До щелчка выключателя

Воздух тяжёлый. Спёртый. Пахнет резиной, старым матом и тишиной. Шинсо любил этот зал именно за тишину. Когда никто не пялится в спину. Никто не шепчет за спиной «чуваки, смотрите, это тот самый, с ментальной причудой!». Просто он, боксёрская груша и методичное: удар — выдох — удар — вдох. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Идеальный ритм. Почти медитация для человека, чья голова никогда не замолкает и тишины как понятия не знает. А спина чешется, словно чужим взглядом прожигается. В одиночестве воздух по другому бы ощущался, намного иначе чем сейчас. Напряжно вдруг стало, наверняка он вновь не один. Наверняка кто-то из дежурных или персонала на обходе заметил что зал открыт в ночное время. Опять и снова.  Именно в этот момент из темноты коридора в люминесцентный свет зала бесшумно проскальзывает Монома. Шинсо ещё не видит его, но уже чувствует — сдвиг воздуха, изменение давления. — Монома. Шинсо не обернулся. Груша качнулась вперёд — встретила его кулак с глухим вдохом поролона. Хлоп. — Ай-яй-яй, как холодно. — Голос приближался, цокая кроссовками по матам. — Ты даже не вздрогнул. Я тренировал этот выход целых три минуты. Три. Минуты. Артистизм, драматургия, идеальный угол входа. — Пауза. — Искусство провокации умирает, Шинсо. Умирает на моих глазах. Шинсо наконец останавливает грушу ладонью и оборачивается.  Перед ним Нейто Монома: растрёпанный, с лицом, которое успело о чём-то поспорить с реальностью и проиграть — там, под кожей, проступают лиловые тени, разводы, какой-то небрежный акварельный след от недавнего. Форма на нём мятая, словно её комкали, потом торопливо разгладили, надели, снова скомкали — и так трижды за день. Воротник съехал набок, открывая ключицы и тонкую, напряжённую нить шеи. Зрачки бегают от стресса, но улыбка сидит на лице как примерная маска: острая, самоуверенная, немного отчаянная. — Искусство не мешать другим тренироваться, видимо, умерло ещё при твоём рождении. — Тренируешься? — Монома склонил голову, отбрасывая чёлку. — В полночь? Один? В спортзале, где никто не услышит твои жалкие стоны? — Это были удары, — ровно ответил Шинсо, стягивая бинты с правой руки. — Стоны ты, наверное, слышал в своей дурной голове. Или проигрывал по дороге сюда. И тут он изображает испуг — так пародийно, так слащаво-фальшиво, будто его уличили. Брови домиком, глаза по пять копеек, рот в притворном обмороке. Актёрская игра с одним зрителем, ладонь взлетает и прижимается к груди — туда, где под формой угадывались ключицы. Жест театральный, почти оперный. — О, да я так-то много чего слышу. — Делает широкий шаг вперёд. Потом второй. Ближе. Достаточно близко, чтобы Шинсо уловил запах его шампуня — цитрусовый, слишком сладкий. — Например, твоё сердцебиение. — У тебя супер-слух? — Шинсо усмехнулся, краешком рта, но в его стиле улыбки. — Я пропустил этот ребрендинг. — Не слух. Наблюдательность. — Монома поднял руку, ткнул пальцем в воздух перед грудью Шинсо и очертил импровизированную линию вверх вниз. Не коснулся. Почти. — Ты дышишь чаще, чем десять минут назад. И не от тренировки. Твоя причуда работает на расстоянии, Хитоши. А моя... — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой хотелось то ли ударить, то ли затолкать его обратно в шкафчик, — ...моя сейчас копирует твой образ. Интересно, что я увижу, если зайду чуть дальше? Гнев? Панику? Или ту самую вещь, которую ты прячешь под всей этой... — Монома обвёл рукой фигуру напротив, — броней из сарказма и недосыпа? Шинсо крепче сжал пальцы, чувствуя под ними витки орудия захвата — обычно он обматывал эту ткань вокруг рук, используя как боксёрские бинты, чтобы смягчать удары по груше. Но сейчас терпению приходил конец. Просто поздоровался — и довольно, но нет, этот белобрысый кровосос снова начал выделываться. — Ты всегда так много говоришь перед тем, как кто-то вырубит тебя? — Только перед интересными людьми. — Губы расплываются в истерической самодовольной гримасе. Повисла тишина. Секунда. Другая. Лампы гудели, как в советской электричке. Где-то в вентиляции свистел воздух. Монома не сводил глаз с фиолетового взора и плохо скрытого в них безумия. Шинсо вдруг с отвратительной ясностью понял: тот не глумится. Ну, не только глумится. За каждым «ты боишься» наверняка прятались мыслишки «а вдруг ты единственный, кто меня сейчас выдержит». — Ты... — начал Шинсо. — Я — гений, знаю. — Монома моргнул первым. Проиграл в этой неоглашённой дуэли в гляделки, но не отступил. — Я — надменный театрал, который лезет не в своё дело. Я — тот, кого никто не воспринимает всерьёз, потому что моя причуда чужая. Я знаю все эпитеты, Шинсо. Ты не удивишь меня оскорблением. — Я хотел сказать «ты прав». Монома замер. Словно сценарист забыл его реплику. — Насчёт... — он замялся впервые за вечер, — какой именно части? — Насчёт сердцебиения. Разница в росте была смешной — семь сантиметров, которые превращались в пропасть, только когда кто-то из них задирал голову. Сейчас Шинсо смотрел сверху вниз, и в его глазах не было льда. Было что-то другое. Тяжёлое. Горячее. — Но не думай что управляешь ситуацией, — сказал он тихо. — Ты вечно забываешь одну вещь. — Какую же? — голос Мономы сел на полтона. Он не отступал. Упрямый дурак. — Моя причуда ментальная. Я всю жизнь учусь читать людей быстрее, чем они успевают открыть рот. Шинсо наклонился. Медленно. Достаточно медленно, чтобы Монома мог отшатнуться, отшутиться, сбежать в свою показную позу. Тот не двинулся. Ресницы дрогнули. Шинсо знал этот танец наизусть. Монома уже не раз так делал — ему нравилось ловить дыхание Шинсо на своих губах, чувствовать, как тот сдерживается. У самой сцены, под светом софитов, он снова и снова подстрекал, доводя до этого мгновения.  До боли знакомый, повторяющийся ритуал. — Так чего? — Шинсо чуть склоняет голову. — Я начну? Ты начнёшь? Или так и будем делать вид, что мы просто спорим? — Так-так-так, ты не смеешь диктовать мне сценарий. — Монома сглатывает. Адамово яблоко дёргается. — Тогда действуй. Рука делает выпад вперёд, пальцы цепляются в воротник футболки Шинсо — дёргают вниз, заставляя наклониться сильнее. Сам встаёт на носки. Нелепо. Почти трогательно. И как только их губы успевают встретиться, люминесцентный свет над головой мерзко мигает — и гаснет. Резко, как занавес в конце акта. Боксёрская груша мерно раскачивается где-то рядом, но теперь и её не видно. Только темнота, только горячее дыхание, только руки, которые крепко держат друг друга. А потом границы стёрлись — чьё дыхание, чей язык, чьи губы, уже не разобрать. Просто влажный, жадный беспредел, когда внутрь затекает чужое тепло, когда нечем дышать, но и не хочется останавливаться. Театр закончился. Остались только сбитые в кучу звуки, как комки ваты в подушке, и низкий стон Шинсо, когда Монома царапнул ногтями его шею. — Конченный, — выдохнул Шинсо, отрываясь на секунду. Не видно, но чувствуется, что несуществующий проигрыш им не был принят. — Ты же понимаешь... Ну конечно ты понимаешь. Трепло самовлюблённое. Темнота — ничего не разобрать, кроме горячих губ и сбитого дыхания. Потом над дверью вспыхивает багровый глаз аварийки. Мёртвый красный свет выхватывает кусочек стены, а на нём — фотолюминесцентная табличка со схемой эвакуации. Светится, как последний выживший. Шинсо первым оторвался, не далеко — на миллиметр, на одно сбитое дыхание, целуя ещё раз быстро в уголок. — ...Ты специально, что ли, свет вырубил?  — Ага, разбежался, — голос у Нейто сел, стал ниже, почти неузнаваемым, но в нём слышалась та же ошарашенность произошедшим. — У меня, знаешь ли, причуда копировать, а не электрику чинить. Но спасибо за лестное предположение. — Просто ты тот ещё кретин. — О, да я польщён! Пальцы Мономы всё ещё впивались в воротник футболки Шинсо, не отпускали, а его собственная ладонь лежала на затылке Нейто — большим пальцем гладила волосы у основания шеи, там, где кожа особенно горячая, а волосы ёжиком выбриты, приятно ощущаются. — Знаешь, — Нейто чуть отклонился назад, насколько позволял захват. В темноте можно было разглядеть только блеск глаз — фиолетового уже не разобрать, только влажный, хищный отблеск. — В моём первоначальном сценарии после поцелуя шли фанфары. — Серьёзно? — Ну, или хотя бы аплодисменты. — Он усмехнулся. Дыхание ещё сбивалось. — Но ты, Хитоши, разрушаешь все мои постановки. Ты импровизируешь. Это... это чертовски бесит. — Бесит? — Да бесит. Приятно бесит, до ужаса приятно. Неужели надо было прямо сказать? «Нейто, я знаю, что тебе нравится, когда я импровизирую»? Сам-то как думаешь? Шинсо фыркнул — беззвучно, почти незаметно. И всё ещё не убрал руку с его шеи. Не отодвинулся. Монома издал странный звук — не то смешок, не то цоканье. Лбом упёрся в ключицу Шинсо. Остался так стоять на носочках, потому что опуститься на пятки значило бы признать, что момент закончился. А он не хотел. — Значит, я — бессмертный недоумок — целую тебя, опасного ублюдка со злодейской причудой, которого пол академии боится? При этом уже от прикосновения имея его же причуду в кармане? И всё это в темноте, под аккомпанемент вонючей груши? — Нейто зашелся хихиканьем от абсурда и сюрреалистичности происходящего. — Звучит правдоподобно. — Звучит катастрофически! — А ты хотел свечей и лепестков роз? Монома хмыкнул. Потом рассмеялся — по-настоящему, без надрыва, без маски. Смех получился хриплым, тёплым, совсем не похожим на привычные сценические раскаты. — Нет, — сказал он, отсмеявшись. — Я хотел, чтобы это было... неправильно. — Он провёл пальцами по своей шее, там, где Шинсо его целовал (когда успел? Монома не запомнил — всё смешалось в одну горячую секунду).  Шинсо коснулся большим и указательным пальцем лба Мономы, проводя невидимую линию.  — «Скажи что-нибудь, что докажет, что ты меня понимаешь. Что мы из одного теста. Что я не один со своей дурацкой одержимостью». Монома прищурил глаза. — У-у-у, ты жуткий. — Знаю. — Я думал, что буду пугать тебя тут я. А это ты меня пугаешь. В темноте глаза блестели от невысказанной ярости пополам с нежностью. — Ладно, — продолжил Нейто. — Провокация. Ответь мне. Если ты такой гений чтения мыслей: почему я пришёл сюда сегодня? Не в общем смысле. А конкретно. Сейчас. В этот час. Шинсо задумался. На секунду — очень театральную, как будто он учился у Мономы. — Ты проиграл второй симуляционный бой 1-А против 1-В сегодня днём. Не критично, но обидно. Тебе нужно было кому-то пожаловаться, но твоя группа считает тебя неуязвимым клоуном. А Кендо слушать не стала бы — у неё свои тараканы. — Шинсо говорил ровно, как по написанному. — Ты пришёл ко мне, потому что я единственный, кто не станет говорить «всё будет хорошо, Нейто». Ты хотел услышать: «Ты облажался. И что с того? Завтра сделаешь лучше». Потому что фальшивая поддержка тебя бесит, а правда... правда лечит. Монома стоял не дыша. Долгая пауза. Потом он обхватил лицо Хитоши обеими ладонями, прижался лбом к его лбу. — Ненавижу тебя, — прошептал он растягивая слоги. И губы снова встретились. Не жадно — как в первый раз. Медленно. Вкусово. Они наконец разрешили себе не спешить. В темноте было легче врать себе, что это ничего не значит. Но тепло было запомнено. И сердце стучало — громко, предательски, одинаково у всех. Когда Шинсо провёл языком по его нижней губе, Монома выдохнул в этот поцелуй три слова. Слишком тихо, слишком лично, чтобы кто-то услышал. — Скопирую и это. Шинсо улыбнулся — почувствовал Монома по вибрации губ. — Твоя причуда, — прошептал он в ответ, — не может скопировать чувства. — А это и не причуда. —...Ненормальный, — прошептал Шинсо в его лицо. И свет включился.