Последнее дело

Москва, 1999 год. Август. Жара, как в пекле. --- Мальчик сидел на гранитном парапете Чистых прудов и смотрел в чёрную воду. Ему было двенадцать. Может, тринадцать - он сам не знал точно. Мать путалась в цифрах, когда заполняла бумаги. Тётка, у которой он жил последние полгода, вообще не помнила, когда у него день рождения. Ей было плевать. В кармане его драных джинсов лежал украденный батон колбасы. Не потому, что он вор. А потому что тётка не кормила. Сказала: «Похудеешь - меньше места занимать будешь». Он не огрызался. Не видел смысла. Вода в пруду была маслянистой, отражала жёлтые фонари. мальчишка бросил камешек - круги пошли, разбили отражение. Стало ещё темнее. Он не плакал. Он разучился плакать в прошлом году, когда мать увезли в больницу и сказали: «Онкология». К сожалению не знал, что это значит. Потом узнал. Быстро. Слишком быстро. Теперь он жил у тётки, которая била его ремнём за каждую провинность. Он не плакал и тогда. Только сжимал зубы и смотрел в стену. Если не плакать, они быстрее устают. Если не двигаться - быстрее отпускают. Он научился исчезать. Сегодня он исчез на целый день. Побродил по Арбату, посмотрел на уличных музыкантов, украл колбасу в гастрономе, когда продавец отвернулся. И теперь сидел на парапете, болтал ногами над водой и чувствовал только пустоту. Пустота была привычной. Как старый свитер, который дырявый, но тёплый. - Это место занято? Вдруг поднял голову. Перед ним стоял мальчик. Чуть старше. Гораздо выше. Тёмно-русые патлы, немного смуглый, зелёные глаза, разбитая губа, из которой сочилась тонкая струйка крови. Одет по-американски - джинсы, кеды, футболка с надписью, которую естественно не понял. «Nirvana». Что-то такое. Не местный. - Свободно, - сказал, и отодвинулся на полметра. Мальчик плюхнулся рядом. Тяжело, как мешок с картошкой. Выдохнул, глядя в воду. - Ты русский? - спросил он. Акцент был ужасный. Но слова - правильные. - А ты американский? - ответил юноша вопросом на вопрос. - Ага. - Мальчик усмехнулся. Криво, потому что губа болела. - Я с мамой. Она тут... миссию какую-то делает. Благотворительность. - Он скривился, как будто слово было кислым. - А тебя как звать? - Саша. - Саша? - Мальчик попробовал это имя на вкус. У нас так дядьку звали в кино. Русского. С пистолетом. - Бывает. - Саша не стал уточнять. Они помолчали. Американский мальчик достал из кармана бутылку дешёвого пива, отхлебнул, поморщился. Протянул Саше: «Будешь?» Саша покачал головой. - А ты чего здесь сидишь? - спросил мальчишка. - Ночью. Один. В Москве. - А ты? - Я сбежал от переводчицы. - пожал плечами. - Она говорит только про Бога и про то, как нам повезло, что мы можем помогать бедным. - Он сплюнул в воду. - А я ненавижу, когда меня жалеют. Саша кивнул. Он понимал. - Твоя губа, - сказал он. - Кто? - Местные. - мальчик коснулся разбитого места, поморщился. - Три пацана. Думали, я лёгкая добыча. - А ты? - Я дал сдачи. - Он улыбнулся, и в улыбке было что-то злое и весёлое одновременно. - Но их было трое. А я один. Они повалили, начали пинать. Я успел двоим врезать, прежде чем упал. Саша смотрел на него. На разбитую губу. На синяк под глазом. На стёртые костяшки пальцев. - Я бы не дал, - сказал Саша вдруг. Сам не зная зачем. - Что? Мальчуган хмыкнул. Скептически. Посмотрел на Сашу - тощий, беленький, глаза серые, как зимнее небо. Никакой мускулатуры. Ладони в цыпках. - Ты слабый, - сказал он без злобы. Констатация факта. - Знаю. - Саша не обиделся. - Но я бы всё равно попытался. Повисла тишина. Саша полез в карман, достал украденный батон. Разломал пополам, протянул ему половину. - На.... Ты голодный. Американский мальчишка посмотрел на колбасу. Потом на Сашу. Потом снова на колбасу. - Ты украл её? - Ага. Он усмехнулся. Взял половину. Откусил. Прожевал. - Спасибо, - сказал он. И это прозвучало искренне. Они ели молча. Смотрели на пруд. Где-то вдалеке лаяла собака, потом замолкла. Фонари мигали - старая проводка. Москва спала, но не по-настоящему, а так, как спят города, которые видели слишком много войн и революций. Вполглаза. С одним глазом открытым. - Мой отец умер, - сказал мальчик в никуда. Саша не ответил. Ждал. - В прошлом месяце. Передоз. - говорил ровно, но Саша видел, как дрожит его рука, сжимающая половинку колбасы. - Он был хорошим. Пока не начал колоться. А потом... потом он стал кем-то другим. Я его не узнавал. А мать сказала: «Не суди его, он болен». А я судил. И теперь... теперь его нет. Он замолчал. Потом добавил тихо: - Я не плакал на похоронах. Я вообще не плачу. Не умею. Саша доедал колбасу. Обдумывал. Потом сказал: - Моя мать в больнице. Рак. - Слово обожгло горло, но он не показал. - Тётка говорит, что она не выживет. Врачи сказали: «Готовьтесь». Я не знаю, как готовиться к тому, что мать умрёт. - Тяжело, - сказал мальчик. - Ага. Они помолчали. - Ты странный, - сказал Саша, поворачиваясь к мальчишке. В свете фонаря его лицо казалось старше. - Ты смеёшься, хотя тебе больно. Я видел, как ты улыбнулся, когда говорил. Зачем? Мальчик подумал. - Потому что если не смеяться, придётся плакать. А плакать я уже пробовал. Не помогает. Саша кивнул. Медленно, будто примерял эту мысль на себя. - А ты не смеёшься никогда, - сказал он. - Я заметил. - Я разучился. - Научись. - Саша вдруг улыбнулся - широко. - Когда вырастешь, научись. А то так и будешь ходить, как... как сыч. - Сыч? - Ну, птица такая. Угрюмая. Филин. Саша хотел обидеться, но почему-то не смог. Вместо этого он почувствовал, как уголки губ ползут вверх. Совсем чуть-чуть. - Я попробую, - сказал он. - Когда вырасту. Мальчик протянул мизинец. В знак обещания. И они сидели так долго. На парапете. Болтали ногами над чёрной водой. И город дышал рядом - старый, колючий, равнодушный. Саша вдруг спросил между разговора: «что если, плохой человек тебя не боится?» американец: «Тогда я стану ещё злее». Саша: «Не становись злым. Злые умирают быстро». Мальчик спросил, кем хочет стать Саша. Саша не знал. «Может, никем. Может, просто... выживать». - Это не профессия, - сказал он. - Это самая главная профессия, - ответил Саша. И оба замолчали, потому что Саше было двенадцать, а он уже знал то, что некоторые не узнают до самой смерти. Потом вдалеке послышался женский голос, зовущий: «Малыш! Сын мой, где ты?» - голос был испуганный, с американским акцентом. Американский мальчик вздохнул, слез с парапета. - Это моя мать. И переводчица. Пора валить. Саша кивнул. Мальчик посмотрел на него. В упор. Серьёзно. - Спасибо за колбасу. - Спасибо, что не спросил, зачем я тут один. - Я и так знаю. - Марк пожал плечами. Саша просто смотрел на американского мальчика с разбитой губой и думал: «Мы похожи. Он такой же потерянный, как я». - Пока, Саша, - сказал Мальчик. - Увидимся ещё? - А ты веришь в судьбу? - спросил Саша. - Нет. - Тогда не увидимся. Он усмехнулся, развернулся и побежал на голос матери. Его кеды шлёпали по асфальту. Саша смотрел вслед, пока фигура не растворилась в желтоватом свете фонарей. Потом он достал из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. Нарисовал парапет. Два силуэта. Бутылку пива и батон колбасы. Снизу написал каракулями, едва разборчиво: «Чистые пруды. 1999». Он не знал, зачем рисует. Просто хотел запомнить. Потому что в его жизни было так мало хороших вечеров, что каждый стоил того, чтобы его сохранить. Он сидел на парапете до рассвета. Тётка не искала. Мать в больнице - не могла искать. Москва спала, а он оставался маленьким островком в чужом городе, который стал ему домом. Утром он пошёл в больницу. Мать смотрела в потолок и не узнала его. Саша посидел рядом, подышал запахом лекарств и смерти. А потом вернулся к тётке и получил ремня за то, что пропал на ночь. Он не плакал. Он не плакал никогда. Но улыбался вспоминая заурядного американского мальчугана --- Той же ночью, но в другом городе, в другой стране, мальчик смотрел в потолок гостиничного номера и думал о русском мальчике с серыми глазами. Он уже забыл его имя. Оно выскользнуло, как вода сквозь пальцы. Но он запомнил взгляд. Спокойный. Усталый. Не по годам. Мать спросила: «Как прошёл день?» Мальчик соврал: «Нормально». Он не сказал про драку. Про колбасу. Про мальчика на парапете. Потому что это был его вечер. Его маленькое чудо в городе, где чудес не бывает. Через неделю они улетели в Америку. Он больше никогда не вспоминал Москву. Или почти никогда. --- Конец главы 0.