Ароэйс

      Placebo — Pure Morning

             Человек, который так классно трахается, не должен быть асексуалом.       Но что есть, то есть — они много целуются… нет, они постоянно целуются, и в жизни Чайльда это первый раз, когда поцелуев и вообще того, что называют тактильностью, ему достаточно. Он больше не голоден до прикосновений как бродячая собака, он даже перестал лезть в драку и нарываться на пиздюли, лишь бы с кем-то потискаться.       Кэйа мало что о себе рассказывает, потому что по большей части они заняты другим, и, блядь, какой же божественный у него рот! В первый раз Чайльд просто отлетел от его минета, и продолжает отлетать каждый раз, как Кэйа ему отсасывает — а Кэйа делает это часто, чаще, чем трахает его пальцами или дрочит ему. По какой-то причине Кэйа не любит, чтобы трогали его член, но любит, чтобы трогали всё остальное, и Чайльд трогает и трогает, никак не может натрогаться, а когда они не вместе, думает о прикосновениях, о том, как Кэйа на него смотрит, чуть исподлобья, если ему хорошо, о сорванных вздохах себе в рот, о минетах, будь они неладны, потому что за такими мыслями следует мгновенный стояк, но не думать о Кэйе невозможно, Чайльд к нему прилип насмерть, как тут перестать? У Кэйи шёлковая кожа и всегда идеально уложенные волосы, даже если они целую ночь кувыркались в постели, Кэйа стильно одевается и вкусно пахнет, у него, блин, маникюр, и это первый педик-педик, на которого Чайльд так сильно запал.       Он, вообще, думал, что такие не в его вкусе.       Он, тем более, никогда не собирался встречаться с асексуалом, потому что если вы не шпехаетесь день и ночь, что это за любовь такая?       Он, в принципе, не очень-то понимал, чем всё это ему грозит, когда предложил попробовать.       И он — всё ещё он, а он слов на ветер не бросает, — завяз в Кэйе по уши.              Кэйа снимает с него штаны прямо в прихожей.       — Дай хоть ополоснусь, — шепчет Чайльд, но он уже готов, член встаёт за секунду, и Кэйа медленно, сладко берёт его в рот, сначала только губами, потом обводит языком вокруг головки, влажно целует уздечку. Чайльд от этого дурацкого поцелуя чуть не кончает — так ему хорошо и нежно-нежно. Как будто они оба школьницы сопливые, у которых всё в первый раз, а не серьёзные мужики за двадцать. — Кэйа… эй, ну…       Медленно подняв взгляд, Кэйа берёт у него в рот, глубоко, в глотку, сжимает мышцы. У Чайльда поджимаются яйца и пальцы на ногах. Так хорошо, что он вот-вот заскулит.       И кончает он за минуту, наверное. Долго терпеть просто невозможно, особенно после того, как он весь день о Кэйе думал. И о его жадном горячем рте в том числе.       Кэйа глотает — не потому что хочет сделать приятно, а потому что ему нравится, каков Чайльд на вкус, он часто это повторяет, так что Чайльд даже начал ему верить, — и только потом поднимается, чтобы подарить своё бархатное:       — Добрый вечер, — и приветственный поцелуй.       Чайльд по нему с ума сходит.       — Привет, — выдыхает он Кэйе в губы, всё ещё у дверей, в одном тапке и стянутой с плеча куртке, — пойдёшь со мной в душ?       — Конечно.              Они часто ходят в душ вместе. Чайльд раньше думал, это чтобы по-быстрому перепихнуться, но вот — он стоит под рассеянными струями горячей воды и довольно жмурится, пока Кэйа моет ему волосы, и они оба голые и могут сколько угодно прижиматься друг к другу.       И это тот редкий момент, когда Чайльд может хотя бы вскользь, хотя бы ягодицей тронуть Кэйю за член. Он большой, и вот бы вставить его в себя, Чайльд даже предлагал, но Кэйа сказал «нет», и больше из него было слова не выжать. Так что Чайльд, на всякий случай, больше не заикался.       Но когда он приваливается к Кэйе спиной и чуточку трётся задом, Кэйа его не отталкивает, наоборот, обнимает, и они так стоят какое-то время, и по привычке Чайльд ждёт, что у Кэйи сейчас встанет.       Встаёт только у него самого, а Кэйа легонько сжимает в горсти его яйца и шепчет на ухо:       — Так тебя хочу.       И в этом есть что-то неправильное — так это чувствуется, сначала, — но потом Кэйа несёт его на руках в спальню, валит мокрого на постель и ртом и пальцами вытрахивает из него всю душу.       Ладно, ладно, хорошо. Чайльд ему верит.              У Кэйи снова идеальная укладка, когда он готовит утренний кофе и маленькие мягкие вафли, за которые Чайльд готов продаться в рабство, и они снова трогали друг друга почти до утра, а отрубились в обнимку.       — Слушай, — наконец решается Чайльд на вопрос, который давно не даёт ему покоя, — у тебя есть другие? Парень, девушка? Кто-нибудь.       — Нет.       Довольная улыбка сама собой растягивает лицо, потому что Чайльд любит быть единственным тем самым. А ещё любит поболтать утром, и почему-то его тянет в опасную сторону, хотя он, правда, не хочет ни ссориться, ни выяснять отношения.       — То есть, я тебе нравлюсь?       — Возможно. — Кэйа смеётся, а это значит — да. Чайльд улыбается шире, хотя куда уж. — А что?       — Нет, я ничего, просто… ты правда хочешь долго со мной встречаться?       Потому что если нет… надо сказать «лучше порвать прямо сейчас», но на самом деле Чайльд не знает, что тогда. Он хочет ещё минет. И вафли.       Кэйа ставит перед ним тарелку. Молча, и у Чайльда кусок не лезет в горло.       — Не хочешь? — жалко выдавливает он, и у него вот-вот слёзы на глаза навернутся. Вот позорище-то будет. Нет, нет, нельзя, надо держаться!       — Никто не хотел быть со мной долго, — отвечает Кэйа, сев за стол напротив, и безразлично тыкает в свою вафлю вилкой. Голос у него начинает дрожать. Чайльд задыхается. — Почему бы тебе захотеть.       — Я… я хочу! Я вообще-то про тебя спрашивал! Ты… да ты… почему ты так думаешь?!       — Потому что многие уже не захотели. Я ведь, — и это звучит едко, — не трахаюсь.       Чайльд неверяще смотрит ему в лицо — а всё тело такое расслабленное после горячей ночи, и запах мягких вафель щекочет ноздри. У Чайльда бурчит в желудке, а член снова встаёт — при одном воспоминании о том, как Кэйа шептал ему в ухо комплименты, пока брал его пальцами.       Было бы здорово членом, но…       Чайльд поднимается, обходит стол и целует Кэйю за ухом, обнимает со спины, кладёт голову на плечо.       — Ты трахаешься лучше всех, с кем я был. И я плюну в глаз тому, кто скажет, что ты не можешь довести мужчину до лучшего в его жизни оргазма.       — Чайльд, — смеётся Кэйа, всё ещё напряжённый как перетянутая струна, но Чайльд этим его смешкам не верит.       — А второй глаз подобью, — продолжает воинствовать Чайльд. Они уже на том уровне близости, когда можно шутить про глаза, и это чего-то да стоит. — Ты мой самый лучший. Я тебя люблю.       Он, в общем-то, ничего не ждёт в ответ, но Кэйа шепчет:       — Мне никто такого не говорил, — тоном «ты тоже» и «и я тебя», а Чайльд же не глухой.              Чайльд катает в голове это «я ведь не трахаюсь» ещё две недели. Одну из этих недель они трахаются каждую ночь, вторую — не видятся вообще, потому что Чайльд уезжает. На третий день он чувствует тактильный голод, на пятый начинает бросаться на людей, а на седьмой готов убить за то, чтобы Кэйа хоть раз его поцеловал.       Пять часов в поезде он смотрит в окно, то погружаясь в мечтания, то возвращаясь мыслями к разговору с Кэйей. Голова у него, если честно, не особо-то варит, потому что кровь от неё хронически отливает в член, но в момент озарения, когда за кромкой серого леса проклёвываются первые лучики солнца, он думает: в смысле, не трахаешься? У меня ни с кем не было так много секса, так много поцелуев и объятий, так много нежности, так много…       Так много всего.       И он несёт эти слова на языке до дома Кэйи, но в прихожей Кэйа стаскивает с него куртку и выцеловывает из него всю душу, а с ней и желание откровенничать. Кэйа тоже соскучился. Кэйа роняет его на диван в гостиной и вылизывает его зад, беспощадно давит пальцами на простату, а когда Чайльд от возбуждения начинает всхлипывать, наконец делает ему минет, и это лучший минет в его, Чайльда, жизни, и Чайльд забывается и кладёт руку Кэйе на пах — и по короткому сдавленному звуку понимает, что сделал больно.       О, сколько раз Чайльд воображал, как отпиздит любого, кто сделает Кэйе больно! Но что он может сделать с собой?..       Он поступает совсем не так, как, в его воображении, должен поступать солидный мужчина за двадцать — он сворачивается клубком и плачет, плачет взахлёб, не в силах простить себя за случайно причинённое страдание, а Кэйа укладывает его головой себе на грудь и скомканно шепчет:       — Всё хорошо, он просто слишком чувствительный, ничего страшного не случилось, я не обиделся, тебе можно меня трогать, пожалуйста, не переставай, не отворачивайся от меня, я не хотел тебя напугать, — и Чайльду ещё больнее от мысли, что Кэйе пришлось повторять эти слова много раз, и каждый раз это (вероятно) заканчивалось тем, что от него отворачивались.       Поэтому Чайльд не отворачивается. Он утыкается Кэйе в плечо и всхлипывает:       — Я не хотел! Прости меня, прости! — и ему почти стыдно за слёзы, но…       …если ему будет стыдно за слёзы так же, как Кэйе стыдно за свою… своё… за себя, они никогда не станут ближе.       И он говорит:       — Только не молчи, если я сделаю больно снова.       И ещё:       — Я не обижусь, я хочу, чтобы тебе было хорошо.       И потом:       — Так же, как мне хорошо с тобой.       И, когда слёзы высыхают, решительно добавляет:       — Научи тебя трогать.       И ему снова становится больно от того, как Кэйа удивляется.              Чайльд никогда не видел, чтобы Кэйа чего-то смущался. Думал, у него вообще нет стыда, — но Кэйа впервые при нём краснеет, когда просит:       — Можешь помассировать мне голову?       — Конечно, — пожимает плечами Чайльд, ещё не подозревая, как коварна эта просьба.       Кэйа ложится в его объятия. Кэйа прикрывает глаза. Кэйа тихо вздыхает, когда Чайльд гладит, сначала по росту волос, а потом против. Кэйа еле слышно стонет, стоит пустить в ход ногти, и взгляд Чайльда останавливается на оттянувшейся ткани пижамных штанов у него между ног.       То есть… вот сейчас у него встал?..       Хочется обиженно засопеть, но Чайльд переступает через это желание, потому что, ну. Кэйа ему доверился.       — Так хорошо, — выдыхает Кэйа, и у него такой голос, такой тон, что Чайльд мгновенно его прощает. За всё сразу. Он готов вечно сидеть вот так, массировать Кэйе затылок и перебирать волосы на висках, только чтобы смотреть, как ему хорошо.       Это ничем не кончается. То есть, Кэйа потом засыпает, ненадолго, а остаток вечера ходит какой-то смущённый, а Чайльд хочет его сожрать.       Только трахнуть было бы недостаточно.              У Чайльда что в голове, то и на языке, он не любит долго молчать, когда что-то гнетёт, лучше сразу во всём разобраться, правда ведь? Но Кэйа… сложный человек, намного сложнее, чем Чайльд, и ему самому с этой сложностью… непросто, ха-ха. То есть, ничего смешного тут нет, но Чайльда тянет смеяться в тот вечер, когда они немного выпивают вечером перед выходными. Он липнет к Кэйе так, будто сотню лет его не видел, виснет у него то на шее, то на плече, Кэйа обнимает его за талию и без конца целует; Чайльд так привык к его поцелуям, к тому, что их много и они разные, а ведь…       — Знаешь, до тебя меня никто столько не целовал. — Чайльд снова закидывает руки Кэйе на плечи, ластится, трётся щекой о плечо. Он единственный в баре у своего бойфренда на коленях, ну и что, ему не стыдно — и не должно быть. В любви нет ничего стыдного, и это Кэйа ему показал.       — Прости, — говорит Кэйа вместо «круто», — я правда очень люблю целоваться.       И почему, блядь, он выглядит виноватым?!       Чайльд поворачивает его к себе, смотрит в глаза.       — Не смей извиняться за то, какой ты, — шипит он. — Не смей, понял?       — Осторожнее, — смеётся Кэйа, и это ответная угроза, — настоящий я могу тебе не понравиться.       — Так хоть намекни, какой это ты настоящий. — Чайльда таким не напугать, он неприятный, конфликтный, агрессивный человек… вообще-то, просто Кэйа об этом не в курсе, божественные минеты Чайльда деактивируют. — Я тоже не пряник.       Кэйа отворачивается к бармену, заказывает ещё два «Секса на пляже» и четыре шота водки.       — Не могу говорить об этом трезвым, — горько усмехается он, и у Чайльда сжимается сердце. — Я так устал.              Они целуются снова и снова, останавливаются на каждом шагу по дороге до дома, и эта дорога кажется Чайльду вечной, хотя до бара рукой подать. У Кэйи губы горькие от водки, на языке привкус жгучего перца, и Чайльд, пьяный, какой же пьяный, накидались они оба знатно, хочет его оттрахать, по-настоящему… а потом сам себя спрашивает, что, всё до этого момента было выдуманным, что ли? Нет же, он ведь… ему нравилось и нравится, и он по-настоящему влюблён, и… он счастлив прямо сейчас, и…       И тогда, в пьяный миг на тёмной лестничной клетке, пока Кэйа звенит ключами в замке, Чайльд понимает — нет, не так.       Он чувствует, чувствует её, эту границу, за которой Кэйю оставили все, кто был до, но не может сказать словами, не может сформулировать лучше, чем «секс с тобой не настоящий, и ты не настоящий тоже».       Он обнимает Кэйю сзади, прижимается всем телом, и Кэйа говорит:       — Подожди, я почти… — и на мгновение каменеет, потому что у Чайльда стоит, само собой, после всех этих поцелуев, и стояк упирается ему в зад, слишком откровенно, и… — Чайльд, я не… не могу. Правда. Это не потому что ты мне не нравишься.       Чайльд ненавидит себя за то, что так вышло. Ненавидит всех, кто был до, за то, что Кэйе приходится оправдываться, за то, что его голос ломается и становится глухим, за то, что глухими были люди, которых он просил… которых ему приходилось просить. Просто. Так. Не. Делать.       — Нет, — говорит Чайльд решительно и, уперевшись в дверь, отстраняется. Он серьёзный мужчина, не время убегать в слезах, хотя, честно говоря, хочется, — я случайно.       Кэйа расслабляется — немного. Выдыхает. Чуть-чуть.       — Я не хотел намекнуть на… на проникающий секс, — продолжает Чайльд, это почему-то важно, вывалить всё, что на душе, чтобы Кэйа ему поверил, прямо сейчас, иначе ничего уже не будет как прежде, а Чайльд хочет, чтобы стало лучше, — или на то, что мне недостаточно… с тобой. Нет. Мне с тобой хорошо.       Кэйа разворачивается в его объятиях, и Чайльд видит на его ресницах слёзы.       — Спасибо. — Голос у Кэйи всё такой же сломанный, и сам он весь… кажется сломанным. И, честно говоря, Чайльда убивает невозможность прямо сейчас сделать ему ну не божественный, но хотя бы самый обычный минет, просто потому что Кэйа так много ему даёт, а Чайльд не может всё время быть только берущим… принимающим дары без всякого ответа.       Он опускается на колени, и почему-то Кэйа позволяет ему стянуть с себя джинсы, почти до колен, ниже не получается, потому что они слишком узкие.       Жить в мире, где эрекция всегда равна сексуальному желанию, так легко. Так понятно и просто.       Так лживо, потому что у Чайльда вставал от мутных кошмарных снов, от массажа после качалки и в горячей ванне, и рядом даже не было тех, кого он хотел бы выебать. И мысли-то не было.       — Ты меня хочешь? — всё равно глупо спрашивает он, стараясь не пялиться Кэйе на член.       — Я не… — автоматически начинает Кэйа, а потом осекается. Опускает руку Чайльду на макушку, лохматит волосы.       — Я знаю! — огрызается Чайльд. — Поэтому и спрашиваю!       — Я, — медленно отзывается Кэйа, — умираю от желания.       Как под гипнозом, Чайльд покоряется его руке, наклоняется, обнимает его за бёдра, целует и вылизывает нежную кожу на внутренних сторонах, а потом кусает, кусает до одури сильно, так, что останутся большие синяки, и Кэйа так откровенно стонет от удовольствия, что это даже лучше, чем минет.       По крайней мере, ничего не надо глотать.       А потом Кэйа, задыхающийся, с горящими щеками втаскивает Чайльда в квартиру, прижимает к стене, закидывает его ногу себе на талию и так трахает рукой, что Чайльд почти не дроча кончает дважды.              Они говорят в постели, всё ещё пьяные, и на этот раз Кэйа лежит головой у Чайльда на плече.       — Я понял ещё подростком. Думал, если будет больше секса, это пройдёт. Что я… вылечусь.       — Но ты не был болен.       Кэйа качает головой.       — Узнал, что я не один такой, когда был старше чем ты сейчас.       — И… тебе стало легче? — с надеждой спрашивает Чайльд.       — Да. И нет. — Кэйа хмыкает. — Я понял, что не вылечусь. Что мне всегда… почти всегда будет больно. Или неприятно. Или никак. Что я всё равно люблю секс. И понятия не имею, как объяснить это другому человеку.       — Со мной же получилось. — Чайльд обнимает его крепче, и Кэйа с довольным вздохом утыкается ему в шею. Рефлекторное желание завалить его почти подчиняет Чайльда, но только почти. Это привычка, а привычки можно изменить. — И мне понравился этот почти минет.       — Почти минет, — смеётся Кэйа, — мне тоже.       Чайльд открывает рот, чтобы сказать какую-то глупость, но Кэйа вкладывает пальцы ему между губ.       — У меня чувствительные руки, — говорит он так тихо, будто доверяет тайну.       Чайльд понятливо втягивает в рот кончики его пальцев, осторожно сосёт, пробует подушечки языком. У Кэйи расширяются зрачки, дыхание срывается — снова. Он такой красивый, когда возбуждён.       «Я ведь не трахаюсь», — всплывает в памяти, и Чайльду снова становится смешно.       Да это самый горячий секс в его жизни.       Кэйа глубже просовывает пальцы и второй рукой стягивает с Чайльда трусы. Блядь, думает Чайльд, хлюпая слюной, это же почти шестьдесят девять.       И он стонет, скребёт ногтями по простыням, вертится, а потом прижимает Кэйю к себе за затылок и трахает в рот, потому что Кэйе такое (иногда) нравится, а Кэйа трахает его в рот четырьмя пальцами, и Чайльд от оргазма чуть не отъезжает в обморок.              — Обычно говорят «дерево красивое, но ты же не хочешь его трахнуть», — весело фыркает Кэйа, когда они гуляют в парке и держатся за руки. — Во-первых…       — …я бы трахнул дерево, если оно будет похоже на тебя, — бормочет Чайльд.       Кэйа заливается хохотом. Он умеет слышать комплименты за отвратительными на чей-то вкус шутками, и Чайльд так это в нём любит.       — Спасибо, — отвечает он без иронии, а потом продолжает: — Влечение у всех работает по-разному. Вообще у всех. Независимо от…       — Ориентации? — договаривает Чайльд на всякий случай. Кэйа задумчиво играет с его рукой, и это так сексуально, что хочется встать перед ним на колени и… что-нибудь с этим всем сделать.       — И от неё тоже.       — А во-вторых?       — Во-вторых, я бы посмотрел, как ты трахнешь дерево.       Привлекательность прогулок в парке в глазах Чайльда резко возрастает.       — Ну… вон тот вяз довольно симпатичный.       Они смеются, Кэйа так и играет с его рукой, и когда они приходят домой, Чайльд зацеловывает его у стены долго, очень долго, гладит его по голове, массирует затылок и плечи; что-то такое на него находит, он не может остановиться, пока не стаскивает с Кэйи всё. Это не столько сексуальное желание, сколько тактильное, Чайльд, конечно, возбуждён, но терпимо, и когда Кэйа тянется к его члену, перехватывает руку.       — Не сейчас, — просит он, — дай просто разомну тебя, ты почему такой напряжённый, мы же просто гуляли?       Кэйа ускользает от ответа за очередным смешком, плавится у Чайльда в руках, позволяя массировать, давить и тереть везде; Чайльд никогда не мог похвастаться особо чувствительными руками, руки как руки, но сейчас Кэйе так хорошо, что волны его удовольствия натурально ощущаются ладонями, и это…       …это волшебно. У Чайльда никогда такого не было, а Кэйа подставляет ему губы, и он такой… чарующе мягкий.       Но когда он притягивает руку Чайльда к своему члену, полувставшему, Чайльд пугается.       — Иногда… мне тоже хочется… — выдыхает Кэйа ему в рот с мольбой, и Чайльд расслабляется. Чуть-чуть.       — Давай ты сам моей рукой. Чтобы не было больно точно, — решается он. — Только осторо…       Кэйа кладёт его ладонь себе между ног, совсем немного давит, больше на лобок, чем на сам член, медленно трёт — и оргазм встряхивает всё его тело, так сильно, что Чайльд едва удерживает его в объятиях. И ещё несколько минут сидит с ним, прижимая к себе, покрывает его лицо поцелуями, гладит и шепчет глупые слова любви, потому что Кэйа плачет и не может остановиться. Ему не плохо — ему хорошо, слишком хорошо, так хорошо, что тело не может этого вынести, и Чайльд тоже это чувствует, всем собой.       Будь у него такие оргазмы, он бы, наверное, к мужикам на километр не приближался. Просто на всякий случай.       И Кэйа не говорит, но Чайльд сам понимает: такое не каждому доверишь. А раз ему доверили, значит, он, ну…       Особенный, тот самый.       И он улыбается как дурак.              — Твой парень? — спрашивает новенький коллега, заметив фотку у Чайльда на заставке. — Такой красавчик, наверное, мужики к нему в постель так и прыгают, не боишься одного оставлять, когда по командировкам мотаешься?       В другой раз Чайльд бы не постеснялся прописать в ебучку за сальную шуточку, но они в офисе, поэтому он как бы спокойно бросает:       — Он ароэйс.       — И как она, жизнь без секса? — продолжает рыть себе яму коллега.       Кэйа говорит, что бить людей стоит только в самом крайнем случае. На взгляд Чайльда, самый крайний случай наступил уже одно предложение назад, но, так и быть, он сегодня добрый.       — Пошли, Степан, перекурим, — говорит он и цепляет коллегу за локоть так, что не вывернуться. — И я тебе кое-что расскажу.       И хочет Степан или нет, ему придётся дослушать.       

      28-29.05.2026