящего в саду с книгой и неизменной чашкой кофе. Учебный год только начинается, на улице стабильно тёплая погода, скоро зацветёт сакура, на которую они обязательно пойдут любоваться, и всё это ощущается очень хорошо. Нанами перекрикивает своих друзей, и они втроём резко затихают на мгновенье, а потом Сатору снова начинает что-то доказывать, теперь споря против двух. Они говорят достаточно тихо, но у Сугуру как-то само получается вычленять их голоса из общего шума вокруг.       Сатору вообще не умеет играть в карты, но ещё больше он не умеет проигрывать. С неконтролируемым азартом соглашается раз за разом, каждый раз самодовольно говорит «не, я выиграю», а потом жалуется, что все вокруг жульничают. И хотя в случае Сукуны Сугуру отнюдь не уверен в честной игре, если с ним согласен даже мистер правильность Нанами, то всё действительно справедливо.       — Желание есть желание, Годжо, — и тот издает что-то среднее между рычанием и безнадёжным вздохом.       Сугуру слегка улыбается и вдыхает свежий воздух полной грудью. Вечером его точно ждут жалобы, как всё было нечестно, и он обязательно с ними согласится. И, может быть, даже поддастся в паре игр.       Он дочитывает до конца главы, смотрит на время и аккуратно убирает книгу в сумку: скоро закончится обеденный перерыв. Он легко встаёт, собирается было развернуться и позвать Годжо, но тот внезапно — как же тихо он иногда передвигается — оказывается прямо перед ним.       — Сугуру.       Что-то в том, как он зовет Гето, ему не нравится, и он чувствует неясный дискомфорт.       — Да, Сатору?       — Хочу услышать, как ты стонешь моё имя сегодня ночью.       Сугуру давится воздухом и надеется, что ему послышалось.       — Что, прости?       Сатору широко улыбается.       — Хочу. Услышать. Как ты. Стонешь. Моё. Имя. Сегодня. Ночью       Сердце Сугуру сжимается, а потом заходится в бешеном темпе. Нет-нет, не может быть, неужели?..       — Я не… — сглатывает, — не понимаю.       Он чертовски растерян, смущён, и мечтает о чём-то подобном последние пару лет. Не стонать имя по ночам, конечно, хотя и это тоже. Он мечтает о взаимности, и, кажется, вот она, прямо напротив него. У него очаровательно розовеют щёки, уши и шея, и он только открывает рот, чтобы…              Смех Сукуны где-то сзади приводит его в чувства, не даёт совершить непоправимую глупость и в то же время давит только вылезший росток надежды грубой подошвой массивных ботинок.       Желание есть желание, Годжо.       Разочарование. Весь этот хороший, светлый день, которым он так наслаждался, на вкус как разочарование. В груди что-то больно колет.       Сатору, кажется, даже не понимает, что только что сказал что-то из ряда вон. Он показывает средний палец хохочущему Сукуне, машет на прощание Кенто, недоумённо смотрит на застывшего Сугуру.       — Идём? Опоздаем ведь, будешь потом читать мне морали о том, как неуважительно я отношусь к чужому безусловно ценному времени.       Разочарование снова подкатывает к горлу крупным комком, который он с усилием сглатывает.       Не подавай виду, пострадаешь потом.       Сатору улыбается своей обычной беззаботной улыбкой, и Сугуру заставляет себя растянуть губы как обычно — мягко, чуть снисходительно, как будто ничего особенного не произошло.       — Пойдём, — кивает он и делает шаг вперёд, поравнявшись с Годжо. Его голос звучит ровно, даже с лёгкой насмешкой, и он гордится собой. — Ты прав, я действительно буду читать морали.       Сугуру чувствует, как внутри всё ещё колет, но зажимает это чувство поглубже, туда, где хранит все остальные. Сатору привычно рядом болтает о чём-то своём, и он кивает, не слушая. Годжо, как всегда, идёт слишком близко, почти касаясь плечом. Сугуру чувствует тепло его тела, слышит его дыхание и думает, что он — жадный придурок.       Его пальцы сжимаются на ремне сумки. Не подавай виду.              — Что? — спрашивает Сатору, заметив его взгляд, и замедляется.       — Ничего, — Сугуру отводит глаза. — Иди уже, а то я правда начну читать лекции.       Сатору фыркает и снова ускоряется, и Сугуру смотрит ему в спину примерно три секунды — ровно столько, чтобы позволить себе маленькую, глупую слабость.       А потом догоняет. И весь оставшийся день ведёт себя так, будто бы всё в порядке. Потому что если делать вид достаточно долго, то когда-нибудь это станет правдой.              Правда ведь?       А вечером, когда они сидят в гостиной общежития с джойстиками в руках, и Сатору, проиграв в очередной раз, расстроенно просит Сугуру сделать ему чай послаще, он смеётся и выполняет. Чай после шести ложек сахара получается приторно-мерзким — Сугуру делает глоток, чтобы попробовать и убедиться, что да, это понравится Сатору — но тот выглядит довольным и допивает это издевательство над напитком до дна с выражением абсолютной безмятежности.       — Вкусно, — говорит он, и у него на губах белый сахарный след от нерастворённого сиропа.       Сугуру смотрит на этот след, и его сердце жалобно замирает на одну бесконечную секунду.       Желание есть желание, — вспоминается ему голос Сукуны.       Сатору облизывает губы и тянется за отложенным геймпадом.       — Ещё бой?              Сугуру опять позволяет себе маленькую слабость: на этот раз он всё-таки поддаётся. Сатору выигрывает с таким ликующим воплем, что, кажется, стекла дрожат, и требует желание немедленно.       — Загадывай, — усмехается Сугуру, уже зная, что это снова будет что-то нелепое.       — Смотри мне в глаза и скажи: «ты —самый лучший человек в моей жизни», — выдаёт Сатору, и его тон снова тот, игривый, ни капли серьезности.       Сугуру смотрит в эти небесные глаза, которых даже не видно за солнцезащитными стеклами, и чувствует, как внутри что-то ломается, крошится в пыль, и, сжав зубы, заставляет это что-то собраться заново.       Ну ты и сволочь, Годжо Сатору, — думает он и делает вдох.       — Ты — самый лучший человек в моей жизни, — произносит он медленно, чётко, почти торжественно, не отводя взгляда.       Сатору моргает.              На секунду его улыбка будто бы становится мягче, что-то неуловимое проскальзывает в его глазах — не поймёшь.       — Эй, я же пошутил, — говорит он чуть тише обычного. — Не надо было так серьёзно.       — Ты попросил. Я выполнил.       Повисает короткое молчание. Сатору отводит взгляд первым, неловко отворачиваясь к окну, и его уши — Сугуру это замечает, потому что он всегда замечает — становятся чуть розовее на кончиках.       — Ладно. Тогда я выиграл, и моё желание выполнено. Мы в расчете.       Сугуру кивает и сжимает джойстик сильнее, чтобы не видеть, как дрожат его собственные пальцы.       Разочарование снова горчит где-то на корне языка.

II

      Лекция по философии тянется бесконечно.       Сугуру слушает внимательно, даже конспектирует иногда — не потому, что ему так уж интересна тема, а потому, что привык доводить всё до конца. Преподаватель монотонно рассуждает об аскетизме, и Гето ловит себя на мысли, что он, наверное, даже мог бы проникнуться этой идеей, если бы уделил ей чуть больше внимания.       Сатору рядом страдает. Он уже трижды вздохнул, раз пять постучал пальцами по парте, один раз выронил ручку случайно и два — специально, и теперь пялится на Сугуру.       — Сугуру, — шёпотом, хочет едва слышно, но преподаватель всё равно косится в их сторону.       Гето не отрывает взгляда от доски.              — Сугуру, мне скучно.       — Я заметил, — так же тихо отвечает Сугуру, продолжая писать.       — Ты слушаешь это? Это же сплошная вода. Аскетизм придумали люди, которые не умели веселиться.       — Сатору, заткнись, пожалуйста.       — Грубый, — обиженно шепчет Сатору, но замолкает на несколько минут.       Этого хватает, чтобы лектор успел перейти к следующему тезису. Сугуру делает аккуратную пометку на полях, и всё идёт почти хорошо, пока он не чувствует движение слева.       Сатору смотрит на него игриво, чуть склонив голову, и Сугуру не ждёт ничего хорошего, лишь обречённо вздыхает, когда чувствует приближение губ к своему уху и горячий свистящий шепот:       — Знаешь, чем я схож с мороженым? Тоже растаю в твоих руках.       Внутри всё переворачивается. Не потому, что фраза хороша — она ужасна, — а потому, как Сатору это говорит. Мягко, почти интимно, его дыхание щекочет ухо, и Сугуру приходится сделать нечеловеческое усилие над собой, чтобы не вздрогнуть. Мурашки бодро маршируют вдоль его позвоночника.       О, конечно, мудак-Сукуна не мог придумать такое простое наказание, как всего один никчёмный подкат к лучшему другу.       Он делает ровный вдох. Заставляет свои пальцы не сжимать ручку слишком сильно. Медленно поворачивает голову — так, что теперь они смотрят друг на друга в упор, расстояние между ними почти исчезает.       Сугуру улыбается той самой спокойной, чуть снисходительной улыбкой, за которую его иногда хочется придушить.       — Сатору, — произносит он тихо, стараясь не шуметь, — я против того, что ты будешь оставлять лужи в моём конспекте.       Преподаватель кашляет, и они оба синхронно делают вид, что очень внимательно слушают. Сугуру успевает заметить сочувствующий взгляд Кенто, который тут же возвращается к своим записям, и хочет после лекции подойти к ним с Сукуной. То ли врезать, то ли спросить, что такого ужасного он им сделал. Страдать от смущения ведь должен по идее Годжо, но страдает только сам Сугуру, а Сатору — хоть бы хны. Сидит с таким самодовольным видом, будто он только что сказал что-то гениальное, и ни тени неловкости на его лице.       Сугуру возвращает взгляд на лектора и делает вид, что записывает, но на самом деле просто выводит какие-то несвязные символы, потому что мысли разбегаются, и он методично собирает их по одной, как рассыпавшийся бисер.       Сатору снова шевелится рядом.       — Сугуру.       — Что.       — У тебя ухо красное.       Сугуру медленно закрывает глаза на секунду. Это просто не может быть реальностью.       — У меня всё в порядке, — говорит он спокойно. — Отвернись от меня и слушай лекцию.       — Ты мило краснеешь, — шепчет Сатору, и в его голосе пополам с насмешкой — какая-то странная, почти незнакомая теплота.       Сатору произносит это на автомате, даже не осознавая. Ему просто что-то кажется милым, и он об этом говорит, так что такого плохого в его честности? Он всегда идёт на поводу своих желаний, и сейчас что-то, ворочающееся глубоко внутри, говорит ему, что он хочет снова и снова смотреть на розовеющего от его слов лучшего друга. Над тем, чтобы хоть попытаться эти свои чувства идентифицировать, он даже не думает — а зачем?       Сугуру вопреки своей вопящей гордости краснеет еще сильнее, и ему в очередной раз приходится вспомнить противное «Желание есть желание». Его бесит, что он не умеет контролировать затапливающее его волнами после каждой сказанной мелочи смущение. Его бесит это дурацкое сравнение с мороженым, которое застряло где-то под рёбрами и греет, и его бесит, что греет. Но на Сатору среди прочего злиться просто невозможно.       Он же не со зла.       — Заткнись, Сатору, — шепчет Сугуру беззлобно и всё-таки поворачивается к нему, чтобы улыбнуться краешком губ. — После пары ты мне должен кофе за то, что отвлёк.       Сатору улыбается в ответ — широко, ослепительно, и у него в глазах пляшут огоньки.       — Должен, — легко соглашается он.       Сугуру отворачивается к доске, пока внутри что-то трепещет и бьётся, как мотылёк о стекло.       Он знает, что это ни к чему не приведёт. Но не будет же это длиться долго, да? Так что сегодня — пусть.       Сегодня он позволит себе подыграть.

III

      У Сугуру наконец-то выдаётся полноценный выходной, который ему даже не нужно тратить на выполнение домашних заданий. Он почти сразу соглашается пойти с Сатору на пикник в парк, во-первых, потому что давно обещал, а во-вторых, потому, что хочет провести с ним время подальше от надоевшего кампуса. Он заранее заходит в кофейню поблизости и берёт кофе себе и молочный коктейль с солёной карамелью — Сатору.       Он улыбается, когда видит Годжо, машущего ему, будто они не виделись по меньшей мере полгода.       Радость омрачается, когда первое, что он говорит при встрече вместо приветствия — это:       — Ты такой горячий, что молния на штанах сваливается сама.       Сугуру закатывает глаза, а после красноречиво-скептически оглядывает его брюки на завязках.       — Молнии расстегиваются, придурок, — передаёт лимонад в холодные руки. — Где ты вообще это вычитал?       Сатору не отвечает, лишь задумчиво закусывает губу. Сугуру усилием воли отводит взгляд, и выдыхает. Кажется, Сатору смущён неудачей? Это — шанс на передышку, и остальная прогулка пройдет спокойно?       — Я не пылесос, но тоже умею сосать… Хочешь проверить?       Показалось.       Годжо — не нормальный человек, никогда им не был. Когда уже Сугуру к этому привыкнет?       — Господи, что?       — Я не пылесос, но умв…       — Стоп, — Сугуру поспешно закрывает ему рот ладонью, с силой вжимая ее в лицо. Произносит чётко, с явным раздражением. — Я расслышал с первого раза. Нет, не хочу. Мне это не интересно.       Сколько можно…       Хорошее настроение окончательно испарилось, на прощание махнув хвостом. Он чувствует себя жалким, раз даже спустя столько — сколько это уже длится? месяц? — времени его уши каждый раз предательски краснеют, а чёртово сердце начинает биться чаще. Он хочет пропускать эти дурацкие фразочки мимо ушей, но не может. Он злится на себя, злится на Сукуну, из-за которого это началось, на самого Сатору, который не понимает, и снова на себя — за то, что хочет, чтобы Сатору наконец понял.       Сугуру отдёргивает руку, на которой горит фантомное касание мягких губ, трёт её о бедро, чтобы избавиться от него, и медленно выдыхает. Нельзя винить окружающих в собственных чувствах, это, как минимум, не их зона ответственности. Никто не обязан думать о его чувствах, тем более, когда он…       Сатору выглядит так, будто сейчас снова что-то ляпнет, и Сугуру отчего-то становится по-настоящему страшно.       Сатору не понимает себя. Он настолько болезненно увяз в этом, что не может перестать. Он просто не умеет вовремя останавливаться, а сейчас — тем более, как будто каждый следующий подкат должен наконец принести облегчение, но на деле — только зудящее желание продолжать. Кенто уже надоедает твердить ему, что он перегибает палку, а Сукуна просто ржёт и называет его поехавшим психом, и оба забивают на него с его маниакальным желанием создать как можно больше неловкости. Не то чтобы их слова вообще хоть когда-то имели много веса для него. И Сатору рад бы прекратить, но… Но когда Сугуру смотрит на него так, что даже описать трудно, что-то внутри сладко сжимается и заставляет продолжать.       — Ты случайно не горшочек с землёй? В тебе бы хорошо смотрелось моё семя.       Внутри больше не остаётся места для нового разочарования — всё забито старыми, непереваренными. Что-то внутри ломается, и Сугуру заканчивается. Ему кажется, что весь мир замирает, но на деле лишь злость подкатывает отвратительным комком к его горлу. Он роняет нетронутый кофе, заливая им низ брюк, и до боли сжимает ладони в кулаки и давит в себе импульс сделать что-то крайне безрассудное, о чем явно сразу пожалеет. Да он издевается! — бессильно думает он       — Боже, блять, Сатору, х в а т и т.       Сатору обдаёт колючим холодом тона Гето — он вообще когда-то на него ругался? — с ног до головы, и его передёргивает. Он смутно ощущает, что что-то не то сказал, но не понимает, что именно. Сугуру ведь никогда даже близко так не бесился. В голове проносится миллион мыслей, но он не может ухватиться ни за одну, ощущая лишь пустоту пополам с растерянностью. Беспокойство своим весом придавливает развившееся было сладкое предвкушение. Он… облажался?       Сатору выглядит побитым щенком, и Сугуру очень хочет перед ним извиниться, лишь бы стереть это выражение с лица, лишь бы тот снова улыбнулся. Он несколько раз сжимает-разжимает ладони. Молчи.       — Прости, — напряжённо говорит Сатору, звуча непривычно — неправильно — тихо. — Прости, я перегнул.       Сугуру в ответ лишь кивает, не в силах выдавить из себя что-то. Ты не виноват застревает в горле, потому что, вообще-то, очень даже виноват. Повисшая тишина давит, вынуждая плечи опуститься, но он переживает, что если откроет рот, добьёт себя окончательно.       Тактильность почему-то кажется Сатору единственным выходом сейчас, и он даже проявляет чудеса такта, когда спрашивает, можно ли ему обнять Сугуру. Он кивает — конечно, он кивает, — и они стоят так, кажется, целую вечность. Сатору время от времени шепчет ему извинения, похлопывая ладонью по спине, а промокшая штанина неприятно липнет к ноге. Когда они наконец отстраняются, Сугуру снова готов функционировать, не грозясь рассыпаться тысячами мелких осколков. Они оба делают вид, что все в порядке.       Сугуру поднимает пустой стакан и соглашается, когда Сатору предлагает купить ему новый напиток. Он не смотрит на Сатору, пока они идут к кофейне, боясь, что в его глазах всё ещё плещется что-то, что нельзя показывать. Он знает, что такой притихший Годжо — это не навсегда, и не знает, жаль ли ему. Сугуру хочет, чтобы глупый флирт перестал вылетать изо рта Сатору, и в то же время этого боится.       Сатору не понимает, когда делает больно, а Сугуру ничего не говорит, чтобы это исправить, вместо этого терпит, потому что другого выхода у него просто нет.       Так или иначе, бедное сердце Сугуру остаётся в безопасности на ближайшие дни.

IV

      Это продолжается уже несколько дней. Сугуру вдруг будто перестаёт замечать его присутствие. Сатору пытается шутить, подкатывать, даже пару раз нормально спросить, в чем дело, но натыкается только на надоевшее «всё нормально» и выразительно выпрямленную спину. Сегодня Годжо доведён откуда-то взявшимся беспокойством до предела, потому что Сугуру приходит со звонком с тёмными кругами под глазами, сухо здоровается, сразу садится и достает тетрадь.       Он сидит ровно, смотрит в конспект и даже не делает вид, что слушает — реально слушает, потому что это единственное, что отвлекает от мыслей. Сатору рядом вертится, как обычно, но Сугуру не реагирует. Ни на толчок локтем, ни на шёпот. На просьбу дать ручку — просто кладет запасную на край парты, даже не повернув головы.       Сатору смотрит на его профиль — уставший, внезапно какой-то чужой — и внутри снова скребётся беспокойство.       Он выдерживает ровно пятнадцать минут. Потом наклоняется ближе и тихо, почти требовательно говорит:       — Что у тебя случилось?       — Ничего, — ручка чересчур сильно мажет по тонкому листу, почти разрывая.       — Ты все время так говоришь.       — Вот именно.       — Сугуру, — пинок по полечу выходит ощутимее, чем он планировал, — я же вижу, что что-то не так, поговори со мной.       — Я говорю.       — Посмотри мне в глаза и повтори это.       Сугуру морщится. Он терпеть не может, когда его отвлекают от учёбы, и особенно сильно противится всяческим беседам сейчас. Потому что Сатору прав, но он и сам не знает, в чем дело.       Не может же, в конце концов, оно быть в том, что на щеке у Сатору уже который день — восьмой, он считал — красуется оставленный кем-то след помады, пусть и наспех стёртый? Каждый раз в немного новом месте, совсем почти незаметный, но Сугуру видит и очень об этом жалеет. А ещё от Сатору за километр разит какими-то цветочными духами.       На самом деле, к привычному сладкому ягодному запаху лишь слегка примешиваются нотки ванили, жасмина и чего-то вроде фиалки, а ему следует поменьше дышать Сатору, раз он так остро реагирует.       Признать это даже перед самим собой — смерти подобно. Он разворачивается и с завидным упорством гнёт свою линию, делая вид, что не понимает, о чем речь.       — Несмотря на то, что сейчас крайне неподходящее для этого время, я с тобой говорю. Прямо сейчас, — он делает акцент на собственной артикуляции, — го-во-рю.       Замечает на них осуждающий взгляд преподавателя и смущённо-виновато отводит глаза в сторону, слегка кивая в знак извинения.       Отворачивается, мысленно отмечая возмущение от своих слов на лице напротив. Наверное, если бы Сатору вдруг начал замыкаться в себе, он вел бы себя точно так же, пока не добился бы признания. Но это ведь совсем другое! Сугуру даже успевает мысленно взмолиться всем известным ему богам, чтобы Сатору отстал со своими расспросами хоть на время. Ему нужно самому с этим справиться — да и было бы с чем вообще справляться. Следы от помады и чужой запах ещё ничего не значат, а если и значат, они друг другу ничего не обещали на этот счет.       Нельзя позволять глупой ревности сжимать себе горло, но он не может разжать её цепкие пальцы. Сугуру убеждает себя, что ещё парочка одиноких вечеров — и его отпустит. Исчезнет эгоистичное собственническое желание забрать Сатору себе и никогда-никогда ни с кем им не делиться.       — Нет, ты не говоришь, — возмущается он шёпотом. — Ты отвечаешь, что всё в порядке, а потом ходишь с вечно кислым лицом, отказываешься идти в кафе на обед, вместо этого втыкаешь свои дурацкие наушники и просто смотришь вперёд. Во время занятий тебе «совесть не позволяет проявлять такое неуважение к учителям», а после учебы ты хочешь побыть один, и я могу продолжать бесконечно, — он быстро вдыхает, будто боится, что, стоит ему сделать паузу побольше, и нужные мысли испарятся. — Ты делаешь что угодно, но не говоришь. И бесишься, что я к тебе пристаю, хотя это ты отстраняешься и ничего толком не объясняешь.       Какая проницательность.       У Гето нет никакого желания на это отвечать.       — Ну вот опять. Сугуру! Давай поговорим, и я отстану… на пару дней точно, обещаю!       Он показательно-увлеченно сосредотачивается на словах преподавателя.       — Сугуру-сугуру-сугуру-сугуру-сугуру… посмотри на меня, Сугу-уру.       Сугуру сдерживается от того, чтобы кинуть быстрый недовольный взгляд: это не поможет, а лишь наоборот распалит Сатору, так что он лишь выпрямляет и так идеально прямую спину и выдыхает сквозь сомкнутые зубы. Сейчас — точно не время и совсем не место для подобного выяснения отношений, неужели этому идиоту настолько плевать?       Неужели Сугуру для него всё-таки так важен?       Нет, стоп, хватит питать ложные надежды, Гето Сугуру. Сконцентрируйся на чем-то другом.       Ладонь Сатору ложится на его колено и слегка трясет. Сугуру чуть не дёргается, и всё-таки поворачивается с полным недовольства лицом.       — Успокойся, Сатору, — шипит он.       — Я не отстану от тебя, пока ты не…       Сугуру поднимает руку вверх, прерывая учителя на полуслове. Тот смотрит удивлённо, но позволяет сказать.       — Простите, Масамичи-сенсей, можно я выйду?       Встаёт, не дожидаясь кивка. Окатывает Сатору, дёрнувшегося было подняться и выйти вслед за ним, таким взглядом, что его буквально пригвождает к месту.       Сугуру умывается ледяной водой несколько минут, пока пальцы и лицо не начинает сводить. Он поднимает голову и смотрит на себя в зеркало. Бледный, под глазами тени — не высыпается уже несколько дней. Он выглядит ровно так, как себя чувствует: жалко.      .       Веди себя нормально.       Он вытирается бумажными полотенцами и глубоко дышит.       Когда Сугуру возвращается в аудиторию, дверь тихо скрипит, несколько человек оборачиваются, но Масамичи лишь кивает, разрешая сесть на место. Он идёт к своей парте и замечает это сразу.       На его конспекте, поверх записей, которые он делал до ухода, лежит сложенный пополам листок. Бумажка явно из тетради Сатору, судя по неровно оторванным углам. Сугуру садится, стараясь не шуметь. Краем глаза видит, как Сатору тут же напрягается — весь внимание, хотя сам притворяется, что смотрит в учебник.       Сугуру разворачивает записку.              «Are you a password? Because I want to keep trying until you let me in.»       На его лице — ни эмоции. Только пальцы, сжатые в кулак, белеют.       Сугуру приходится — уже который раз — напомнить себе, что это все — результат поистине идиотского загаданного Сукуной желания, и показательно сминает эту бумажку, бросая куда-то к себе в сумку. Привычно уговаривает себя не наделять эти слова никаким смыслом. Сатору ёрзает рядом и, кажется, искренне расстраивается и даже обижается, когда не дожидается никакой реакции. Сугуру чувствует на себе напряжённый взгляд, но Годжо больше ничего не делает до самого конца занятия.       Они выходят из кабинета, и, вау, Сугуру тут же заговаривает с ним первый.       — Объясни мне, какого ты подкладываешь свои бумажки мне, а не своей… — он морщится от того, как ничтожно-обвинительно это звучит, от того, что не может подобрать слово, так что просто неопределенно крутит кистью.       — Кому?       Цветочнице. Пассии. Любительнице помады отвратительно-стереотипно-розового оттенка. Твоей девушке?       Сугуру чувствует себя королевой драмы.       — Не знаю.       Сатору выразительно поднимает брови. Как же глупо…       — Я не знаю. У нее духи… — глупоглупоглупо. — Ты, кажется, теперь обедаешь с ней, — по крайней мере, именно после этого от Сатору начинает пахнуть иначе. Его мутит от собственной жалкости. — Тоже мне, друг, мог бы и поделиться радостной новостью.       Он добавляет последнее, чтобы не выглядеть, как ревнивая супруга, но от язвительного тона, с которым он это бросает, становится только хуже.       Сатору удивленно моргает пару раз, будто правда не сразу понимает. Потом на лице мелькает осознание, которое сменяет какая-то растерянность.       — Но ты сам отказываешься со мной обедать, а я не люблю есть один, так что хожу с друзьями. О какой новости ты говоришь?       Ложь. Что-то Сугуру не припомнит, чтобы Нанами или Сукуна были ценителями декоративной косметики на своем лице.       — И кто из них двоих вдруг так полюбил оставлять следы от помады на твоей щеке? — язвительно шипит под одобрительное урчание душащей его ревности.       Где-то на фоне звенит звонок, предупреждая о начале следующего занятия, но ни один не обращает на это внимание.       Боже, да и не в этом же дело, что Сатору ходит с какой-то… ней.       Он просто не хочет смотреть на то, как Сатору целует она. Не хочет сорваться и устроить сцену в духе дешёвых романов. Не хочет мешать его наметившемуся счастью, даже если это значит испытывать боль до конца жизни.       — О.       «О»? Что вообще значит это «о»? О, тебе стоит поменьше лезть не в свое дело. О, мне нравится ощущение её губ на своем лице. О, ты больной сталкер. О, забыл сказать, мы с ней женимся послезавтра.       — О?       — Я понял, о ком ты. Это Аири Харада.       — Ясно.       Что ж, теперь он хотя бы знает её имя.       — Наверное.       — Что — наверное?       — Наверное Аири Харада.       Сугуру хмурится.       — Ты даже не уверен в имени той, с кем ты…       Сатору морщится, прерывая его на полуслове. Почему-то кажется важным объясниться.       — Я с ней не. То есть, мы действительно давно пересекаемся, — Сугуру хмыкает такому подбору слова, — но мы не общаемся. Она просто помогает мне с проектом по истории, на который я забил, ты же знаешь, как я это все не выношу. Я, как настоящий джентльмен, — он шутливо кланяется и приподнимает вымышленную шляпу, — покупаю ей обеды в благодарность. Только и всего. Мне не жалко, а она всегда радуется. Ну, и иногда чмокает меня в щёку. Говорит, что я милый, но я и правда милый. Что такого-то?       — Только и всего? — скептично переспрашивает Сугуру. — Иногда чмокает в щёку? Говорит, что ты милый?       Смотрит на него и чувствует, как внутри закипает знакомое, беспомощное раздражение. Бедная девушка не просто помогает, она влюблена, и каждый дурак это заметил бы. Кроме, конечно, Сатору.       Интересно, он со стороны выглядит так же или ещё хуже?       — Она так выражает радость? — неуверенно произносит он. — Что не так? Ты мне не веришь?             Проблема в том, что верит, но от этого ничего не меняется.       — Ничего, — выдавливает Сугуру, оставляя часть вопросов без ответа. — Просто… обычно люди так не делают.       — Как не делают? Не радуются? — искренне удивляется Сатору.       Сугуру хочет закричать. Или засмеяться. Вместо этого он выдыхает и трёт переносицу, снова чувствуя себя идиотом — ещё чуть, и это войдёт в привычку.       — Извини. Я не должен был… даже если… — он никак не может сформулировать мысль, — это не моё дело. Я буду рад за тебя, если ты счастлив.       — Я уже счастлив, Сугуру, — говорит так легко, пожимая плечами, что нельзя усомниться. — У меня есть всё, что нужно.       Гето не может сказать того же про себя, но ему одновременно становится спокойно с неизменной в последнее время нотой горечи. Спокойно — потому что Сатору, видимо, не нужно большего, чем то, что уже есть. Горько — потому что не нужно большего с Сугуру. Что же, с этим можно жить.       — Так вся проблема была в том, что ты решил, что я променял нашу дружбу на сделанный проект по истории, и даже не удосужился обсудить это со мной?       Какое не-отвратительное описание беспочвенной и в то же время обоснованной ревности.       Сугуру старается не подавать виду. Проблема в Годжо, всегда в нем. И на этот раз, видимо, в том, что он — как обычно слепой профан в вопросе эмоций, а Сугуру думает слишком много и не может держать себя в руках. Ему унизительно говорить это, но врать — ещё унизительнее. Ему хочется срочно сменить тему, но, как на зло, ничего в голову не лезет, так что он бурчит что-то неразборчивое про недостаток сна, витаминов и мозгов кое у кого.       Надеюсь, однажды ты все-таки поймёшь, — думает он и наконец смотрит на Сатору.       Тот странно тих и даже не улыбается во всё лицо, просто ждёт. В его глазах нет насмешки. Тишина затягивается, и Сугуру отводит взгляд первым, глядя куда-то в сторону — на стену, в окно на проходящих студентов.       — Ладно, — говорит Сатору и вдруг толкает его плечом. — Хватит киснуть. Знаешь, чем я отличаюсь от плохого решения? — и, не дожидаясь никакой реакции на свой вопрос, сразу продолжает. — Ничем, но со мной будет хотя бы весело.       Сугуру смотрит на него нечитаемым взглядом, но всё же позволяет напряжению на время разжать свои тиски и облегченно смеется. Он подумает обо всём этом когда-нибудь позже.       — Идём, — говорит он и первым делает шаг в сторону лестницы. Он думает, что лучше вообще не прийти на пару, чем опоздать на треть.       Сатору кажется, что у него перед глазами загорается зелёный свет. Он моргает и привычно идет рядом, плечом к плечу.       Вечером, когда чистит зубы, когда смотрит в телефон, когда лежит в темноте, глядя в потолок, Сугуру всё-таки думает. Слишком много, как и всегда. Годжо Сатору и влюблённость в него действительно ощущаются как одна сплошная непростительная ошибка, но он не жалеет. Любить — больно, но не любить — ещё и страшно. Потому что без этой боли в груди станет слишком пусто. Потому что зачем вообще просыпаться по утрам, если не совершать эту ошибку раз за разом?       Когда он посреди ночи выходит покурить, отчаявшись уснуть из-за клубящихся мыслей, то замечает в практически пустой пачке сигарет свёрнутый клочок бумаги. Он почти наверняка знает, что там увидит.       «Are you a cigarette? Because I want to suck on you until you’re finished :)»       Это для него ничего не значит, смирись уже.       Губы против воли растягиваются в улыбке, когда он видит знакомый рисунок-почти-автограф в самом углу. Он осторожно складывает записку внутрь, выкуривает оставшиеся сигареты одну за другой и идёт спать. Пустую пачку не выкидывает, а кладёт на самый угол прикроватной тумбы.       На следующий день они снова обедают вместе, а проект по истории Сатору почему-то доделывает сам.

V

      Сугуру моет, чистит и режет апельсины, киви и яблоки, складывает их в миску почти идеально — как обычно — одинаковыми кубиками. Сатору сидит за столом, подперев рукой щёку, сонный, с взлохмаченными волосами, и наблюдает за его движениями.       — Ты случайно не лабиринт? Я бы в тебе поблуждал…       — Заблудишься, — на автомате отвечает, и даже на секунду не отвлекается.       — Тогда я растворюсь, пропаду в тебе с удовольствием, — и от пафоса в его голосе хочется то ли съездить ему по лицу, то ли утопиться, чтобы охладить вновь горящие уши.       Сугуру издает мученический стон, прикрывая лицо свободной ладонью, и Сатору заливисто хохочет.       — Тебе не надоело? Или ты и чувство меры — вещи несовместимые?       — Неважно, какой у меня знак зодиака, ведь когда я стану раком, наша совместимость будет стопроцентная.       Господи боже.       — Ты вообще не должен говорить мне такие вещи, ты в курсе?       Поворачивается и по лицу видит, что нет, не в курсе.       — Почему?       — А с какой целью ты это делаешь?       Что б Сатору сам знал. Саморефлексия никогда не была его сильной стороной, да он и не стремился. Ему нравится смотреть на порозовевшие щёки и уши растерянного и смущённого Сугуру после своих выкидонов, его будоражит приятное ощущение опасности где-то внутри, когда Сугуру злился, его привлекает столь лёгкий способ безраздельно завладеть сугуровым вниманием.       На вопрос он предпочитает не отвечать, но Сугуру, кажется, и не ждёт. Как будто думает, что никакой цели на самом деле нет.       — Давай будем с тобой как инициатива и инициатор?       — Ты сам это предложил, инициатор.       Он отшучивается — казалось бы, радуйся, что наконец не воспринимает как личное оскорбление, но Сатору кажется, что делает тот это как-то… не так. Мысль крутится, зудит, а он никак не может её поймать. Раньше Сугуру хотя бы закатывал глаза или вздыхал с таким видом, будто Сатору — его личное испытание, посланное небесами. А сейчас почти всегда отвечает ровно, безэмоционально, и это почему-то беспокоит сильнее, чем если бы он вообще молчал. Годжо чувствует себя очень глупо, но не спросить не может.       — Сугуру, почему… почему тебя больше всё это, — он неопределённо поводит рукой в воздухе, — не злит?       Гето замирает с ножом в руках над половинкой яблока. Пальцы не дрожат — он не позволяет им дрожать. Кладёт нож на доску, медленно разворачивается, складывая руки на груди. Почему он не злится?       А смысл?       — Ты хоть и не издеваешься, — задумчиво начинает он, — но все равно ведь не всерьёз… всё это, — он равнодушно пожимает плечами, хотя внутри что-то трещит по швам — настолько больно говорить это вслух. — Так что я просто не вижу в этом смысла.       Не всерьёз.       Слова падают куда-то под рёбра и застревают там. Сатору хочет возразить. Открывает рот, но внутри — сплошной вакуум. Потому что Сугуру прав. И он не может сказать ему «это не так», потому что тогда придётся признать, что…       Что?       Он не знает. Он вообще ничего не знает.       Сугуру по лицу видит, что что-то не так, и расценивает это по-своему. Мягко, почти по-старому, добавляет:       — Не бери в голову, Сатору. Всё нормально. Я не злюсь. Просто… устал.       Он отворачивается обратно, берет нож в почти не дрогнувшую руку и продолжает готовить.       Не всерьёз.       Почему эти два слова так задевают? Почему хочется всё-таки схватить Сугуру за плечи, затрясти и закричать нет, это не так? Почему ему вдруг становится так обидно, что на глаза что-то давит изнутри? Он моргает и отворачивается к окну.       — Ты чего? — Сугуру замечает, даже стоя спиной, и в голосе проскальзывает что-то живое, обеспокоенное.              Сатору чувствует слишком много всего сейчас, и оно намешано в кучу, отчего он нервничает, а когда он нервничает, язык работает быстрее мозга.       — Здесь довольно жарко. Могу я снять футболку с тебя?       Сугуру снова реагирует, но не реагирует, спокойно отвечает:       — Не стоит. Если действительно жарко, лучше распахни окно посильнее, — а потом думает несколько секунд и добавляет, — сколько тебе загадал Сукуна говорить мне… флиртовать со мной?       — Когда загадал? — поначалу не понимает, а потом его глаза удивлённо расширяются. — А. Так ты слышал.       — Слышал, — соглашается. — Так сколько?       Сатору не может сказать ему, что всего раз, который он тут же выполнил. Он тушуется и отводит глаза в сторону.       — Пока он не скажет, что хватит, — врёт он. — Я тогда капитально проиграл.       — Мудак, — фыркает Сугуру, и Годжо думает, что заслужил, чтобы это было адресовано ему, а не Сукуне. Становится как-то мерзко от самого себя.       Сугуру украшает его порцию салата огромной шапкой из взбитых сливок, ставит угощение перед ним и отходит сделать чай и кофе для них двоих.       Не всерьёз.       Повисает пауза. Сатору смотрит в стол, на пышную горку сливок, которые Гето каждый раз покупает специально для него, и почему-то это тоже сейчас отзывается где-то под ложечкой. А перед глазами — пожимание плечами. Равнодушное. Спокойное.       Внутри ворочается что-то тяжёлое. Он сам начал это как игру. Но когда Сугуру говорит это так спокойно, так уверенно — словно между ними ничего и не может быть по-настоящему, — Сатору вдруг думает, что никогда в жизни не хотел так сильно, чтобы что-то стало серьёзным. Только он не знает, как это сказать, надо ли. И вообще — правда ли хочет? Или это — просто уязвлённое самолюбие, как у ребёнка, у которого отняли любимую игрушку со словами «не заслужил»?       — Слушай, всё, что я говорю тебе, оно…       — Конечно, — улыбается Сугуру, не давая ему договорить. Что бы Сатору сейчас ни сказал, он просто не хочет этого слышать. Он только достиг шаткого, но равновесия. — Я знаю. Ты не обязан ничего объяснять.       Когда он отворачивается к кофеварке, Сатору смотрит ему в спину долгим, странным, совершенно нечитаемым взглядом и прикусывает нижнюю губу — так, будто всё-таки хочет что-то добавить, но так и не решается.              Но Сугуру не видит. А Сатору молчит.

VI. Сатору

      После того разговора на кухне — после не всерьёз — Сатору не спит три ночи. Ну, то есть он ложится, выключает свет, и — не может, лишь смотрит в потолок и думает. Впервые в жизни думает так много, что голова начинает болеть, а в груди разрастается что-то липкое и мерзкое, похожее на страх.       В их взаимоотношениях ничего не меняется. Меняется он сам, и его пугает, как он теперь смотрит на вещи. Дружба? Но дружба — это когда ты скучаешь через пару дней. А Сатору скучает уже через пару часов, минут. Скучает, когда Сугуру выходит покурить. Скучает, когда тот засыпает раньше и не отвечает на сообщения. Скучает, даже когда Сугуру рядом, и просто не отдает все свое внимание ему. Просмотренные один за другим сайты со смущающими названиями вроде «как понять, что человек тебе нравится» в один голос говорят ему, что он, Сатору, безнадёжно влюблён, причём давно. И Годжо впервые в жизни боится по-настоящему: а вдруг он опоздал?       Он достает Сугуру с особым рвением, в надежде добиться хоть каких-то эмоций, как раньше, но… ничего. Тот говорит с ним как обычно, но стоит Сатору хоть немного раскрыть рот на эту тему, как он сразу холодеет и закрывается. Сатору жалеет, что не умеет обращать время вспять, что в нём нет достаточной смелости для признания в лоб.       Так что он сдается и идет к Нанами.       — Скажи, — начинает он, сидя на подоконнике в комнате и болтая ногами, — если человек говорит, что всё это не всерьёз… это значит, что ты ему не нужен?       Кенто отрывается от книги. Смотрит на него долгим, непроницаемым взглядом.       — Это зависит от контекста, — говорит он наконец. — Кто сказал? Что — «это всё»? И что было до этого?       — Сугуру, — Сатору выдохнул это имя, как признание. — Он сказал, что всё, что я делаю… ну, эти… подкаты… — он неопределённо повёл рукой, — это не всерьёз. И что он устал.       Кенто молчит. Снимает очки, протирает их — медленно, тщательно, будто решает, стоит ли отвечать.       — А для тебя это всерьёз? — спрашивает он тихо.       Сатору открывает рот. Закрывает. Внутри всё обрывается — и в то же мгновение встаёт на свои места с оглушительным щелчком.              — Да, — выдыхает он и сам удивляется тому, как легко это прозвучало. — Да, теперь да. Я… я хочу, чтобы он злился. Чтобы краснел. Чтобы отвечал. Чтобы… — он сбивается, шумно сглатывает. — Чёрт. Чтобы он воспринимал меня… чтобы я был для него всерьёз.       Кенто кивает, будто только и ждал этого.       — Тогда иди и поговори с ним. Без этого твоего неуместного флирта. Просто скажи.       — Но я не могу! А если он…       — Если он тебя пошлёт, — перебивает Нанами, — то хотя бы будешь знать. А так ты просто продолжаешь мучать вас обоих, и ничего не меняется, если не становится хуже.       Сатору спрыгивает с подоконника, меряет шагами небольшую комнату.       — Но…       — Годжо, — раздается из-за открывающейся двери, — ты слепой идиот, раз до сих пор не понял, что Гето тебя пиздец как любит.       Рёмен Сукуна заходит с таким видом, будто присутствовал здесь весь разговор.       — Ты подслушивал? — возмущается Сатору.       — А ты бы хотел, чтобы я пропустил такое шоу? — ухмыляется Сукуна, плюхаясь на стул и закидывая ноги на стол. Кенто морщится, но ничего не говорит. — Нанами, ты только посмотри на него. Три месяца долбит всем мозг, дразнится, а потом плачется, что, видите ли, «не всерьёз».       — Я не…       — Да ты бы уже давно с ним поговорил, — лениво перебивает Рёмен. — Или потрахался, на худой конец. А ты всё ходишь вокруг да около. Ещё и нас в свидетели тянешь. Думаешь, хоть кто-то вокруг не заметил, как вы друг на друга смотрите? Хотя вы определенно друг друга стоите: слепой идиот и терпила.       Сатору хочет огрызнуться, послать его куда подальше — за наглость, за грубость, за то, что говорит такие вещи. Но внутри всё дрожит, потому что Сукуна прав. Он любит Сугуру. По-дурацки, по-идиотски, как умеет. Но откуда у всех такая уверенность, что и Сугуру любит его?       — И что мне делать? — хрипит он.       — Иди к нему, — Кенто поднимается и кладет руку ему на плечо. — Прямо сейчас. Пока не передумал.       — А если он меня выгонит? — голос у Сатору совсем не его — тихий, неуверенный.       Сукуна закатывает глаза.              — Не выгонит. Поверь двум почти независимым взглядам со стороны. Твой мужик сохнет по тебе так, что это видно из космоса. Хотя, с твоим-то интеллектом, Годжо, только оттуда и заметить, — Кенто предательски хмыкает. — Вали уже. А если облажаешься — хотя бы посмеёмся.       Сатору выдыхает, кивает и срывается на бег на выходе из комнаты, слыша довольный хохот Сукуны даже через стену. Он перепрыгивает через ступеньки, и мысленно молится всем богам, в которых ни капельки не верит, чтобы Сугуру был в комнате. Чтобы не спал. Чтобы посмотрел на него, хоть как. Чтобы не прогнал.       Он не стучится — просто знает: если сейчас хоть на мгновенье затормозит, то развернется и уйдёт. И тогда все останется как есть. А как есть — уже невыносимо.       Он толкает дверь.

VI

      Сугуру думает, что явно много грешил в прошлой жизни, и эта бесконечная пытка — очень, очень изощрённое наказание за это. Его штормит от раздражения и злости — и яростной дрочки перед сном, ага — до безразличной отрешённости и дикой усталости пополам с вопросом — за что?       Сатору видит его курящим — и ты случайно не вредная привычка? Я бы каждый день кончал с тобой. Сатору замечает его в сети среди ночи — и у меня проблемы со сном в одиночестве, ты можешь мне помочь? Сатору покупает новую вещь — и у меня красивая рубашка. Хочешь её примерить на утро?       При этом Годжо всё ещё его лучший друг, с которым просто потрясающе разговаривать, когда он не несёт подобную чушь. Они болтают ни о чем и одновременно обо всём на свете, гуляют, смотрят фильмы, неизменно сидят за одной партой, завтракают-обедают-ужинают. Сатору смешно шутит, забавно отрицает свое неумение играть в карты, проигрывая раз за разом, заразительно смеётся, а ещё просто потрясающе пахнет собой. Сугуру с лёгкостью может восстановить в голове его силуэт, походку, голос и манеру речи. Стоит им не видеться несколько дней-часов-минут-секунд, и он начинает скучать.       Он думает о том, насколько бы легче ему жилось, если бы Годжо Сатору не нарушал его душевное равновесие с завидной регулярностью, упражняясь в этом недофлирте, непонятно для кого предназначенном.       Сугуру сидит на кровати, облокотившись на стену, с ноутбуком на коленях. Он сел проходить учебные тесты, но всё время срывается на мысли о Сатору, так что, наверное, получается не слишком эффективно. В конце концов, он может себе позволить иногда и такие слабости, как в полумедитативном состоянии думать о своей влюблённости в лучшего друга.       Сатору вихрем врывается в его комнату, не утруждая себя такой мелочью, как стук.       — Ты не вовремя, я зан… — но договорить ему не суждено.       — Твои колени свободные? Я могу присесть?       Какой идиотский вопрос.       Сугуру не успевает ни ответить, ни даже просто вздохнуть. Сатору уже тянется к ноутбуку, бесцеремонно захлопывает крышку, откидывает его на край кровати — и с размаху падает на колени. Тяжело. Нагло. Так, будто имеет на это полное право.       Сугуру издаёт сдавленный звук — что-то среднее между «ох» и рычанием.       — Годжо, — в его голосе звучат металлические нотки. Впервые за долгое время он для него Годжо, а не Сатору, и это почему-то лишь подкрепляет его предвкушение. — Какого чёрта ты делаешь?       Но его руки не сбрасывают наглеца, наоборот — сами собой напрягаются, удерживают, ложатся на чужую талию.       — А тебе не нравится? — Сатору устраивается поудобнее, ёрзает, явно наслаждаясь тем, как напряглись чужие бёдра под ним. Упирается ладонями в грудь Сугуру, наклоняется ближе, и от него пахнет, как от Годжо Сатору — чем-то тёплым, родным, своим. Без примеси дурацких фиалок.       — Не нравится, — врёт Сугуру, и они оба это знают. Потому что если бы не нравилось, он бы давно его спихнул. Схватил бы за шкирку и выставил за дверь. Но вместо этого пальцы сами собой вцепляются в ткань чужой футболки и не отпускают. — Слезь. Я тебе не кресло.       Сугуру все еще злится, и Сатору слышит фантомные раскаты грома в его голосе.       Он тихо утыкается носом ему в шею. Дышит. И молчит. Это так не похоже на него — молчать, без шуток, без тупых сравнений, — что у Сугуру внутри всё переворачивается. Он замирает. Даже дышать перестаёт на секунду.       — Сатору, — зовёт он осторожно, потому что тишина затягивается, становится какой-то неправильной.       — М-м?       — Ты… в порядке?       Сатору не отвечает. Только впивается пальцами в плечи и трётся носом о его ключицу, и Сугуру чувствует, как горячо чужое дыхание через тонкую ткань футболки. Разрывается между раздражением и беспокойством.       Решитьсярешитьсярешиться.       — Я не в порядке, — наконец выдаёт Сатору, и голос у него странно приглушённый, почти испуганный. — Сугуру, я такой идиот, и, кажется…       Он не договаривает. Отстраняется, смотрит в глаза — и Гето видит там что-то, от чего собственное сердце пропускает удар. Он чувствует, что сейчас — прямо сейчас — он либо убьёт этого невыносимого придурка, либо поцелует.       — Если ты сейчас же не скажешь, я просто выставлю тебя за дверь.       Сатору думает, как восхитительно груб — и при этом непременно заботлив — может быть Сугуру, когда злится. Как будет горячей ладонью сжимать его горло, потемневшими от гнева глазами вглядываясь в его. Как одним рывком уложит к себе на колени и отшлёпает, как провинившегося школьника. Как оттянет волосы, вбиваясь членом в горло, не давая вдохнуть. Как…       Рот Сатору открывается сам собой.       — Ты что, Медуза Горгона? Когда ты смотришь на меня так, я становлюсь твёрдым, как камень.       Сугуру замирает.       Три месяца. Три месяца этих дурацких подкатов, сбивчивого дыхания на шее, бумажек в конспектах, сахарных следов на губах, постоянного смущения и бессонных ночей с ворохом мыслей в голове, неисчезающими образами под закрытыми веками, с рукой между ног и чужим именем на губах. Три месяца он убеждает себя, что это ничего не значит для них обоих. Что Сатору — просто тупой. Что желание есть желание, а он — не идиот, чтобы вестись на такое.       А потом этот самоуверенный, слепой, невыносимый придурок заявляется без стука, плюхается к нему на колени, прожигает его своим взглядом — и говорит это.       И внутри у Сугуру что-то, похожее на самоконтроль, с хрустом обламывается. Окончательно. Бесповоротно.       Он резко выбрасывает руку вперед, с силой вцепляется в волосы Сатору — почти до боли, сгребая в кулак у самого корня. Тот не успевает ни охнуть, ни выдохнуть — Сугуру уже притягивает его к себе, с глухим стуком сталкиваясь зубами, потому что плевать на аккуратность, плевать на всё.       Поцелуй выходит злым. Неуклюжим. Совсем не таким, о каком он мечтал. Губы разбиваются, и Сатору издаёт придушенный, удивленный звук — и стонет. С первой же секунды. Так, будто только этого и хотел.       И Сугуру злится ещё сильнее. Потому что это он только этого и хотел. И потому что Сатору не имеет права сейчас так дрожать в его руках, так послушно раскрывать рот, так вцепляться побелевшими пальцами ему в плечи, будто боится, что Гето передумает, отстранится и все-таки вышвырнет его вон.       Но он не отстранится. Не сейчас.       — Замолчи, — шипит прямо в губы, хотя Сатору так и не сказал ни слова. Только дышит — часто и сбивчиво. Сугуру вжимает его в себя сильнее и опрокидывает на кровать. Ноутбук летит на пол, и плевать. Волосы Сатору рассыпаются по подушке, а глаза — огромные, влажные, с расширенными зрачками — смотрят так, будто он сейчас или закричит, или заплачет. Сугуру нависает сверху, и Сатору с тихим всхлипом трётся об него бёдрами.       — Ты сам напросился, — выдыхает Сугуру, хотя Сатору не жалуется, и его голос севший, совсем незнакомый. — Три месяца, Сатору. Три долбанных месяца.       Он не ждет ответа. Спускается губами на шею — грубо, с прикусами, оставляя следы, потому что хочет, чтобы это было больно хотя бы на одну сотую от того, что чувствует сам. Чтобы он мог запомнить это ощущение навсегда. Чтобы все вокруг видели и знали.       Сатору выгибается, пальцы впиваются в его спину через футболку, и он по-прежнему не говорит, но издает такие звуки, от которых у Сугуру темнеет в глазах и срывает последние тормоза.       Он стягивает с Сатору футболку — рывком, почти разрывая, — и смотрит. На бледную кожу, на пробивающую его крупную дрожь, на то, как быстро вздымается грудная клетка. Сатору не сопротивляется. Только смотрит — и вдруг тянется сам, оглаживает его щёки, проводит большими пальцами по скулам, и его руки пахнут им, и Сугуру ненавидит, как льнёт к его ладоням, как стонет в ответ на ласку. Но по-другому не может.       — Сугуру, — выдыхает Сатору, как будто в его имени — всё.       Вся злость вмиг куда-то уходит, оставляя только пульсирующую, невыносимую тяжесть в груди и внизу живота. Он наклоняется и целует его уже по-другому — не кусая, не сшибаясь зубами. Медленно. Как надо. Проводит языком по нижней губе, чувствует, как Сатору выдыхает ему прямо в рот. Он зализывает оставленные отметины и опускается поцелуями ниже: ключицы, грудь, живот.       — Останови меня сейчас, иначе, — оглаживает бока и широко мажет языком по самой границе с джинсами, — иначе позже я уже не смогу.       — Ты… — голос у Сатору высокий, сорванный. — Ты уверен, что хочешь?       Сугуру поднимает глаза. Смотрит на него — растерянного, красного, с припухшими губами.       — Ты первый раз за всё время спрашиваешь, уверен ли я, — тихо говорит Гето. — Идиот.       Руки сами собой стягивают с Сатору штаны вместе с бельем одним движением, но медленно, глядя Сатору прямо в глаза. Тот помогает, приподнимая бёдра, и закусывает губу, откидывая голову на подушку, когда Сугуру обжигающе горячей ладонью накрывает его пах, слегка сжимая. Гето на секунду замирает, глядя на него: растрёпанного, красного, с припухшими губами и пятнами на шее, которые точно завтра будут видны.       — Красивый, — вырывается у него, и он сам не понял, зачем сказал. Но Сатору слышит. Сатору улыбается смущённо и закрывает лицо ладонями.       — Не смотри так, — бормочет из-под рук. — Я сейчас правда кончу, почти не дотронувшись.       — Уже? — Сугуру одной рукой ловит его запястья, прижимает к кровати где-то над головой. Сатору открыт весь — беззащитный, тяжело дышащий, с бьющейся на шее жилкой. — Я еще даже не начал.       Он на пробу двигает рукой, и Сатору стонет громко, не стесняясь, и Сугуру чувствует, как его собственные пальцы начинают дрожать. Он двигается медленно, почти нежно, вопреки всей той злости, что клокотала внутри минуту назад. Влажно целует тазовые косточки, смотрит на то, как сильнее выгибается Сатору, как его пальцы комкают простыню, как ресницы дрожат.       — Попроси, — говорит Сугуру окончательно севшим голосом. — Попроси нормально.       — Сугуру, — выдыхает Сатору. — Пожалуйста. Я больше не могу.       — Не закрывай глаза, — просит Сугуру в ответ тихо, на грани слышимости. — Смотри на меня.       Сатору послушно распахивает их ещё шире. В них — что-то новое, и Сугуру не знает, как это назвать. Годжо тянет его на себя, и он подаётся выше и целует его в уголок губ — нежно, по-дурацки невинно, контрастируя с движениями руки.       Поцелуями снова идет вниз, языком узоры вырисовывает. Убирает руку на бедро под разочарованный стон сверху и наклоняется над членом. Берёт в рот медленно, сначала только головку, проводит языком, собирая солоноватую влагу. Сатору в который раз выгибается сдавленным стоном, рукой пытается заставить его спуститься ниже, но Сугуру крепко держит его бёдра — не даёт двигаться, задаёт свой темп. Глубоко, еще глубже, слыша, как сбивается дыхание у Сатору, как он пытается что-то сказать, но получается только восхитительное Сугуру и бессвязное мычание.       Он отстраняется, когда чувствует, что тот уже на грани. Сатору смотрит на него мутными, ничего не понимающими глазами.       — Я не хочу, чтобы ты кончал мне в рот, — говорит Сугуру, утирая губы. — Хочу, чтобы в меня. И слышать, как ты кричишь.       Сатору издаёт какой-то полувсхлип-полустон.       — Я не… Я думал, что, может, это ты меня…       — Я тоже так думал, — просто понимает: он не может. Не пока между ними висит этот невысказанный разговор, это попросту ощущается неправильно. Он не переживет, если сделает это, а потом окажется, что что-то не так понял, что Сатору хотел другого. Он хочет любить, а не просто трахнуть из-за накопленной злости, наконец нашедшей выход. — Может, в другой раз.       — У тебя есть? — кивая, шепчет Сатору заплетающимся языком. — Смазка?       Он не отвечает, молча тянется к тумбочке, выуживая оттуда клубничную смазку. Давит в себе смущение, что как будто специально готовился, — потому что он правда купил её только для Сатору. На всякий случай.       Он смазывает пальцы, входит в себя — нетерпеливо, почти грубо. Ему холодно и больно даже от одного, но он уже не в силах ждать. Сатору следит за его руками, за тем, как он закусывает губу, за тем, как вздрагивают ресницы.       — Дай я, — просит и тянется сам. Медленно, нелепо, неловко — но Гето чувствует каждое касание, и внутри всё плавится от его нежности.       Когда Сугуру наконец насаживается на него, медленно, упираясь в грудь, постепенно опускаясь до конца, чувствуя, как растягивает, как жжёт и как хорошо одновременно, Сатору сжимает его бёдра ладонями, запрокидывает голову и стонет так громко, что, наверное, слышно в соседней комнате.       — Тише, — хрипит Сугуру, хотя сам не в силах говорить нормально. Начинает двигаться, сначала медленно, потом быстрее, ловя ритм, чувствуя, как Сатору внутри него, горячий и твёрдый, как он вбивается навстречу, как пальцы впиваются в бёдра до синяков.       Они целуются глубоко, остервенело, будто все в любой момент прекратится, и им нужно успеть до этого как можно лучше распробовать друг друга. Рука Сатору на его, Сугуру, члене ощущается как последняя, явно до этого недостающая деталь пазла.       — Су… Сугуру, — с трудом отрываясь от его губ, шепчет Сатору, и Гето стонет ему в рот от того, как это звучит. — Я сейчас…       — Кончай, — разрешает Сугуру, не сбавляя темпа.       Сатору кричит и кончает с его именем на губах. Длинно, сквозь стон, и Сугуру чувствует, как внутри разливается тепло, как собственное тело сжимается вокруг, и сам кончает через несколько секунд, выплёскиваясь на живот Сатору, на его грудь. И падает сверху, утыкаясь носом в чужую шею.       Дышат оба тяжело, рвано.       Комната пахнет потом и смазкой, они оба мокрые и липкие, но Сугуру плевать. Он гладит мокрые волосы Сатору и думает, что мог бы лежать так вечность.       Сатору тоже молчит. Редкость. Потом его рука поднимается и неловко, слепо гладит Сугуру по спине.       — Только попробуй завтра сказать, что это была шутка, — шепчет Гето в кожу под ухом. В голосе нет угрозы. Только приятная усталость. — Я тебя убью.       Сатору смеётся. Тихо, всё ещё ловя ртом воздух. Тянется губами к его виску, целует куда-то в висок.       — А если не шутка? — спрашивает почти беззвучно. — Если я серьёзно?       Сугуру замирает. Поднимает голову, смотрит в глаза — они красные, опухшие, до сих пор наполненные чем-то, что Гето боится назвать. В груди сжимается — и разжимается, и снова сжимается.       — Тогда разбуди меня утром, — отвечает он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И скажи это. Нормально.       Сатору кивает. Притягивает его ближе, утыкается носом в макушку.              — Хорошо, — шепчет. — Я разбужу. Спи.       И Сугуру вдыхает наконец полной грудью, закрывает глаза, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы, как их дыхание выравнивается, как сердце бьётся: сначала слишком быстро, потом всё медленнее, почти в унисон с саторовым.

Бонус

      — Ты случайно не Эверест? Я бы тебя покорил.       Сугуру, сидящий в кресле, отвлекается от книги, смотрит на Сатору, звездой раскинувшегося — и как только поместился в небольшой общажной комнате — на полу, и широко улыбается.       — Вот на такое я бы купился гораздо быстрее, чем на прочистку труб и ограбление внутреннего мира через чёрный ход. Кинь этот сайт в закладки.       — Э-эй, — тянет наигранно обиженно, садится рядом с креслом, внутренне содрогаясь от почти привычного осознания, что мог всё похерить. — Ладно, признаю, может, я и вел себя как придурок, но ты в итоге здесь, покорён и очарован мной!       — Я уже говорил тебе, что всегда был тобой очарован, Сатору, — мягко поправляет его Сугуру. — А ты своей клоунадой, вполне возможно, уменьшил степень этой самой очарованности.       Сатору корчит рожицу и забавно дуется, искоса поглядывая на Сугуру. На лице отражаются сомнения пополам с нерешительностью, но Гето почему-то только умиляется, когда звучит неуверенное:       — Правда уменьшил?       — Нет, — просто отвечает, пожимая плечами. Голубые глаза напротив сверкают радостно, будто он только что пообещал ему трёхкилограммовый торт. — Но только потому, что у меня ангельское терпение и поистине безграничный запас любви к тебе.       В противовес написанной на лице радости Сатору обвинительно тычет в него пальцем, который Сугуру тут же ловит и целует, и Сатору чуть не забывает, что хотел сказать. Возмутительно.       — Ты-ы… Ты меня обманул!       — Я? — так невинно спрашивает, что Годжо почти верит. — Я лишь допустил возможность.       Он удобнее перехватывает ладонь своей и тянет обратно к губам. Сатору кладёт свою голову ему на бедро и смотрит из-за полуприкрытых ресниц. Слегка перебирает кончиками пальцев, поглаживая щеки.       Сугуру издает звук, подозрительно похожий на хихиканье, и Годжо открывает глаза, смотрит вопросительно.       — Может быть, тебе стоит поучиться выбирать подходящий момент для своих… глупостей.       — Это подкаты, Сугуру, никакие не глупости. И какой момент, по-твоему, подходящий?       Сугуру делает вид, что задумывается.       — Не знаю. Например, этот, — и пока Сатору выбирает, чем поразить его на этот раз, продолжает, — знаешь, в чём разница между мной и комаром? Комар перестанет у тебя сосать, если ты его шлёпнешь.       Сатору таращится неверяще пару секунд, будто переваривая услышанное, а потом глаза у него загораются ещё ярче, и он счастливо смеётся.       — Проверим?       — Обязательно проверим, — соглашается, снова мягко касаясь губами тыльной стороны саторовой ладони. — Только давай как-нибудь обойдёмся без насекомых.       Сатору смотрит на него, и взгляд его — огромная, сильная, всепоглощающая и самая-самая светлая любовь.       И пока Сатору так ему улыбается, у жизни Сугуру есть смысл.