saudade

Еда — основа всей жизни. Так с ранних лет говорил Чонгуку папа, водивший его по десяткам элитных ресторанов, чтобы маленький сын смог как следует распробовать изысканные блюда, восхваляемыми кулинарными критиками и придирчивым высшим классом, что составлял клиентуру их сети. Сейчас, переступив ее порог, расслабленно оглядевшийся по сторонам омега, чья сдержанность в каждом движении и выверенной улыбке сводила с ума не одного посетителя, приходит к разумному выводу о том, что не столько меню, сколько сам престиж места и дороговизна его убранства влияют на то, возжелает ли очередной богач сделать заказ на крупную сумму. Неторопливо двинувшись вглубь ресторана, расположившегося на верхнем этаже одного из самых впечатляющих небоскребов района Каннам, Чонгук отвечает гостеприимным кивком на обращенное к себе внимание, кривя губы в слабой улыбке. Разворот покатых плеч оттеняется нежным оттенком кремовой рубашки, подчеркивающей изгибы тонкой талии. Он прищуривает олений взор, взирая на лучи полуденного солнца, проникающие сквозь панорамные окна. В этот обед обычно заполненные столики пустуют, создавая обманчивое впечатление, будто бронь здесь не расписана на множество дней вперед. Чонгук не знает причины, однако невольно испускает облегченный выдох. Хотя бы сегодня он не будет слоняться по залу, сопровождаемый сотней взглядов, обладателя каждого из которых следует принять лично — и по лучшему разряду. Папа, с молодости непоколебимо удерживающий власть над всей сетью ресторанов, переданных в наследство, всегда говорил Чонгуку, что в гастрономическом бизнесе выживет лишь тот, кто умеет улыбаться шире, лебезить достойнее, а скрывать свои явные намерения — еще тщательнее и дольше. Он не принимал отказов и сына учил никогда не обнажать свою слабость, ведь только так они смогут удержаться на плаву, не потонув в борьбе с конкурентами за право обладать наиболее щедрым клиентом. Чонгук послушно следовал всем его правилам, пресмыкался и склонял голову, когда нужно, но обнажал свою ядовитую натуру, если то позволяла негласная и вместе с тем общепринятая игра. Он был хорошим сыном, знавшим себе цену. Чонгук жил в этой среде так долго, что стал ее естественным продолжением, забыв, каково ощущается быть там, снизу — кем-то далеким от роскоши и блеска, менее важным, но оттого более свободным, чем он когда-либо будет. Минуя роскошный, суженный к концам бар с множеством высокосортных вин, Чонгук мимолетно приветствует бармена, тихо беседующего о чем-то с одним из скрипачей в его перерыв, и направляется на кухню. Еда — основа всей жизни, однако составляют ее не только меню, престиж и дороговизна убранства, но еще и те, кто неустанно работают на износ, чтобы подать те изысканные блюда, что так любят расхваливать критики, бизнесмены и даже политики. Распахнув тихо скрипнувшую дверь, Чонгук останавливается на пороге, впитывая в себя тот слаженный хаос, что образуют собой повара. За каждым столом течет свой ритм жизни: один промывает рис, другой — нарезает кусочки овощей, третий — обжаривает их, пока рядом бурлит кипящее масло, на котором готовится сочное мясо. Вокруг — смесь ароматов из специй и готовых блюд. А еще невообразимая стерильность, словно в любой момент на кухню может зайти проверка, от которой зависит сохранение их работы. Впрочем, так оно и есть. И проверкой этой является Чонгук — сын владельца, перенимающего основы гастрономического бизнеса. — Добрый день, господин Чон! Не предоставляя омеге возможности представиться самому, к нему подбегает запыхавшийся шеф-повар, нервно оправивший съехавший чепчик. В темных глазах коренастого, но сгорбившегося под гнетом внимательного взгляда альфы течет та же маслянистость, что пышет жаром на раскаленной кухонной утвари. — Добрый, — Чонгук осматривает вытянувшихся, словно на построении, поваров. — С каких это пор вы ведете себя так почтительно? И эти несколько простых слов, вмиг разрушающих его утонченный, а потому недостижимо безупречный образ, разбивают тишину, вызывая всплеск улыбок и смеха. Мужчина перед ним застенчиво чешет короткостриженый затылок. — Вы давно не заходили. Нам подумалось… — Что я вдруг стану столь же придирчивым и отстраненным, как и мой отец? — Чонгук выгибает бровь. — Плохо вы меня знаете, шеф-повар. — Простите. Последние дни выдались… — Тяжелыми, я знаю. Не только у вас. Все присутствующие на большой, но тесно обставленной кухне, понятливо отводят глаза. Кому не знать характер бушующего, словно предгрозовые волны, хозяина ресторана, как не его единственному сыну. — Сильно вам досталось, да? — участливо интересуется су-шеф. — Это все из-за наших недочетов. Хозяину пришлось сильно постараться, чтобы все уладить. — И удалось это ему благодаря паре звонков, тогда как вас он мучил еще многие дни, — про себя он благоразумно умалчивает, лишь вздыхая устало, прежде чем закатать рукава шелковой рубашки. — Нашли что-нибудь новое, чем можно разнообразить список блюд? — Конечно! — воодушевляется шеф-повар, провожая Чонгука вглубь кухни, где наиболее остро бурлит еда и концентрируются запахи. — Есть один увлекательный рецепт, смешавший нашу традиционную морскую кухню с элементами европейской классики. Су-шеф вычитала его из книги вашего отца… Словно одно это упоминание раскололо мир на части, вся кухня замирает вместе с работниками, затаившими дыхание. Десятки испуганно округлившихся глаз мечутся к лицу оставшегося беспристрастным Чонгука, силясь найти в том хотя бы намек на недовольство. Омега же, не подавая виду, берется за крупный нож, что держит прямиком у недорезанного лука. — Отец гениален в вопросе сочетания даже самых несовместимых культур и традиций, — хрустящий звук резким свистом прокатывается по вздрогнувшим поварам. — Хорошо, что хотя бы вы реализуете его талант. Жестокие слова обрывают замешательство, возникшее на кухне. Прежде не знающие, куда себя деть, рабочие вновь приступают к своим обязанностям. Шипение, кипение, скрип двери и отголоски окриков наполняют шумное местечко, тщательное спрятанное от мира фасада, лоска и выжженной неестественной тишины, пропитанной фальшивом запахом денег. Чонгук сильнее жмет на рукоять ножа, чтобы заставить острую сталь разрезать все никак не поддающуюся ему луковицу. Перчащая влага, собравшаяся в глазах, скрывает настоящую слезу, пролитую не по собственной воле.

***

Чонгук ненавидит ждать. Будь то на светских раутах, где он пока не был достаточно влиятельным, чтобы самостоятельно притягивать к себе взгляды, на учебе после объявления о дегустации финальных блюд обучающихся или даже в отношении собственного будущего, его постоянно нервировала невозможность управлять временем. Кто-то считает это особенностью менталитета, социального статуса и возложенных с самых ранних лет обязанностей. Чонгук же прекрасно понимает, что все дело в одном лишь характере, взращенном там, где ошибки не прощаются. — Ты задержался. Чонгук позволяет себе выждать еще с несколько секунд, прежде чем круто развернуться на массивном кожаном кресле, воззрившись на обманчиво спокойного зрелого омегу, что застыл у входа, непринужденно спрятав ладони в карманы штанов. Чонгук знает, сколь холодными могут быть эти руки — особенно, когда наносят поучительный, по его мнению, удар. — Не знал, что должен отчитываться перед собственным сыном, — нарушает повисшую тишину родитель. — Снова пробки на дорогах? Вздохнув, старший омега занимает кресло напротив, позволяя сыну довольствоваться чувством превосходства хотя бы в стенах этого кабинета, скрывшего их от всего остального ресторана и целого мира. — В Сеуле никогда не бывает иначе, — он уводит взгляд за фигуру Чонгука, устремив его в одно из нескольких панорамных окон, открывающих вид на лежащую на ладони столицу. — Как обстановка в ресторане? Есть замечания? Чонгук почти неестественно выпрямляется. — Никаких. Все работают слаженно. Клиенты довольны, блюда подаются вовремя. Чисто и на кухне, и в уборных, и в главном зале. Вздернув бровь, мужчина устремляет на него пронзительный, несмотря на всю миловидность лица, строгий взгляд. — Если чисто настолько, значит, тут грязнее всего — не этому ли я учил тебя все эти годы, Чонгук? Когда же ты уже, наконец, научишься акцентировать внимание на том, что действительно важно? Чонгук отводит взгляд, проиграв самому себе в вечных клятвах не поддаваться этому человеку, бывшему ему прежде всего наставником и карателем, а уже после — папой. Мужчина же, уловив его слабость, как хищник — чует кровь жертвы, подается ближе, уложив ладони на стол. — Почему молчишь? Как лезть с помощью персоналу, в обязанности которого входит безупречное обслуживание гостей, так ты первый, а как признать свою ошибку — ты всегда последний, — омега отстраняется. — Впрочем, ты и не понимаешь даже, в чем неправ, верно? Ну точно как отец. Вскинувшись, Чонгук устремляет на него затравленный и вместе с тем полный гнева взгляд. — Не смей о нем говорить!.. Мужчина безжалостно добивает: — Потому что ты по нему скучаешь? После того как он бросил тебя?.. — голос его срывается. — Бросил нас?.. — омега усмехается. — Что же ты так цепляешься за него, Чонгук? Этот человек предпочел тебе весь остальной мир, любого другого ребенка, который интересовал его больше, чем собственный, — так почему же ты тоскуешь? Что в нем такого, что все эти годы ты продолжаешь видеть во мне тирана, а в нем — единственного, кто способен спасти тебя? — Хватит! Чонгук резко встает, не дрогнув перед громким звуком, с каким отъехал стул, нарушивший прежде наполненное лишь холодом и повиновением спокойствие кабинета. Расправив плечи, омега упрямо выдерживает блестящий хитростью взгляд родителя, чьи губы дрогнут в горькой усмешке, а обида — в скрещенных на груди руках и раздражающе знающем тоне. — Ты ничем от него не отличаешься. Каждый раз, когда я говорил вам правду, вы оба предпочитали взрыв, подобный вулкану, простому согласию. — Кто сказал тебе, что ты всегда был прав? — Чонгук поднимает прищуренный взгляд, добивая безжалостно. — Особенно, когда все, что ты делал в отношении своего ребенка, так это придирался к нему только потому, что видел в нем своего бывшего мужа. Чонгук знает, что попал в точку, когда видит, как папа мимолетно вздрагивает. Но у него нет ни сил, ни желания извиняться. У них на двоих и так один порочный круг боли, что никогда не сомкнется. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — отрезает мужчина. — Твой отец бросил меня с тобой, когда ты был совсем маленьким. Между ним и мной огромная разница. Пока он предпочел оставить все, чего добился, и отправиться путешествовать по самым грязным, нищим и лишенным будущего странам, свято уверенный в том, что станет всеобщим спасителем и просветит других несведущих в проблемы неимущих, я остался здесь, с тобой, и продолжил развивать дело, которое начал еще мой отец. Всю свою жизнь я не отдыхал ни секунды, чтобы сегодня у тебя были все возможности. А то, что ты называешь придирками, было лишь воспитанием. Но что это такое не от меня ты, конечно, никогда не узнаешь, потому как твой отец наплевал на свою семью. Вскинув обнаженный в своей боли взгляд, Чонгук стискивает челюсть, отчаянно давя в себе обиду, и устремляется к выходу. Папа занимает привычное место в кресле. — И вот еще что, Чонгук, — доносится ему вслед. Замерев, омега устремляет взгляд на дверь, до боли сжав кулаки, прежде чем резко обернуться, воззрившись на привычно быстро успокоившегося родителя, вновь нацепившего свою маску бесчувственного покровителя. — То наследство, которое ты получишь в скором времени, будет не от твоего воображаемого отца, не имевшего желания даже связываться с тобой чаще, чем раз в несколько лет, но от меня. Эта сеть ресторанов, — мужчина обводит рукой кабинет, — станет твоей кровью, плотью и опорой. Тем, что ты по праву возьмешь в свои руки, и по обязанности будешь продвигать вперед. Можешь злиться, сколько хочешь, но я дал тебе все. И пока сейчас тебе будет казаться, что я монстр, в том будущем, что я для тебя подготовил, ты меня поймешь. — Я могу идти? — сухо уточняет Чонгук. — Каковы результаты твоих экзаменов? Омега не скрывает усмешки. — Разве тебе уже не известно? Каждый мой вдох, сделанный с рождения, лежит отдельным отчетом в тех папках, что ты хранишь в одном из ящиков. Не дожидаясь реакции родителя, Чонгук выходит и шумно захлопывает дверь за собой, тут же с улыбкой качая головой. Все-таки нрав его действительно подобен огненному жерлу.

***

Поселившаяся в ладонях дрожь, пронизывающая пальцы, крепко вцепившиеся в руль, отбивает тот же ритм, что и первые капли дождя за тонированными стеклами. Переключив скорость, Чонгук резче обычного сворачивает в сторону, оставляя позади несколько сигналящих ему вслед машин, возвышающиеся безжизненной скалой высотки и район, который он отчаянно старался полюбить, но который так и не смог стать ему родным. Это странно, потому и Каннам, и Сеул, и высшее общество были неизменной частью его жизни, однако в душе он всегда чувствовал себя здесь чужим, пусть и не решался признаться в этом даже в тишине ночи. Он не может позволить себе слабость — это не заложено в крови омег фамилии Чон, а потому единственным проявлением чувств, неутолимой волной охвативших его, служит отчаянный побег в место, которое удалено от всего, что тяготит его. Остановившись в неприметном узком проулке, типичном для небогатых улочек мегаполиса, Чонгук выходит из салона, забирая с собой лишь пальто и сумку, и мимолетно оглядывается на машину, подмечая, насколько не к месту она здесь — новенькая и блестящая от лоска, но совершенно бездушная. Колокольчик над дверью тихо звенит. В лучших традициях европейских баров, которые едва ли часто найдешь среди множества затерявшихся друг в друге кофеен, в заведении царит полутьма и атмосфера тихой утвержденной гордости, разбавленной нотами джаза и желтоватым освещением. Махнув бармену, давно знающему его в лицо, Чонгук занимает самый удаленный от входа столик, что дает ему видимость столь необходимого одиночества, которое он не может найти даже в собственном доме. За что он любит это место, так это за то, как умело оно хранит секреты каждого случайно в него заглянувшего, и учит никогда не отпускать то, что действительно дорого — эту тишину, правду и искренность. Чонгук помнит, кто впервые привел его в этот бар едва оправившимся после шумного совершеннолетия. Помнит и то, как отчаянно не желал идти на эту встречу, измотанный руганью с вечно недовольным папой и уставший от боли за собственную, уже предрешенную судьбу. — Ваш заказ, господин. Незаметно приблизившись к столику, знакомая официантка ставит поднос на стол, тепло ему улыбаясь, но сохраняя дистанцию. — Я не заказывал ничего из еды, — говорит Чонгук, нахмурившись из-за содержимого на подносе. — Мы захотели угостить вас за счет нашего заведения, — глаза ее приобретают понимающе сочувствующий оттенок. — В последнее время вы редко приходите. Чонгук тихо усмехается, оглаживая бокал, до краев наполненный безалкогольным пивом. — Вы ведь знаете, как это бывает. Дела совсем не дают отдыхать. — Вы занятой человек, господин Чон. Однако не стоит забывать о себе. Порой наша попытка отсрочить построение собственного счастья в угоду другому рушит всю нашу жизнь. Чонгук поднимает на нее спокойный, почти безразличный взгляд. — Считаете, потом ее будет уже невозможно восстановить? — То, что рушится одно, значит лишь то, что на этом месте обязательно расцветет то, что будет для нас лучше. Хмыкнув, Чонгук неопределенно кивает, соглашаясь с ее словами и вместе с тем находясь совсем не здесь — далеко от этого города, бара и даже самого себя. Пожелав ему приятного аппетита, девушка молча удаляется, оставляя омегу наедине с музыкой, его ужином и гнетущим чувством безысходности. Чонгук знает, что и оно пройдет уже на следующее утро — всегда проходило, потому как иной жизни он никогда не знал. Ему в принципе слабо верится, что существуют на свете люди, которые не мирятся с чем-либо — будь то с бедностью, которой так страшится его папа, неудачами или, — как Чонгук, — собственным имением всего и вместе с тем абсолютной пустотой. Иногда ему кажется, что всего одно лишь проявление ласки могло спасти его лучше любой дисциплины и всякого упрямства. — Господин Чон, — окликают его позади, как только он приступает к разрезанию сочного стейка на куски. Обернувшись, Чонгук исподлобья взирает на остановившегося неподалеку мужчину — знакомого журналиста из Европы, переехавшего в Корею несколько лет назад. Создающий образ типичного зажиточного альфы, он остается на почтительном расстоянии, учитывая комфорт омеги, что Чонгук, безусловно, оценивает, а потому кивает на место напротив: — Присаживайтесь, господин Пети. Благодарно улыбнувшись, седовласый альфа занимает место напротив, а подозвавшего официанта тихо просит лишь о напитке, тут же устремив все внимание на Чонгука. — Вы все так же неотразимы в своей молодости, — отвешивает он слишком прямолинейный в понимании омеги, но приятный комплимент. — Только выглядите еще более усталым, чем обычно. — Что вы имеете в виду? — Бросьте, Чонгук, — отмахивается мужчина. — Вы можете не прятаться от меня. Я никогда не осужу вас, вы же знаете. Всякая доброжелательность сходит с лица Чонгука. — Потому что ищете сенсацию в гастрономическом бизнесе Южной Кореи? — Потому что я все еще друг вашего отца, который знает вас с четырнадцати лет и видел, как вы росли. Я вам не враг. Смягчившись в лице, Чонгук отводит пристыженный взгляд. — Простите. — Все нормально. Я ведь понимаю… — он заминается, — почему вы так себя ведете. Чонгук нахмуривается, но не уточняет, о чем именно говорит мужчина, — знает, что Господин Пети достаточно осведомлен о ситуации в его семье, чтобы составить себе полную картину. — Благодарю, — мужчина придвигает поставленный на стол бокал и слабо улыбается, когда подмечает, как официантка незаметно бросает на Чонгука обеспокоенный взгляд. — Похоже, вас все здесь любят. — Это место замечательное. Я часто прихожу сюда, когда хочу привести мысли в порядок. — Все же есть особая магия в этих тщательно скрытых от посторонних глаз местах. Наверное, это все потому, что они сделаны с любовью. Что у вас, что у вашего отца отличное чутье на такие редкие сокровища. Чонгук мелко кивает и отпивает немного пива из бокала. — На самом деле, именно он и показал мне это место. Как раз сразу после моего совершеннолетия, — взгляд привлекают множество капель на окнах. — Это был действительно хороший день. Наверное, один из лучших в моей жизни. — Не хочу вас задеть, но мне помнится, что ваш отец рассказывал мне о своих переживаниях, когда вы долгое время отказывались идти на эту встречу. Чонгук усмехается. — Вы меня не обидите таким замечанием, потому что это правда. Я был слишком подвержен юношескому максимализму, чтобы оставить при себе свое мнение насчет выбранного отцом пути. Сейчас же, даже если до сих пор обижен, я больше не устраиваю таких истерик. Может, потому что теперь вообще его не вижу. Нахмурившись, господин Пети впивается в него напряженным взглядом, отчаянно ищущим что-то, чего Чонгук не может ему дать, отвечая недоуменностью в больших глазах. — Вы не знаете?.. — тихо бормочет альфа, тут же покачав головой, словно не верит в то, что подобное вообще возможно. Чонгук инстинктивно напрягается. — О чем? — Ваш отец, Чонгук… — мужчина кладет ладонь на лоб, словно его внезапно одолела головная боль. — Боже, почему же ваш папа не сказал. Это должен сообщать не я. Мне казалось, вы уже в курсе… — В курсе чего? — перебивает его Чонгук. — Объясните, наконец. Смутное подозрение одолевает омегу, но он не хочет ему верить. Нет. — Ваш отец умер еще пару дней назад. Мир не рушится. Чонгук застывает, пока все вокруг продолжает жить — музыка, смех, звон бокалов и треск разбившейся посуды. Он отделяется от всего, что существует рядом, становясь продолжением невыносимой боли, что пронзает его сердце, оставив заточенный нож прокручиваться вокруг надреза. Ни единый мускул на лице не дрогнет, однако пальцы, — эти предательские пальцы, не раз подводившие его за сегодня, — отпускают прежде крепко обхваченный бокал. Тот разлетается на куски, обнажая острое стекло и стекшие на пол остатки пива. — Господин Чон? Чонгук внезапно перестает слышать. Все вокруг сливается в одну сплошную серую массу, в которой не разберешь ни мельтешащих силуэтов, ни себя. — Чонгук! Он не может ни чувствовать, ни воспринимать все, что рядом. — Боже Мой, зачем же я сказал… Чонгук не может дышать.

***

Есть чувства, кислотой въедающиеся в кожу и выжигающие в груди остающуюся с нами на всю жизнь дыру. Чонгук таких помнит три: презрение к миру, в котором он существует, усталость от возложенных на его плечи ожиданий и бесконечная, всепоглощающая детская обида на отца. Тот ушел из их семьи, когда Чонгуку было всего десять. Уже десять, потому как именно тогда в нем начало просыпаться бунтарство и вместе с тем жила наивность, которая позволяла любому озвученному при нем мнению оседать в ушах, годами звуча одним голосом в голове. Отец выбрал действительно неудачный момент, приняв решение отступить, точно когда битва между ним и супругом разгорелась в полную силу, наполненная многолетними ссорами и непониманиями, существующими лишь потому, что оба были слишком разными. Такой исход был предрешен изначально, еще когда амбициозный молодой омега, заведующий доставшимся в наследство от отца проблемными ресторанами, чей характер был сравним лишь со сметающей все на своем пути природной стихией, полюбил шеф-повара одного из непримечательных заведений Сеула, каких сейчас и тогда — сотни. Их не остановила ни десятилетняя разница в возрасте, ни абсолютная пропасть в статусах, которую им никогда было не преодолеть, даже если владелец ресторанов был на грани того же разорения, от которого уже страдал выбранный им мужчина, за копейки работавший в ненавистном ему месте. Они любили друг друга страстно, пылко и бесконечно ревностно. Эта любовь была сравнима с сумасшествием — не было такой вещи, которую бы не сделал альфа ради своего омеги, и нет того человека, против которого бы не пошел омега на защиту своего любимого. Вместе они подняли находившиеся в упадке рестораны и проводили бессонные ночи среди смятых простыней и бумаг. Новоиспеченный супруг владельца тратил бесчисленное время на полное обновление меню, блюда которого до сих пор играют значительную роль в формировании престижа нынешней сети ресторанов. Они были счастливы в своих мечтах, стремлениях и упорном труде. Они были счастливы в своей болезненной любви, полной криков, собственничества и бесконечных обещаний о разводе. Сводившие их обоих с ума чувства дали жизнь их единственному сыну. Вероятно, только благодаря маленькому омеге ныне успешный бизнесмен и знаменитый шеф-повар продержались вместе еще несколько лет. Они были разными: Чонгук знал это всегда, потому как видел, как громко может кричать папа и какими ядовитыми словами может плеваться в сторону отца, что молчаливо сносил причиняемую ему моральную, а порой и физическую боль, от которой на впалых щеках оставались алые разводы. Папа смотрел на мир с призмы непреодолимого труда ради успеха, что приносил славу и деньги — главные ресурсы, которые могли бы обеспечить все ему и его семье. Отец же воспринимал все вокруг с позиции безмятежного наблюдателя, верившего в то, что ничто материальное не сможет человеку принести большую радость. Для него первым всегда стояла свобода души, чувства и бесконечность просторов как земных, так и мысленных. Срок их любви неумолимо истекал, словно время в песочных часах, с самой первой встречи двух потерявшихся в суровости жизни людей, бывших не теми, кем являются на самом деле. Отец был первым, кто сдался, и за это Чонгук долгое время считал его слабым. Признаться, до сих пор считает. Сидя на скромной лестнице, ведущей к запасному выходу, Чонгук задирает голову к небу, замыленным взглядом наблюдая за единичными мелкими звездами, пробившимися сквозь выхлопные газы и серость. Сердце, скрытое за слоями одежд и грудной клеткой, больше не стучит яростно, убивая сознание, — лишь мгновениями сильно бьется, силясь вырваться из оков ребер, устремившись прочь. Дыхание Чонгука напоминает свист. Его синеватые губы поджимаются, чтобы скрыть бесконтрольную дрожь, что может вновь посеять беспокойство в глазах господина Пети, что остался рядом, давая ему прийти в себя, но далеко не уходя. — Как? — задает омега единственный вопрос, интересовавший его все то время, что он бесконтрольно задыхался в спазмах, напоминающих предсмертные. На самом деле, они были лишь неумолимыми признаками срыва и истерики. — Почечная недостаточность. Возникла на фоне сильной инфекции, которую он подхватил на круизе. — Любовь к свободе погубила его, — хмыкает Чонгук. — Какая ирония. Журналист бросает на него мягкий взгляд. — Мы оба знаем, что эти слова принадлежат не вам. Ваш отец отправлялся в самые опасные и труднодоступные места, потому что верил в ценность жизни и в то, что людям необходимо раскрыть глаза, перестав убивать мир и себя. Чонгук вздыхает — устало, тихо, надрывно. — И эта вера все же действительно его убила. Он помог сотням людей, старикам, омегам, детям, но не смог помочь себе, своей душевной боли, от которой когда-то бежал в самые дальние края… — И вам. Он не смог помочь Чонгуку, когда тот нуждался в отце больше всего на свете. — Ваш отец никогда не желал этой разлуки. Он не выносил ее, господин Чон. — Но сам же подверг нас ей. — Он ее не желал, — упрямо повторяет мужчина. — В вашей истории ему нет места, как злодею. Чонгук и сам это знает. Разве есть смысл проклинать мертвого? Уж тем более, когда любил его всей своей душой? Уж тем более, если он является тебе отцом. — Мне нужно побыть наедине. Прекрасно его поняв, альфа глубоко кланяется, выражая свои соболезнования, и устремляется обратно в ресторан, предупредив, что будет ждать Чонгука там, чтобы самостоятельно подвезти его до дома. Что делать с машиной, оставшейся здесь, омега будет думать позже. Пока в его мыслях лишь те гудки, что набатом стучат в голове, пока он прикладывает телефон к уху. — Что-то важное, Чонгук? — отвечают ему, вызов приняв. — Как холодно, — усмехается омега. — Снова занят? В голосе папы прорезается раздражение: — Через пять минут у меня начинается важное собрание, от которого зависит, захотят ли инвесторы вложить крупную сумму в новое строительство. — Интересно, а когда у тебя появились бы те же пять минут, чтобы сообщить мне о том, что я совсем недавно стал сиротой? На той стороне разговора резко стихают все звуки. Чонгук даже может представить себе выражение лица родителя, застывшего с телефоном посреди где бы то ни было. Вот только ему не до смеха — ему больно и холодно, и холод этот пронизывает его до костей хуже самого невыносимого ветра, а боль разъедает на части, словно Чонгук и так уже не является одной большой раной. — Как ты узнал? — К сожалению, не от того, кто должен был мне это сообщить. — Чонгук, я… — Ответь мне лишь на один вопрос — что ты чувствовал, когда узнал о том, что он умер? На той стороне вновь молчание, и оно убивает хуже всего на свете — уж Чонгуку ли, ребенку двух больных из-за своей любви людей, того не знать. — Если не можешь сказать, значит, это и есть причина, почему ты скрыл его смерть от меня. В трубке раздается выдох: — Чонгук, у тебя был важный экзамен в кулинарной школе. Я не мог… — Все ты мог, — гневно перебивает его сын, впервые позволяя себе неслыханную дерзость. — Читать многочасовые лекции, игнорируя мою усталость, ты мог, ломать меня под себя и свои ожидания тоже сумел, перекрывать воздух своим контролем, который называл любовью, был способен каждый день, а хоть раз быть со мной искренним — нет? — он с усмешкой качает головой, словно мужчина может видеть его через весь город. — Твоя ошибка, папа, была в том, что ты думал, будто сможешь переиграть сына, которого сам же учил быть внимательным ко всему, что видит, чтобы не стать жертвой очередного плохого дня своего родителя. Не желая слышать чужой ответ, Чонгук сбрасывает вызов и кладет голову на подтянутые к груди колени, надеясь так согреться. Но, конечно, этого не случится. Не спасет уже ничто ребенка, который вырос в семье, что убила друг в друге все живое. Чонгуку остается лишь ронять одинокие слезы, устремив взгляд в небо с мыслью, что он сожалеет, если отцу на том свете показалось, будто до него никому нет дела. Чонгук всю жизнь был обижен. Но чувство это испарилось, как только тот, кто выбрал не его, а свободу, сделал свой последний вздох.

***

Господин Пети отвозит Чонгука домой, когда время давно перетекает за полночь. Всю дорогу омега безразлично взирает в окно, видя во вспышках сияющих небоскребов смазанные блики. Глаза печет от непролитых слез, усталостью скопившихся внутри. Он не помнит ни как заходит в пустующий темный пентхаус, ни как встает под ледяные струи душа. Чонгук приходит в себя, только когда в голову прокрадывается насмешливая мысль о том, что он вновь один в этой просторной квартире, где ни в единой роскошной детали не виднеется души их семьи, пока его родитель умело избавился от нужды выслушивать надоедливые мысли сына лично, домой попросту не явившись. Это было не ново — точно так же родитель небрежно отмахивался от трудного подросткового периода Чонгука, наполненного невосполнимым чувством гнева, потери и одиночества. После он столь же безразлично игнорировал любые попытки сына заявить об избрании для себя иного пути, далекого от кулинарной школы. Чонгук никогда не забудет, с каким пренебрежением тот говорил о том, что совсем скоро и этот период пройдет. Конечно, он был прав. Все действительно прошло. Вот только зияющая рана внутри осталась, так и не сумев срастись даже спустя годы непрерывного пути вперед. Усмехнувшись, Чонгук кладет ладонь поверх кафельной плиты, беспорядочно водя пальцами по ней в попытках ухватиться за скользкую поверхность. Выключив воду, он вытирается мягким махровым полотенцем, словно впитывающим в себя обжегшую его изнутри боль, одевается в один из десятков новомодных пижамных комплектов, которые, на самом деле, никогда ему не нравились, и проходит в спальню, где его давно ждет холодная, несмотря на обилие подушек и плотное одеяло, постель. Из открытого окна доносится трель оглушительных сирен, тонущих в тишине реки. Сев на кровать, Чонгук бередит края одеяла, непроизвольно погружаясь в мимолетные, по его ощущению, размышления, что на деле тянутся долгое время. Руки с силой стискивают ткань при воспоминании об отце и папе по раздельности, о них вместе, об их вечных ссорах и холодном молчании — после, которое и стало тем, что навсегда изменило их ребенка. Еще он вспоминает о том, как тщательно все эти годы избегал собственного отца, игнорируя те немногочисленные попытки иногда быть рядом, которые Чонгук с презрением принимал за подачку. Ненависть к себе разгорается с новой силой, когда он вспоминает пронизанный болью взгляд родителя, в очередной раз получившего отказ на предложение побыть вместе — наедине. Резко встав, Чонгук устремляется к выдвижному ящику в столе, придерживая несколько увесистых папок, которые скрывают лежащую на дне потрепанную тетрадь с красной лентой, вытащенной на обложку. Встав на колени, Чонгук трепетно прижимает ту к груди, прежде чем открыть ее. Сотни записей, конспектирующих его впечатления о разных странах и возникшие в дороге мысли, еще десяток фотографий, прикрепленных к ним, и неровный размашистый почерк, вещающий о рецептах и советах — вот что наполняет эту тетрадь. Впрочем, было там еще и множество смешных рисунков, нарисованных совсем просто, словно рука художника принадлежала ребенку. Или отцу, который хотел быть ближе к своему ребенку. Этот дневник заметок о своих путешествиях отец подарил Чонгуку, когда ему исполнилось шестнадцать. Тот, не дожидаясь окончания своего дня рождения, со злостью закинул его в самый дальний ящик, пообещав себе никогда его не открывать. Сегодня, спустя шесть лет, Чонгук страшно об этом жалеет. Он водит дрогнувшим большим пальцем руки вдоль черт чужого лица, исказившегося в улыбке, обнажившей первые морщины, заметные даже на старой замыленной камере. На фотографиях мужчина часто стоит напротив известных достопримечательностей мира, будь то статуя, мощное сооружение или наследие природы. Он одет совсем просто, а за спиной всегда носит огромный рюкзак с торчащими из него безделушками. В его глазах, идентичных Чонгуку, бесконечное счастье, а в столь часто распахнутых руках — свобода, ветер и объятия, которые вынуждают омегу судорожно прижаться к страницам, залив слезами пожелтевшую от времени бумагу. Руки его цепляются за красную ленту, словно та смогла сохранить прикосновения отца к ней, наполненные любовью и воодушевленностью своего подарка дорогому и единственному сыну. Чонгук точно знает, что именно волнение отца и одолевало — он был человеком тонко чувствующим, глубоко все воспринимающим и бесконечно дорожащим. Чонгук читает каждую запись. С повторяющимися «Сынок, ты не поверишь, где я» или «Всегда скучаю по моему очаровательному омеге» его прорывает на слезы, что стекают волной вдоль лица — он точно опухнет завтра. Из груди Чонгука вырывается вой, когда он потерянно, — вновь одиноко, — гладит давно потерявшие объем буквы. В голове набатом остаются чужие наставления. «Знаешь, ведь никогда не поздно понять, что ломает тебя не та система, в которой ты живешь, но то, что она тебе совершенно не подходит. Мир открыт, если ты того хочешь. Пустись в путь, Чонгук. Он спасет тебя от любой боли. Иногда даже люди, которых мы любим, убивают нас день за днем. Но твое, — действительно твое место, — оно тебя спасет». И Чонгук все думает: а спасло ли место, что отец отчаянно искал, его самого? Нашел ли он его?

***

Вдоль бетонной стены устремляется струйка сизого дыма. Непримечательный уголок, расположенный между небоскребами, скрывает от посторонних глаз тех, кто желает выделить для себя хотя бы минуту покоя или одиночества в перерыве от работы. Чонгуку, на самом деле, нужны оба, но еще больше — сигарета со сладким, почти приторным привкусом, контрастно смешивающимся с горькостью никотина. Глупая зависимость, к которой он пристрастился еще в старшей школе, стала вынужденной привычкой, к которой он неизменно возвращался раз за разом — не потому, что хотел, но потому что только так мог пережить очередную черную полосу. Прислонившись к стене, Чонгук стряхивает пепел с сигареты и курит ее до того мерзкого и абсолютно безвкусного оттенка фильтра, что больше не согревает, но выжигает легкие. Обветренные губы стремятся выискать несуществующее тепло в мягкой бумаге, легко сминаемой зубами, а взгляд устремляется в затянутое тучами небо. Такого же цвета оно было и в день, когда они хоронили отца. С него прошло уже две недели, но оправиться он не может до сих пор — не потому, что часто плачет, но потому что до сих пор не может принять, что человек, которого хоронили в закрытом гробу, — действительно его отец, а не кто-то совершенно чужой, ему незнакомый. Раньше он мог бы сказать, что отец для него — посторонний, однако после того, как Чонгук провел несколько бессонных ночей в попытках забраться под кожу мертвому человеку, после каждой своей поездки оставлявшему сыну заметки о своих впечатлениях, тот для него стал куда ближе, чем другой родитель, крышу с которым он делит всю свою жизнь. — Я же говорил тебе бросить. Обернувшись, Чонгук безразлично взирает на папу, остановившегося у стеклянных дверей. В ладонях, спрятанных в карманы, выверенной линии плеч и демонстративно поджатых губах живет недовольство и напряжение. Не отреагировав на него, младший омега демонстративно медленно делает последнюю затяжку, отдающей откровенной гарью, и метко попадает в мусорную урну с одного броска. — Ты решил потратить свой единственный перерыв, чтобы отчитать меня? — Что поделать, если приходится воспитывать сына даже во взрослом возрасте. Чонгук давит в себе усталый вздох, молчаливо наблюдая за тем, как родитель небрежно становится рядом, бросая мимолетный презрительный взгляд на мусорную урну, уже полную окурков. — Ты же понимаешь, что я давно могу сам отвечать за свои действия? — Поверь, не в твоей природе быть самостоятельным. Я всю жизнь воспитывал и твоего отца. На этот раз Чонгук не скрывает откровенного раздражения, оттенившегося в бровях, поджатой челюсти и сверкнувших гневом глазах. — Ты можешь хоть сейчас не говорить плохо о нем? — Тогда перестань вести себя в точности, как он. Чонгук на мгновение прикрывает глаза, силясь унять чувства, которые точно не должны одолевать его в отношении собственного родителя. — Зачем ты опять делаешь это… — Потому что у тебя такая же дурная, абсолютно пагубная тяга к табаку, к которому вы сбегаете всякий раз, когда не можете взглянуть кому-то в лицо. Потому что у тебя в крови — излишнее бунтарство, которое как будто могло бы вам хоть чем-то помочь, и вера в свет, добро и мир, сравнимая с инфантилизмом. Потому что ты весь его продолжение, Чонгук. И это становится спусковым крючком. — Так почему ты все еще здесь? — повышает он голос. — Почему продолжаешь день изо дня нервировать меня, наставлять и напоминать, что именно мне достанется наш бизнес? Почему не найдешь себе кого-то другого — более достойного? Дело в крови? Так почему же ты ненавидишь меня за нее? Я не выбирал, кем будут мои родители. Это был твой собственный выбор, за который ты ненавидишь себя и по сей день, — лицо папы искажается в возмущении. — Ты обижен на то, что был оставлен в одиночестве, что тебе пришлось продолжать дело и растить сына уже в одиночку, но думал ли ты когда-нибудь о том, что мне тоже было нелегко? Нелегко выслушивать эти вечные упреки, обвинения и крики, нелегко быть наказанным просто потому, что мое отражение в зеркале отражает его собственное… — Хватит, Чонгук. Голос папы — надрывный, строгий и прерывистый, но омега только улыбается шире, почти безумно в своем срыве. Руки вновь дрожат, как впервые. Он не прекращает свою исповедь. — Ты никогда не заботился о моих чувствах. Если признаться честно, об отцовских тоже. Ты не можешь отпустить все, что было в прошлом, потому что ненавидишь ни обстоятельства, ни его, но себя в первую очередь. Ты цепляешься за мертвого человека, потому что презираешь собственную ошибку. — Хватит! Ты говоришь абсолютную чушь! — не сдержавшись, повышает голос и сам папа. — Как ты можешь так говорить о собственном родителе! Я беспокоюсь за тебя, а в ответ получаю лишь неуважение! Чонгук качает головой. — Я люблю тебя, папа, но ты уже давно не тот человек, которому следовало бы столь инфантильно избегать правды. Широко распахнув глаза, омега от него отшатывается, но Чонгук не засчитывает это за победу — не когда поражение принадлежит его единственному близкому человеку, оставшемуся на этой планете. — Не знаю, кто надоумил тебя на такие мысли, но ты глубоко заблуждаешься, — сбито произносит мужчина. — Может, мне стоит пересмотреть не только твои привычки, но еще и окружение. Чонгук нахмуривается. — Ты это к чему?.. — Господин Пети, — фамилия на устах обращается в яд, — кажется, он подходил к тебе после похорон, верно? Вы так долго разговаривали. Может, он и настраивает тебя против меня? Чонгук усмехается, в неверии качая головой. — Папа, ты ведь понимаешь, что звучишь просто безумно? — Я звучу как человек, который хочет, чтобы его сын пришел в себя, — отрезает мужчина. — Сначала ты мне перечишь, а потом и вовсе откажешься от своего пути, выбрав стать отчуждением для общества, как и твой отец. Если для того, чтобы сохранить тебя, мне придется звучать, — а может, и поступать, — безумно, то я на это готов, — он понижает голос. — Ты больше не будешь разговаривать с этим французом и, уж тем более, принимать от него помощь. — Ты слышал, — осознает омега. — Я слышу все. А тебе уже давно пора прийти в себя. Твой отец умер, Чонгук. Пора брать себя в руки, а не следовать его примеру, закончив так же плохо, как закончил он. Чонгук остается наедине с собой и своими мыслями, так и не успев даже промолвить что-либо в спину родителю — тот быстро скрылся, ни разу не обернувшись и не удосужившись даже попробовать понять своего сына. Это решение оборачивается в ноющую боль в груди, из-за которой Чонгук расплывается в горькой улыбке, подернутой пеленой слез. — Он умер две недели назад, — бормочет Чонгук ему вслед. — Две недели, а ты делаешь вид, будто за это время должен оправиться любой человек. Из пачки вынимается новая сигарета. Из души — часть чего-то бесценного.

***

Чонгук не знает, зачем сидит здесь, в этой просторной комнате, глупо уставившись на чемодан, еще несколько минут назад от его взора спрятанный. Прежде ему доводилось летать лишь по делам семейного бизнеса, а потому Чонгук совсем не умел воспринимать поездки как часть личного пути и завораживающий опыт, а не как обычную обязанность, какой у него было сотни. О не знает ни каково быть обычным бесцельным путником ни среди чужих дорог, ни своих — на это никогда попросту не было времени. Но сегодня, сидя перед этим открытым, но пустым чемоданом, Чонгук впервые понимает, что хотел бы найти свое спасение на другом конце света, что лежит в строках отца из его дневника, раскрытого и лежащего рядом на кровати. Взгляд омеги падает на фотографию в правом верхнем углу — там гордо возвышающийся над всеми из-за своего высокого роста мужчина неотрывно смотрит в объектив. Его седые волосы развеваются на ветру, являя свободу духа, а за спиной блестит солнце и раскинула руки массивная статуя Христа-Искупителя, расположившаяся на одной из вершин гор Рио-де-Жанейро — сердца Бразилии. Заметку именно об этой поездке Чонгук читал с особой внимательностью. Может, оттого, что каждую букву отец выводил куда тщательнее, чем обычно, чтобы досконально передать все свои впечатления, может, оттого, что попугаи в середине текста его очень позабавили, а может и вовсе оттого, что это место отец назвал тем, где исцеляются даже самые отчаявшиеся. С некоторых пор именно к ним Чонгук себя причисляет. Впрочем, как и его родитель, заявивший, что именно в этой стране чувствовал себя самым счастливым на свете. Разумной частью себя Чонгук понимает, что зря бросается в этот омут, лишенный как таковой надежной основы. Но, стоит признать, что именно этот риск будоражит его кровь. Именно он говорит омеге, что так он может спастись — будь то от раскола в семье, ответственности, горя или самого себя. Чонгук устал утопать. Поэтому, глядя на раскрытый чемодан и фотографию отца, он невидяще хлопает ладонью по постели, ища телефон, а затем набирает выученные наизусть цифры на визитке, данной ему еще на похоронах. — Слушаю, — раздается в трубке тихий мужской голос. — Господин Пети, — выдыхает Чонгук, — простите, что так поздно… На той стороне тут же раздается копошение, как если бы человек судорожно поднимался с постели. — Вы не отвлекаете, не беспокойтесь. Что-то произошло? — Помните, вы сказали мне, что я могу позвонить вам, если мне когда-нибудь будет нужна помощь? Мужчина молчит с пару секунд, прежде чем сказать уже куда мягче: — Помню. — Ваше обещание все еще в силе? — Всегда, Чонгук, если вы того хотите. Омега выдыхает едва слышно и на секунду зажмуривается. Перед глазами встает папа — бесконечно любимый, то довольный, то кричащий, а затем замахивающийся. Перед глазами встают работники ресторанов, светские вечера и высшее общество вместе с моложавыми омегами, презрительно оглядывающими его с ног до головы, и приторно улыбающимися альфами, оценивающими Чонгука, словно товар. Перед его глазами встает тепло улыбающийся отец, его испещренные глубокими линиями руки, его молчание, когда он отпустил руку своего надрывно плачущего ребенка, бегущего за родителем вслед и не видящего, как в глазах взрослого мужчины застыли горькие слезы. Перед его глазами стоит статуя Христа-Искупителя и страна на другом краю Земли, о которой он не знает ровным счетом ничего. — Вы можете купить мне билет кое-куда? Деньги, разумеется, я отдам. Господин Пети осторожно уточняет: — Куда вы хотите? — В Рио-де-Жанейро. — В тайне? — Иначе и быть не может, — Чонгук оглядывается назад, взирая на бесконечное множество огней Сеула, открывающихся ему с высоты их пентхауса — такого же холодного и искусственного, как и вся его жизнь. — Но мне это очень нужно. Он уже знает, каким будет ответ, но все равно кусает губу, когда слышит: — Конечно, я понимаю. Сделаю прямо сейчас.

***

Порог международного аэропорта Галеан Чонгук переступает, будучи выжатым, словно сок из лимона. На голове предусмотрительно покоится соломенная шляпа, которую он прикупил незадолго до выезда, начитавшись о местном палящем солнце, а на лицо нанесен толстый слой крема, хорошо сочетающийся с его бледной кожей, которая, по словам Господина Пети, уже к вечеру приобретет красноватый оттенок вне зависимости от того, пробудет ли он на улице два часа или две минуты. Суточный перелет значительно повлиял на его прежде решительный настрой, а потому теперь Чонгук едва ли быстро пробирается сквозь толпы наперебой шумящих на незнакомом ему языке людей. В отличие от аэропорта в Инчхоне, где пышно встречали лишь знаменитостей, здесь почти на каждого широко улыбающегося приезжего кидались счастливые родственники и друзья, расцеловывающие его в щеки, дарящие по букету и забирающие все сумки, которыми прибывший был нагружен. Чонгук, непривыкший к подобному, широко распахнутыми глазами взирает на это торжество жизни, ощущая не должное раздражение, какое должно прийти к человеку, выросшему в культуре, где излишний шум и фамильярность считали грубой невоспитанностью, но странную радость, щемящую сердце. Эти люди действительно искренни в своих намерениях, и это так его греет, что покидает пределы аэропорта Чонгук уже с улыбкой, широта которой режет щеки, и на солнце взирает с вызовом, скидывая с головы шляпу, чтобы как следует насладиться его согревающими лучами, что теперь не жгут, но обволакивают. У обочин с обеих сторон стоит множество машин, часть которых принадлежит встречающим, а другая — таксистам. Чонгук с интересом осматривает это множество желтоватых машин, чем-то напоминающих американские модели, однако куда более миниатюрных и при этом уютных. Из их салонов то и дело высовываются коренастые мужчины, зазывающие к себе. Чонгук уже идет к одному из таких, намереваясь как можно скорее сбросить с плеч большой рюкзак и отдать в чужие руки крупный чемодан, как внезапно его останавливает хриплый низкий голос: — Эти сдерут с тебя вдвое больше, чем ты можешь себе позволить. Чонгук недоуменно оглядывается на машину, стоящую прямиком у пешеходного перехода. Не отличающаяся от всех остальных, она блестит в свете солнца, лучами падающего на передние окна, к одному из которых прислонился загорелый, нетипично высокий альфа, методично выкуривающий дешевую сигарету, от которой вверх увиваются едкие клубы дыма. Из-под солнцезащитных очков на Чонгука взирают лукавые глаза, а в распахнутой на четыре пуговицы темной рубашке проглядываются татуировки, увивающие всю грудь и оканчивающиеся витиеватыми линиями на кистях рук. Человек этот не походит ни на кого иного, кроме как преступника. Но Чонгук, сам не понимая, почему не испытывает страха, лишь спокойно уточняет: — А вы не возьмете ни единого лишнего реала? Мужчина улыбается широко, обнажив неровный ряд зубов, и склоняет голову, отчего прядь смоляных волос, выбившаяся из низкого хвоста, падает ему на лоб. — Только если чуть-чуть. Усмехнувшись, Чонгук сбрасывает с плеч рюкзак, вытягивая его вперед. — Тогда везите. Сделав последнюю неспешную затяжку, мужчина тушит упавший окурок носком сланца и любезно распахивает перед Чонгуком дверь на переднее сидение, сам же забирая из чужих рук и рюкзак, и чемодан. — Такой хрупкий омега, а тащишь непосильные тяжести. — Значит, не такой я уж и хрупкий, — он пожимает плечами, — в отличие от вас. Мужчина улыбается лишь ярче. — Языкаст. Это хорошо. Любого отпугнешь. Сев в низко просевшую под их весом машину, мужчина заводит мотор и оглядывается назад, резко давя ногу в педаль газа, как только поток машин чуть стихает. Чонгука едва не протаскивает вперед, отчего он спешно цепляется за ручку двери, чувствуя, как быстро колотиться сердце. — Вы всегда так быстро ездите? — В Рио-де-Жанейро либо так, либо застрянешь на одном месте, малыш, — он оглядывает омегу с ног до головы. — Это, впрочем, касается не только машин. Усмехнувшись, Чонгук устремляет взгляд в окно, прослеживая за сменяющимися горизонтами. — Что, даже имя свое не назовете? — А должен? Омега оборачивается к расслабленно рулящему одной рукой мужчине, что играючи набирает скорость, обгоняя всех, кто медленнее его на этой трассе. — Мне казалось, неприлично называть незнакомого человека малышом. Тот серьезно взирает на него в ответ из-под спущенных очков. — Антонио. И я не буду называть тебя так, если не нравится. — Чонгук, — он протягивает мужчине ладонь. — И меня все устраивает. Улыбнувшись, тот пожимает ладонь, а затем вновь устремляет все внимание на бесконечную линию дороги, ведущую в город. — И что же привело тебя сюда, Чонгук? — Жажда перемен, — отвечает он запоздало. — Наверное, именно она. — Ну, — усмехается Антонио, — в Рио они тебе обеспечены. — Думаете? — Уверен. Однажды приехав в этот город, ты точно уже никогда не станешь тем, кем был прежде. И Чонгук ему верит.

***

Путь из аэропорта непосредственно в город занимает около полутора часов из-за пробок. С Антонио за это время, проведенное вместе в столь узкой машине, Чонгук успевает разговориться на самые разные темы, начиная от его прошлой жизни, о которой омега говорит урывками, что не укрывается от внимания Антонио, но благоразумно им умалчивается, и заканчивая советами мужчины о том, как в Рио-де-Жанейро, — он подчеркивает, — выжить. — Вам, туристам, стоит быть предусмотрительными и внимательными ко всему, что видите. — Я не хочу быть туристом, — качает головой Чонгук. — Хочу быть путешественником. Отец всегда на этом настаивал. — Даже будь оно так, приезжим нужно соблюдать негласные правила, — настаивает Антонио. — Во-первых, ради всего святого, ни в коем случае не покупай эти желтые футболки с надписью «Бразилия», что продаются на каждом углу — только привлечешь к себе внимание охочих до кошельков иностранцев воришек. Не буду их оправдывать, но иногда вы сами прямо напрашиваетесь на то, чтобы какой-то бедняк забрал у вас чего лишнего. Ты в принципе постарайся одеваться скромнее, без лишней демонстрации размеров своего бюджета, — он оглядывает Чонгука с ног до головы. — Хотя не думаю, что это будет проблемой. Омега возмущенно открывает рот, раздумывая над тем, чтобы обидеться уже из-за второго такого намека за последние часы их знакомства, однако тут же закрывает его, признавая правоту мужчины. Он действительно оделся непривычно скромно для себя. Никаких раздражающих кожу украшений, простые потертые шорты, отданные ему женой господина Пети, что со слезами и наставлениями на французском провожала его в путь, и старая футболка — все так и кричало о том, что он не то сумасшедший, не то бедняк. — Еще что-нибудь? — Держи телефон и кошелек при себе — опять же по причине ограблений. Еще заранее заведи запасную пластиковую карту, на которую будешь переводить деньги каждый день, остальную сумму держа на основном счете. Так риск любого мошенничества уменьшается, — Чонгук предпочитает умолчать о том, что так уже и поступил. — Но, конечно, не везде она здесь принимается. Наличные у нас куда больше в ходу, особенно, если решишь заглянуть куда-то помимо дорогих и современных местечек. Но есть и места, где принимается и так, и так. Например, в ресторане моей семьи можно расплатиться и картой, и обычными купюрами, — он постукивает пальцами по рулю. — Что же еще… — Что насчет безопасных районов? — Везде, где шумно и много туристов, всегда есть риск попасться на чужую удочку. При этом там же и неопасно. Например, на Ипанеме, где ты живешь, много полиции, поэтому ты относительно защищен, пусть они уж точно не станут разбираться, если у тебя украдут личные вещи — у них таких заявлений сотнями, хоть подавай на завтрак, обед и ужин. Говорю по личному опыту — сам там работал. В целом, если хочешь избежать небезопасного для тебя, как для туриста и омеги, места, пользуйся исключительно местными такси, которые не используют международные карты — маршруты в них часто проходят через фавелы. Еще ни в коем случае не садись на непроверенные автобусы — многие из них в конечной точке выходят именно туда, и тогда ты попал. Лучше колеси по центру на трамвае — и быстро, и надежно, и удобно. — Ясно, — Чонгук потирает переносицу. — Понял. — Много информации, знаю, — усмехается Антонио. — Просто запомни одну вещь: если соскучишься по Родине и захочешь вкусно поесть, забегай в ресторан моей семьи — там кухня твоей страны становится продолжением бразильской. — Ваша семья любит корейскую кухню? — Не просто любят — они все питались ей большую часть жизни. — Они тоже корейцы? — Да. Моя дочка Изабела много лет состоит в отношениях с их средним сыном — так и породнились. — Вы с таким теплом о них говорили, что я бы даже не подумал, что они вам не совсем родственники. — Здесь все близки друг к другу вне зависимости от того, как вообще пришли к этой семье, — Антонио пожимает плечами. — Они хорошие люди, на самом деле. Всегда помогут тебе, да еще и вкусно накормят. Не думай, что я их рекламирую. Если кто тебе и нужен в незнакомой стране, так это те, кто могут понять, почему ты сюда приехал. Они подъезжают к белоснежному пятиэтажному дому на углу, и Чонгук, расстегнув ремень и приготовившись выходить, искренне его благодарит: — Спасибо. Мужчина смеется, вынырнув из машины, и легко вытаскивает чемодан на землю, рюкзак закидывая себе на плечо. — Пошли. Хоть до порога тебя доведу. Остановившись у самой двери, Антонио передает вещи Чонгуку и хлопает его по плечу с отеческой нежностью, вызывающей улыбку. — Я туда тоже иногда забегаю, малыш. Правда, приходи. Может, встретимся. — Я очень на это надеюсь. — Удачи тебе, — Антонио улыбается и отступает назад, спускаясь вниз. — Кто знает, вдруг эта страна станет для тебя чем-то важным. Многие, приехав, хотят остаться здесь навсегда. — Возможно, — улыбается Чонгук. — Но пока я здесь ненадолго. Альфа улыбается, неопределенно поводя головой, словно уверенный в чем-то. Поднявшись наверх, Чонгук закрывает за собой входную дверь. Впервые ему становится легко так, как не было уже многие годы.

***

Квартира, в аренде которой Чонгуку поспособствовал господин Пети, оказалась куда меньше привычных просторов пентхауса, однако куда уютнее всех мест, в которых он когда-либо бывал. Только успев скинуть с себя тяжелый рюкзак, с которым взбирался на самый верхний этаж, Чонгук тут же обмирает, встретившись взглядом с заливающими стены и пол нежно-золотистыми лучами солнца, что играются со шторой. Вокруг чисто, но по-домашнему хорошо — на кофейном столике, барной стойке и тумбах расположились вазы с цветами, вокруг тут и там встречаются местные журналы, но при этом нигде нет ни единой лишней детали. Глубоко выдохнув, Чонгук ощущает спокойствие, проникающее в легкие вместе со свежим воздухом, наполненным теплом и чем-то столь иным, исключительно бразильским, что трудно объяснить даже ему самому, находящемуся в стране не более пары часов. Разложив вещи, Чонгук позволяет себе присесть на постель, заботливыми руками разгладив складки на одеяле. Взглянув на красочные картины цветов и сочных фруктов, расположившихся на стене напротив, омега вздрагивает от звука поступившего на телефон уведомления и берет тот в руки, чтобы улыбнуться сообщению от Господина Пети, интересующегося тем, доехал ли он и как себя сейчас чувствует. Не став томить явно переживающего мужчину, Чонгук рассказывает о своих впечатлениях на пути до квартиры, а затем прикрепляет свою фотографию, сделанную на балконе — что-то вроде доказательства того, что с ним действительно все хорошо. Пожелав ему приятного отдыха, господин Пети принимается долго печатать, отчего Чонгук нахмуривается, но откладывает телефон, решая не тревожить себя, пока не поступит новое сообщение. Вместо этого, взявшись за пульт, он настраивает телевизор, принявшись бездумно пролистывать незнакомые каналы. То, что мужчина печатал так долго, на деле оказывается коротким сообщением, наверняка стертым несколько раз — об этом Чонгуку говорят нехарактерные для француза опечатки. В нем мужчина говорит о том, что родитель омеги в бешенстве и намеревается предпринять все возможные меры, чтобы Чонгук вернулся домой. Заверив господина Пети, что со всем разберется, омега нажимает на заблокированный контакт папы, набирает текст и долгое время держит палец у кнопки, не то не решаясь, не то раздумывая. В конце концов, отправив сообщение, где он разъясняет свое решение и долгое время копившуюся обиду и усталость, мешавшие ему не то, что жить — дышать, Чонгук заверяет, что с ним все будет в порядке и блокирует родителя снова. Для собственного спокойствия. А затем на его устах расцветает по-настоящему счастливая улыбка, полная ожиданий и надежд.

***

Первый день в Рио-де-Жанейро выдается до невозможного душным и солнечным, остающимся тающим на языке мороженым. Чонгук, ориентируясь лишь на карту в телефоне, забредает в самый дальний уголок побережья, неспешно прогуливаясь вдоль линии берега. Выложенная из камня дорожка уходит, кажется, в самую бесконечность, а неустанно сменяющиеся лица вызывают оглушительный контраст — до того по-разному, но при этом одинаково открыто и ярко все одеты. Временами Чонгук останавливается, чтобы внимательнее вглядеться в загорелых альф и омег, обнажившихся по пояс, чтобы с удобством играть с мячом необычным для омеги способом — абсолютно не используя руки. Уже позже Чонгук узнает, что этот вид спорта местные прозвали футволеем, ставшим визитной карточкой всех бразильских пляжей, где скучающая молодежь придумала сочетать футбол и волейбол, чтобы сделать игру на песке вблизи вечно шумящего океана куда интереснее, чем все привыкли. Он не один такой, наблюдающий за этим торжеством жизни, пронизанным оглушительным смехом, окриками на португальском языке и взмахами летящего мяча — многие местные, прежде шедшие по делам, тоже останавливаются неподалеку, выкрикивая одобряющие фразы. Некоторых детей, держащих по шарику в руках, даже приходится удерживать от того, чтобы они не сбежали на это поле в попытке присоединиться к играющим. Чонгук не верит своим глазам, беспрестанно оглядываясь по сторонам, чтобы как можно полнее запомнить представшую картину — жизнь, протекающую в веселье, спокойствии, обнажившем простоту и склонность дышать настоящим, и том неповторимом ритме самого города, который едва ли встретится в любой другой точке мира. Уж Чонгук, к вечеру окончательно сгоревший до красноты, несмотря на тонны использованного крема, в этом уверен. В последующие дни, несмотря на долгие блуждания по всему городу, изучение местности и посещение самых различных заведений, Чонгук никогда не забредает вглубь района, в котором он живет, — на Ипанему. Отчего-то именно этого берега океана он избегает как можно тщательнее, пусть и посещает куда более шумные туристические места, где на пляже от людей и вовсе не отбиться, напитки разбираются в считанные секунды, а сесть и вовсе негде. Причину своего нежелания Чонгук и сам не знает, однако позволяет себе эту сумасбродность, размениваясь на очередную копейку в трамвае, чтобы добраться до очередной удаленной точки города. На статую Христа-Искупителя он также смотрит лишь издалека. А от самой мысли о том, чтобы приблизиться к ней или вообще забраться на ту гору, в его горле образуется стискивающий до удушения ком. Чонгук думает, что он счастлив, пока гуляет в полном одиночестве, наслаждается солнечной погодой, фотографирует все вокруг и просто дышит свободно, однако вся его боль по-прежнему живет внутри, обнажаясь в этих скрытых страхах и сомнениях и особенно — в неуверенности в каждом шаге, способном продвинуть его вперед — к самому себе и правде. Осознание реальности настигает внезапно — под конец очередного вечера, когда солнце только скрылось за горизонтом, а Чонгук остановился подле мусорной урны, чтобы закончить очередную из выкуренных за сегодня сигарет, которые, несмотря на смену обстановки, стали кончаться куда быстрее. Во вкусе табака есть нота тропической неизвестности, однако омеге, устремившему взгляд на горизонт, стремительно теряющий розоватые краски, прежде нежным кружевом опадавшими на причудливые вершины гор, он внезапно едок. В его руке, засунутой в карман коротких шорт, крепко сжимается телефон, к которому он возвращался бесчисленное количество раз, прожигая взглядом абсолютную тишину и отсутствие оповещений — писать ему было некому. Он, конечно, знал — это все иллюзия, и, стоило разблокировать папу, на него тут же посыпались бы сотни обвинительных и угрожающих фраз. Можно было попросить поговорить с ним и господина Пети, что предусмотрительно оставил его в покое, учтя пожелание Чонгука остаться наедине с собой, новым городом и совершенно другой страной. Но это не то. Омега не учел того, что именно здесь, в этом далеком от родной страны месте, на него внезапно рухнет осознание того, насколько все это время он был одинок. У Чонгука есть все, что можно пожелать, — деньги, дающие ему возможность хоть прямо сейчас снять лучшую виллу и остаться в выигрыше, статус, освобождающий от многих обременительных повседневных аспектов жизни, и надежное будущее, в котором ему не придется думать о способе заработка, просто потому что он у него уже есть — целая сеть ресторанов, что востребована среди самых именитых людей Южной Кореи. У Чонгука есть все, но нет самого важного — кого-то искреннего и настоящего рядом, чтобы разделить этот достаток. Кого-то, с кем можно было просто насладиться жизнью, не задумываясь долго о горечи, что рядом с этим человеком быстро забудется. У Чонгука нет этого незнакомца, друга, родственной души. У него нет даже как таковой семьи. Точно не в том понимании, что привычно для тех, чьи родители действительно любили — друг друга и детей. Пальцы Чонгука подрагивают, и он со злостью вынимает сигарету из губ, выкидывая ту в мусорную урну. Подогнувшиеся ноги устремляются в глубину пляжа. Пробираясь сквозь толпы щеголяющих в открытых купальниках и шортах омег и альф, Чонгук останавливается прямиком у края берега и садится там, где волны не смогут до него достать. Колени, обтянутые джинсовыми шортами, скрывающими царапины от случайного падения прошлым днем, притягиваются к груди, а острые локти ставятся на них, поддерживая неожиданно отяжелевшую голову. Пальцы жгут подбородок, побелевший от оказываемого на него давления рук. Прикрыв глаза, Чонгук сонно взирает на синеватый горизонт, плавно перетекающий в уходящий океан, не имеющий конца. Вокруг пищат резвящиеся дети, смеются подвыпившие компании, и тихо переговариваются вышедшие перед сном на прогулку старики. Губы омеги дрогнут в улыбке, пусть он ни на кого и не смотрит — слишком тяжело осознавать собственную отчужденность. Может, именно это и чувствовал всю свою жизнь отец, бросившийся в распахнутые объятия всего мира, чтобы заполнить пустоту от того, что так и не смог обрести, несмотря на все попытки? Может, они действительно отражения друг друга во всем, и на самом деле Чонгук презирал его не за то, как он поступил, но потому что подсознательно знал, что в будущем сделал бы так же? Что если отца погубила не столько одолевшая его болезнь, сколько осознание, что ни один побег на другой конец мира не скроет от самого себя? Он не знает. Чонгук уже ничего не понимает. Но когда миниатюрная малышка с лохматыми хвостиками на голове протягивает ему надкусанный леденец, с очаровательно округлившими глазами рассматривая его лицо, Чонгук с улыбкой принимает угощение и треплет ее по волосам в ответ на детские лепетания на незнакомом ему языке, прежде чем мать спешно уводит малышку от омеги, неловко улыбнувшись напоследок. Прожевав хрустящую сладость, Чонгук оставляет карамельный вкус на внутренней стороне щеки и щурится из-за нахлынувшего ветра, вызвавшего новые порывы волн и радостные вскрики тех, кто в них окунулся. Чонгуку грустно, но именно в этом своем чувстве он находит то, что не сможет подарить ему ни один билет на самолет — утешение, которого ты достигаешь, только попытавшись себя принять.

***

Проснувшись с первыми лучами солнца, коснувшимися никогда не спящего Рио, Чонгук долгое время проводит в кровати, безразлично взирая в потолок с надеждой найти в себе силы на то, чтобы встать. После нахлынувшего на него осознания собственной неудачи он провел большую часть ночи в неясной вязкой полудреме, испившей из него все соки. Как назло, сообщения папы, которые омега невесть от чего решил прочитать, лишь усугубили его состояние. В них не было ничего нового — все те же упреки и настоятельные указания вернуться домой, смешанные с угрозами, будто Чонгук не понял, что в молчании, установившемся между ними после отправленного им сообщения, не скрывалось осознание родителем собственной вины. Вины, которую он, конечно, как обычно скрыл за слоями брони, пробиваться сквозь которую у Чонгука не осталось ни желания, ни сил. Наконец, сумев подняться с развороченной постели, на которой он метался вплоть до сокрытия полумесяца с горизонта, омега умывается ледяной водой, и проходит к шкафу, чтобы одеться. Завтрак, стоящий в холодильнике, он успешно игнорирует, сделав выбор в пользу бесцельного блуждания по городу. В Рио давно не спят, а может, и не спали вовсе. Впервые внимательно приглядевшись к соседнему бедному району, Чонгук вспоминает настоятельную просьбу отца быть не там, где все создано для комфорта и удовлетворения придирчивого глаза туриста, но в местах, где по-настоящему живут люди со своими проблемами и судьбами. Чонгук вбирает глазами раскиданные коробки, мелкий мусор, спящих на раскаленном асфальте бездомных и редких подростков, курящих самокрутки на углу двух близстоящих зданий, исписанных стершимся от времени граффити и крупными буквами, складывающимися в окончившийся восклицательными знаками призыв. Рио-де-Жанейро далеко не так идеален, как думается всем, кто мечтает сюда приехать, однако в нескончаемых улыбках прохожих, переживающих собственные трудности, Чонгук находит ту настоящую жизнь, за которую ему отчаянно хочется цепляться. Искренность, спрятанная в этом тепле, ему куда ближе, чем глянцевая жизнь любого члена высшего общества Сеула, от одного воспоминания о котором у омеги горчит на языке. В этой стране он чувствует себя счастливее, чем дома. Может, потому что не всегда то место, где мы жили всю свою жизнь, способно подарить нам истинное счастье? К моменту, когда Чонгук забредает ближе к пляжу Ипанемы, от которого прежде сбегал, на улице окончательно устанавливается еще приглушенный в оттенках, но уже пылкий и шумный день. Сопровождаемый симфонией из гудков машин, кричащей изо всех уголков музыкой и громкого смеха, идущий по узкой дорожке Чонгук останавливается, когда замечает на вывеске одного из множества пройденных им заведений буквы родного алфавита, складывающиеся в слоги и слова, зазывающие всех, кто хочет почувствовать себя дома на другом конце света. В мыслях его тут же всплывает образ Антонио, рассказывающего о ресторане своих родственников. Решительно вскинув взгляд, Чонгук взбирается по лестнице и толкает дверь, колокольчик над которой оповещает о его прибытии. Внутри, вопреки его ожиданиям, достаточно просторно, пусть снаружи кафе и выглядит крохотным. За круглыми дубовыми столиками уже сидят немногочисленные пары и компании, однако свободных мест достаточно, чтобы Чонгук, неуверенно оглядываясь по сторонам, занял одно из них, расположенное прямо у окна, открывающее вид на затерявшуюся в разнообразии улочку Рио. Ожидая, пока к нему подойдут, он с интересом скользит взглядом по убранству, с удивлением про себя отмечая сочетание традиционных корейских изображений с цветущей бразильской растительностью и украшениями, прежде чем натыкается на заинтересованный взгляд зрелого мужчины, стоящего на открытой кухне. Без всякого чепчика на голове, с одним лишь фартуком, повязанном на талии, он быстро и тонко нарезает кусочки овощей, словно нож давно стал продолжением его руки. Внимательный взгляд альфы вызывает у Чонгука странное тепло внутри, и он слабо поднимает уголки губ в ответ на чужую широкую, по-родительски нежную улыбку. Мужчина же, обернувшись, кричит что-то другим находящимся на кухне. Уже через минуту у столика Чонгука оказывается симпатичная молодая омега, с улыбкой протягивающая ему меню. Ее распущенные волосы, совсем нетипично для кореянок отливающие коричневатым, — наверняка выкрашенным, — оттенком, мимолетно щекочут ему руку, когда она с улыбкой склоняется, заговаривая на родном для обоих языке: — Доброе утро! Желаете чего-то особенного? — Просто кимчи, если можно, — просит Чонгук, даже не открывая меню. — Я увидел, что тут подаются корейские блюда, и… Он заминается, но девушка его быстро понимает. — И захотели попробовать, потому что соскучились. — Да, — Чонгук, неловко улыбнувшись, кивает. — Напиток на ваш выбор. — Услышала вас, сделаем, — она ловко чиркает ручкой в маленьком блокноте. — Хотите, чтобы мы добавили к кимчи что-то из бразильской кухни? — А это будет вкусно? — удивляется Чонгук. — Мне казалось, наши культуры в вопросе еды несочетаемы. — Это спорное утверждение, — сдержанно улыбается девушка. — Бразильцы, как и мы, обожают остроту, а сочетание их традиций с нашими порой может давать таящий во рту вкус. Я за свои слова ручаюсь. — Тогда давайте попробуем, — соглашается Чонгук и добавляет. — Не принимайте близко к сердцу мой скептицизм. Я сам с детства погружен в гастрономическую сферу, а потому привык доверять лишь тому, что знаю сам. — Вы не первый и не последний сомневающийся человек. Мне же даже в радость видеть, как меняется мнение наших клиентов после того, как они попробуют блюда, — она убирает блокнот. — Интерес гастрономической сферой это прекрасно. Вы сами интересовались едой? — Род деятельности членов семьи обязал. Мой отец — шеф-повар, а папа — владелец ресторана. То, что ресторан этот один из целой сети, он решает умолчать. — Это же замечательно! Тогда мы с вами точно понимаем друг друга — моя семья тоже держит этот ресторан. — Очень здорово, — кивает Чонгук и смотрит на ее бейдж, — Сохи. Улыбка девушки принимает игривое выражение. — А вы?.. — Чонгук. Чон Чонгук. — Ким, — она протягивает ему ладонь, и он с радостью жмет ее. — Приятно встретить земляка, пусть я, по сути, в Корее и не жила. — Вы родились в Бразилии? — В Тэгу, но вскоре после моего рождения родители решили переехать, так что я всегда ощущаю себя просто гостьей на Родине и иногда, конечно, завидую своим братьям — они хотя бы успели застать в Корее ранние годы своей жизни. Особенно старший — он даже в школу там пошел. — Вот как… — протягивает Чонгук. — Я уверен, у вас еще будет возможность пожить там, если захотите. — Мне и здесь нравится, — Сохи с улыбкой пожимает плечами. — В Бразилии есть нечто особенное, не находите? Как бы сильно я не любила Корею, она все же лишена той беззаботной легкости и тепла, что нужны многим. Не потому что плоха — просто потому что ритм жизни там абсолютно не для всех. — Вполне возможно. — Вы ведь понимаете, о чем я, верно? Она уточняет осторожно, но взгляд Чонгука непроизвольно становится острее, потому как это для него особенно больная тема. Осознав это, девушка спешно отступает на шаг и склоняется, принося свои извинения. — Я зашла слишком далеко. Простите, Чонгук. Мне не стоило… — Все в порядке, — успокаивает ее омега. — Ты ведь не знала. Не кланяйся и обращайся ко мне неформально — я не обижусь. Забудем об этом. — Конечно, — торопливо кивает Сохи. — Не буду больше докучать. Круто развернувшись, она спешно сбегает в зону персонала, а Чонгуку остается только тяжело выдохнуть, устремив взгляд в окно. Злость на самого себя за необдуманную реакцию, задевшую ни в чем не повинного человека, накатывает волной, и все дальнейшие минуты, проведенные в одиночестве, он смакует раздражение на языке, в конечном итоге просто смирившись. Этими бесконечными обвинениями он не сделает никому лучше. Однако что поделать, если все его предсказуемое поведение — результат многолетней привычки. Чонгук с самого детства привык верить, что любая неудача — следствие исключительно его ошибки, за которую он заслуживает наказания, а не просто неудачное стечение обстоятельств. Когда Сохи, оставляет еду перед Чонгуком, омега с удивлением вглядывается в рагу с тушеной черной фасолью, смешанное с привычной для него корейской капустой и зеленым луком, балансирующим жирность. Принюхавшись, он находит это сочетание удивительно аппетитным и вызывающим постыдное урчание в животе, из-за которого он с недовольством поджимает губы, а затем усмехается, едва Сохи заливается теплым смехом. — Выглядит… интересно. — Уверена, тебе понравится куда больше, чем ты думаешь, — она поправляет трубочку, опущенную в лимонад оттенка лайма, и отходит на пару шагов. — Не буду беспокоить. Зови, если что. — Спасибо, — благодарит ее Чонгук и переводит все внимание на еду. Поднеся ложку с зачерпнутой на нее фасолью и капустой ко рту, Чонгук осторожно дует на источающую пар еду и осторожно кладет их в рот, долго пробуя и даже хмурясь в попытке прочувствовать, его ли это сочетание или нет. Глаза его, однако, распахиваются в абсолютном восторге, накатившем вместе с нежным, лишенным перегруженности вкусом, когда он полностью проникается вкушаемым им блюдом. С наслаждением прожевав, он принимается есть с несвойственной себе торопливостью, словно кто-то прямо сейчас захочет отобрать у него это удивительное сочетание, полностью меняющее все его представление о еде. Заветы папы, строго контролирующего эксперименты в их ресторанах и само отношение сына к еде, тают, как лед на дне высокого бокала, из трубочки которого Чонгук пьет лимонад. Жизнь начинает играть новыми красками. Мимо проходят негромко переговаривающиеся бразильцы — загорелые, под стать друг другу высокие и поджарые. Слух невольно улавливает: — Тут так хорошо. Даже жаль, что из-за проблем с долгами у ресторана больше нет возможности предлагать прежний список блюд… — Да какие там блюда? Разве ты не видишь, как изменилась сама обстановка внутри? Хозяин рассказал, что даже сломавшиеся стулья больше нет возможности заменить — они себя еле прокармливают, пока пытаются расплатиться с этим всем… — Была бы возможность поддержать… Качая головами, они выходят на улицу. Провожая их задумчивым взглядом до тех пор, пока пара не исчезает из поля зрения, Чонгук переводит взор на пустую тарелку, а затем и вовсе на мужчину, стоящего у открытой для наблюдения кухни. Словно почувствовав его внимание на себе, альфа поднимает взгляд и вновь улыбается. Только теперь Чонгук видит в этом его выражении лица не столько жизнерадостность бразильца, въевшуюся в кожу с годами жизни здесь, но и выжженную солнцем усталость наравне с тревогой, тщательно скрываемой от посетителей и даже собственной семьи — так непринужденно он разговаривает с восторженно плещущей руками Сохи, трепля ее по волосам. Глава семьи, — этот статус Чонгуку очевиден, — не выглядит как тот, кто мог бы столь безответственно отнестись к себе и своим любимым, а потому он теряется в собственных вопросах, ответов которым не будет. Не в его праве их задавать. Колокольчик на двери вновь звенит, когда распахивается входная дверь, — только теперь мелодия столь пронзительна, что Чонгук невольно вскидывает взгляд, даже если прежде не обращал на такое внимание. — Я снова здесь! — бодро восклицает мужской голос. — Скучали? Омега рассматривает жилистое тело, скрытое яркой, типично гавайской рубашкой синейшего оттенка и шортами по колено. Остановившийся спиной к нему незнакомец машет головой, взвивая мокрые кудри, и раскачивается на носочках, словно будучи не в силах долго стоять без движения. Вышедшая из зоны для персонала Сохи только ворчит, приблизившись: — По тебе невозможно соскучиться — уж слишком ты шумный. — Ты очень добра, моя дорогая сестренка, — альфа оплетает ее талию руками и звонко целует в щеку. — Да ладно, неужели я настолько тебе противен? — интересуется он, взирая на ее скукожившееся лицо. — Не лезь ты ко мне с поцелуями сразу после ваших заплывов, и я была бы к тебе куда дружелюбнее, Мингю. — Серьезно? — тот отстраняется ее с такой обидой, отчетливо видной даже в очертаниях плеч, что Чонгук невольно сдерживает смешок, с интересом наблюдая за разворачивающейся картиной. — С Тэхеном ты так себя не ведешь! — Он не надоедает мне так же, как ты! — Дети, прекратите! — окликает их глава семьи, оторвавшись от тушения капусты. — Не позорьте нас перед гостями! Те под строгим взглядом тут же замолкают, пристыженные. — Где мой любимый старший брат? — уже тише, но не менее злобно интересуется Сохи. — Я — здесь, а где Тэхен — не знаю, — Мингю пожимает плечами. — Сказал, хочет еще кое-куда зайти, прежде чем вернуться домой. — Вам сразу в душ нужно после того, как наловились этих соленых волн на досках, а вы то пристаете к людям, то уходите еще куда. — И в кого ты такая вредина? — спрашивает Мингю и заходит за нее, позволив Чонгуку рассмотреть свое лицо — загорелое, приветливое и очень симпатичное. — Ну точно в папу. — Вам, альфам, лишь бы омег во всем обвинить! — бесится Сохи. Мингю же, наконец, заметив притаившегося за столиком Чонгука, округляет рот в удивлении, распахнув глаза так широко, словно в принципе впервые видит корейца и сам им не является. — А это?.. Как?.. — Это не как, а Чонгук, и если ты будешь смотреть на него секундой дольше, я выколю тебе глаза, — шипит Сохи и пихает его в грудь что есть силы, заставив оторвать взгляд от напрягшегося омеги. — Пошли уже! — Ты с ним говорила? Почему не могу я? Подожди, а если он уйдет?.. — Это не наше дело, боже ты мой!.. Их переругивающиеся голоса стихают, отдалившись. Придя в себя, Чонгук невозмутимо берет салфетку и утирает испачканные в остроте губы, оглядываясь в растерянной попытке понять, где здесь можно расплатиться. — Вы уже все? — доносится со стороны. Оглянувшись, Чонгук сталкивается взглядом с добродушно улыбающимся взрослым омегой. Весь его облик — одна сплошная нежность и вместе с тем виток красок, отразившихся в яркой цветочной юбке, волнами спускающейся к полу, увивающих руки плетеных браслетах и одиноком золотом кольце с маленьким вкраплением бриллианта, покоящемся на безымянном пальце руки. Удивительно красивые, чуть раскосые глаза оттенка томного меда едва прикрыты в ленивой естественности, а кудрявые волосы выглядят столь ухоженными, что невольно вызывают у Чонгука зависть. Несмотря на явную простоту внешнего облика, этот омега выглядит намного лучше других встречавшихся ему, а худоба его — явно не следствие усердных диет, но простого активного образа жизни, подтянувшего зрелое тело. Чонгук это знает, потому как видел, как усердно истощает себя каждый день его собственный родитель в погоне за модельными стандартами, которые его сыну были чужды. — Простите? — доносится до Чонгука вновь, и тогда он понимает, что все это время молчал, попросту глазев на мужчину. — Извините, — спешно говорит омега и сам улыбается этим тавтологиям. — Да, я хотел бы получить счет. Омега протягивает ему небольшой терминал, и Чонгук прикладывает к нему карту, легко расплачиваясь. — Все ли вам понравилось? — интересуется мужчина. Младший омега чувствует себя одновременно смущенным и вместе с тем благодарным за то, что тот продолжает разговор, несмотря на его странности. — У вас очень уютно и вкусно. Я доволен, — задумавшись, он искренне добавляет. — Наверное, сегодня мне было суждено оказаться здесь. — Понимаю. Когда-то я и сам мечтал о том, чтобы хотя бы в одном уголке этого большого солнечного города нашлось место, в котором пусть и принятый всеми, но все еще чужеземец обрел островок родного спокойствия. Они улыбаются, прекрасно друг друга понимая. — Вы можете заходить сюда в любое время — мы с радостью вас примем. — Спасибо, господин… — Сонхен. Просто Сонхен, — он кивает на мужчину, готовящего на кухне. — А это мой муж, Минхо. — Чонгук. Рад знакомству. — Взаимно. Приятно видеть, как земляк находит путь к Бразилии. — Это замечательная страна. Она многое помогла мне осознать. — Кто знает, может, у нее есть еще парочка заготовленных для тебя сюрпризов. Чонгук кивает, не соглашаясь, но и не отрицая. Настроение вновь стало прежним, пусть и наполненное ныне приятными впечатлениями. — Мне уже пора. Спасибо вам. Попрощавшись, он уже собирается было выйти за дверь, как Сонхен окликает его на пороге: — Чонгук, — обернувшись, омега вопросительно взирает на него. — Ты выглядишь потерянным. Если захочется выговориться, я буду здесь. Чонгук сильно удивляется такому предложению — слишком редко он его слышал, будучи тем, кому это не нужно — у него ведь уже есть все для счастья, и это ему должны завидовать, а не он — другим. Омеге не о чем грустить. По крайней мере, так говорило ему окружение, одноклассники статуса меньшего или даже его собственный родитель. Он третий раз в жизни взирает на человека, которому не все равно, и понимает, что это простой незнакомец — не его отец, давно умерший, а потому больше не пытающийся к его разуму воззвать, и даже не господин Пети, который был близким другом его родителя, видевшим, как он вырос. Сонхен, этот зрелый, очевидно уверенный в себе и счастливый омега видит его впервые, но уже готов предложить помощь. Ему не все равно, даже если Чонгук — случайный прохожий. И это вызывает ту боль в сердце, что стягивает, но вместе с тем отпускает все остальное. — Я запомню вашу доброту, — он склоняет голову в знак вежливости. — До свидания, Сонхен. Чонгук выходит из ресторана глубоко смятенным. Спустившись по лестнице, он стоит с минуту на месте, застряв между непониманием, куда ему теперь идти, и смешанными чувствами после встречи, оставившей сильный отпечаток на его сердце. Сегодняшняя картина счастливой семьи, вкусной еды и уютного места рушит все его прошлые представления о том, как должны быть выстроены отношения, как должна готовиться еда, и какая атмосфера располагает людей. Иерархия и запреты, традиции и нерушимость, строгость и официозность стираются в этом тепле, и Чонгук понимает, что в Бразилии его настигли те открытия, что он никогда не сможет стереть, вернувшись в прежнюю жизнь. Задумавшись, он приближается к светофору на углу и ступает на пешеходную полосу, убедившись в том, что переход разрешен, как его внезапно оглушают громкий вой гудка, визг шин и чей-то окрик, пришедший вместе с крепко схватившей Чонгука за край рубашки рукой, подтащившей к себе и спешно утянувшей подальше от проезжей части. Ощутив, как на мгновение остановилось сердце, Чонгук округляет рот в беспомощном порыве ухватить больше воздуха и замирает загнанной птицей в чужих объятиях, надежно удерживающих его у крепкой груди. — Вы в порядке? Медленно обернувшись, Чонгук молчаливо взирает на возвышающегося над ним молодого мужчину, обеспокоенно вглядывающегося в его глаза своими глубокими, бесконечно карими и лисьими. Выше его на голову, альфа почти скрывает Чонгука за своими широкими плечами, плавно переходящими в литые мышцы и загорелую кожу рук. Под черной безрукавкой очерчиваются линии пресса, вызвавшие у омеги жар, ударивший в щеки, а короткие шорты обнажают худощавые ноги. Прежде безразличный к чужим запахам, Чонгук едва не пошатывается от мощного феромона, накрывшего его, словно укрытие в непогоду. Сильный, чисто мужской и смешанный с чем-то отчетливо морским, а потому соленым, он обволакивает омегу, отчего тот непроизвольно отвечает своим — цветочным, сладким, вызвавшим нечто темное на дне теплых карих глаз. Воззрившись на слегка влажные смоляные кудри, редкими прядями ниспадающими на виски, Чонгук заправляет свои собственные за ухо и прочищает горло. — В полном. Спасибо, что помогли. Незнакомый альфа сдержанно улыбается. — Будьте осторожны в следующий раз. Такой хрупкости, как вы, легко пораниться. В голосе мужчины никакого флирта — лишь чистая констатация факта и восхищение, что он отнюдь не скрывает от омеги. Чонгук корит себя за слабость, но не может не покрыться румянцем. — Поверьте, я могу за себя постоять. Мужчина кивает, все так же не отрывая от него завороженного взгляда, вот только Чонгуку от этого далеко не дискомфортно, но абсолютно приятно до томления, расцветшего узлом в животе, что совсем необычно — обычно ему не нравится такое внимание к себе. — Простите за внезапность, но вы тоже кореец?.. — Да. Приехал сюда отдохнуть. А вы… — Чонгук заминается, неуверенный в своем странном желании продолжать разговор до тех пор, пока это возможно, — случаем не из семьи, что держит тут ресторан? — Именно из нее, — альфа широко улыбается и протягивает ему ладонь. — Меня зовут Тэхен. — Чонгук, — представляется омега, принимая рукопожатие. У альфы рука чуть влажная, крупная и бесконечно теплая. Большой палец его, словно ненароком огладивший костяшки, будоражит Чонгука до легких мурашек. Прикосновение, длящееся куда дольше, чем положено рамками приличия, словно завязывает невидимый узел — не то между ними, не то внутри самого омеги, с неловким кашлем отстранившегося в попытке избежать чрезмерной интимности. — Вы были в нашем ресторане? — Да. И мне очень понравилось, — выражение в его глазах приобретает игривость. — А вы с братом ходили на пляж? — Надо же, Мингю и до вас успел добраться, — притворно недовольно цокает Тэхен, вызывая у Чонгука смех. — Я просто слышал спор между ним и Сохи. Они были достаточно… — Громкими, — услужливо подсказывает альфа. — Я знаю. Представьте теперь, как нелегко мне быть старшим среди них. Чонгук смеется повторно, но уже громче, невесть отчего ощущая легкость. — Действительно. — Жаль, что сегодня нашему ресторану я предпочел серфинг, — задумчиво говорит Тэхен, вызывая у омеги недоумение. — Так бы именно я обслужил вас. — Не переживайте, компания вашей сестры тоже пришлась мне по душе, — заверяет Чонгук. — Но так я смог бы встретить вас там, а не здесь — посреди дороги и при странных обстоятельствах. Улыбка на губах Чонгука чуть увядает, когда он серьезно говорит: — Поверьте, наше нынешнее знакомство мне запомнилось куда больше, чем могло бы любое другое. Лицо Тэхена смягчается, и он уже порывается было что-то сказать, как внезапный звонок опережает его, вынуждая принять вызов. — Да? — альфа чуть нахмуривается. — Срочно? Прямо сейчас? На той стороне что-то неразборчиво, но очень торопливо и беспокойно отвечают. Беспомощно взглянув на омегу, мужчина сжимает телефон в руке, и Чонгук делает выбор за него. — Идите. Мне и самому уже пора. Не слушая, что говорит собеседник, Тэхен закрывает динамик и делает новый шаг к омеге, словно расстояние между ними и так уже почти не отсутствует. — Дадите свой номер?.. — Зачем? — Чонгук улыбается, прищуриваясь из-за лучей солнца, ударивших в лицо. — Вы хотели бы продолжить общение? — Никогда и ничего в этом мире я не хотел сильнее, — честно признается альфа, что сбивает прежде уверенного омегу с толку. Это знакомство — внезапность, а потому оно опасно. Чонгук не может позволить себе вот так легко окунуться в тот омут, что уже силится его утянуть. Он чувствует, что пропадает всего спустя пару минут общения с этим мужчиной, и это его пугает — прежде никто так сильно его не заинтересовывал. У Чонгука были другие альфы, но этот… Этот слишком другой, чтобы стать лишь одним из многих. — Если повезет, мы встретимся снова, — он кивает на прощание и отходит, не поддаваясь сожалению на чужом лице. — До свидания, Тэхен.

***

Разгар дня опаляет знойными лучами, забирающимися под липнущую к коже тонкую футболку. Поправив широкие полы шляпы, Чонгук заглядывает в одно из немногочисленных уличных зеркал, встреченных ему на выходе из дома, и улыбается открыто, забавляясь своему внешнему виду. Крепче затянув лямку прижимающейся к боку сумки, он ступает на одну из остановок, принимаясь ждать автобус. К счастью, общественный транспорт в Рио-де-Жанейро отлично налажен, а потому уже через пару минут он попадает под прохладные струи кондиционера — невиданная роскошь, которую обычно, несмотря на всю продвинутость именитого для туристов города, здесь совсем не встретишь. Прижав сумку ближе к груди, Чонгук с интересом оглядывает сидящих в салоне людей, каждый из которых занят своим делом — кто перебиранием мелочи, кто разговором с попутчиком, а кто и вовсе — простым созерцанием в окно. Мысль о том, куда он едет, будоражит заточенным в рамки сознанием, прежде воспрещавшим саму мысль о возможном выходе из зоны комфорта. Однако Чонгуку это нужно. Эта поездка в фавелы необходима, чтобы он действительно посмотрел иначе на все, что существует. На пути, что состоит из уходящих в горы дорог, стирающих привычный лощеный вид города в самый неприметный, захламленный и вместе с тем по-своему яркий пейзаж, Чонгук вспоминает о недавнем необычном знакомстве, что не только спасло его от больших неприятностей, но и нечто в нем взбудоражило. Образ правильных черт лица, пожалуй, самого впечатляющего по красоте мужчины, видимых Чонгуком в течение всей его жизни, вызывает у омеги смутную улыбку на устах. За прошедшие несколько дней он не раз задумывался о том, что мог бы остаться и не обрекать их на разлуку — просто позволить им быть ближе друг к другу. Однако он понимает, что все к лучшему. К тому же, если на то уж пошло, Чонгук и сам может выступить судьбой, просто ступив на порог заведения, что держит семья этого обворожительного альфы. Внутри его сумки время от времени шуршат припасенные для прогулки по пляжу вещи — два полотенца, если все же решит искупаться после того, как вдоволь насладится нахождением на береге, бутылка воды и крем, что защитит от того, чтобы травмировать и без того чувствительную загоревшую кожу. Выйдя на конечной станции автобуса вместе со всей оставшейся частью людей, которые составляли большую часть пассажиров, Чонгук оглядывается по сторонам, всматриваясь в местами обугленные стены, с которых уже успела посыпаться краска, вызывающе большие граффити, многочисленные домики, устремляющиеся ввысь, и думает о том, что сегодня по смелости он себя превосходит. Похлопав по сумке, омега бредет вверх по узкой дорожке, лишенной намека на частое присутствие машин. Вход в один из самых безопасных районов фавел кажется ему до ужаса мрачным, однако он не поддается собственным предрассудкам, вызывающим у него отторжение, и заставляет любопытство переселить, внутрь ступив. Множество разноцветных домиков сплетаются в сложно плетеную сеть, походящую на закрученные в вихрь провода, что свисают прямиком у нешироких окон. Местные же мальчишки, хмуро поглядывающие в его сторону, вызывают у Чонгука слабую улыбку. Мячик в руках одного из них выглядит совсем потрепанным, затертым и потерявшим свой прежний ярко-оранжевый облик, а потому демонстрирует, насколько он живой. Насколько все, — абсолютно все, — тут живое. Омеги, переговаривающиеся друг с другом, пока стирают вещи в тазах прямо на улице, молодые альфы, убивающие время за игрой в баскетбол на одной из самодельных площадок, открывающих вид прямиком на главные красоты Рио, простирающегося перед ними, и даже старики, щелкающие семечки за партией в карты и громким обсуждением последних новостей — все здесь дышит, и люди не настолько страшные, как кажется. То, что Чонгуку ежедневно преподносили как самую страшную участь, что лишает любого, кого она постигла, не только будущего, но и шанса на спокойное настоящее, оказалось обыденностью, в которой люди продолжают быть, даже если весь остальной мир воспринимает их дом за страшнейшее место на свете. Чонгук не глуп. Он знает, что опасность здесь есть, и она куда большая, чем заметно, однако это и не то, что он ожидал увидеть. Совсем не то, если быть откровенным. Эта неприглядная часть Рио, безусловно, наиболее обнаженная в своей правдивости реальности, а потому уродлива, но вместе с тем именно она становится тем, что по-настоящему открывает ему глаза на эту абсолютно неидеальную, но отчего-то ставшую очень ему дорогой страну. Уезжая, Чонгук размышляет о записи отца, вычитанной им прошлой ночью. Мысленно он требует у отца похвалы — Чонгук ведь действительно исполнил его наставление. Он приехал в место, которого избегает каждый обыденный турист, и впервые понял, что такое настоящее путешествие. Не то, когда ты идешь по проложенному маршруту, но когда находишь свой собственный, принимая все, что тебе дают увидеть, без предрассудков, страхов и лишенных смысла сожалений.

***

Поправив последнюю волнующую его неровность на расстеленном поверх мелкого песка полотенце, Чонгук садится на него прямо так, не стесняясь собственной совсем неприглядной позы, а затем снимает шляпу, чтобы поправить разметавшиеся вспотевшие волосы. Все его тело, начиная от лица и заканчивая ступнями, заливает пот от чрезмерно высокой температуры — сегодня в Рио жарко настолько, что впору попросту не вылезать из океана в попытках найти хотя бы видимость прохлады. Впрочем, именно так и делает большинство присутствующих здесь, на пляже Ипанемы, границы которого Чонгук прежде не смел переступать, но который, он уверен, еще никогда не был настолько забит людьми, что практически сидят друг на друге, размахивая перед собой всем, чем придется, и спешно раздеваясь, чтобы скорее отправиться навстречу к уже купающимся. Кончики пальцев обжигает желание пуститься вместе с ними, однако он предпочитает дать себе время на наблюдение. В любой другой день омега залез бы в океан без лишних тревог, однако теперь, окруженный таким количеством людей, он не рискует ни попробовать затеряться среди них, ни оставить свои вещи без присмотра — все-таки кошелек и телефон ему все еще нужны, даже если они запасные. — Вот дает! — восклицает один из сидящих неподалеку альф. — Это же надо было суметь забраться на волну в последний момент! — Ты о ком? — лепечет одна из его маленьких дочерей, торопливо вытягивая тонкую шейку вперед, чтобы рассмотреть, что происходит впереди взрослых. — Правее, солнышко. Видишь парня в черных шортах? Кудрявый такой. — И красивый… — выдыхает другая его дочь, вызывая у мужчины смешок. — За таких и выходят замуж в сказках, да? — Рано вам еще на альф заглядываться. Вырастите, тогда и будете думать о женихах. Сейчас вы еще слишком маленькие. — Отец! — возмущаются девочки. Чонгук же незаметно качает головой, посмеиваясь с их разговора, и сам заинтересованно переводит взгляд в сторону, о которой говорил отец двух девочек, ища среди серфингистов того, о ком говорил альфа. И находит, мгновенно узнавая в том мужчину, от которого бежал. На таком расстоянии, казалось бы, едва ли можно узнать кого-то, особенно, если вы были знакомы всего несколько минут, однако Чонгук безошибочно определяет в хорошо рассмотренных им взвившихся кудрях, смоченных соленой водой, широкой лоснящейся спине и мимолетных чертах профиля лица того самого человека, спасшего его. А еще того, кто заменил ему все прошлые мысли, заменив лишь своей улыбкой и мимолетными комплиментами. Обернувшись к другу, Ким Тэхен, тот самый кореец, чья семья по странной случайности оказалась на другом конце света, предпочтя стабильности на Родине небольшой ресторанчик в сердце Бразилии, растягивает губы в широкой улыбке, окрасившейся неслышным отсюда, но очевидно громким смехом, и полностью ложится на длинную доску, выжидая очередную волну, что частыми наплывами идет на берег. Не в силах оторвать от него взгляд, Чонгук скатывается на самый край полотенца и напряженно наблюдает уже не за рельефом гор и даже не за статуей Христа-Искупителя, но исключительно за заинтересовавшим его мужчиной, что под взбудораженные крики поддерживающих его серфингистов и зевак принимается активно грести навстречу волне, которую он поймает первой. Та резкая, с изгибами острыми, из ярко-голубого оттенка плавно перетекающая в абсолютную белизну, а Тэхен приручает ее с легкостью, едва в момент, когда волна подхватывает доску, упирается в нее ладонями и резким движением ставит ноги, принимая устойчивую стойку. Балансируя, он под одобрительный свист выписывает прямо на волне, поднявшей его вверх, плавную восьмерку. Чонгук прослеживает за этим действием завороженно, ощутив, как сердце рухнуло куда-то вниз и вместе с тем забилось с новой силой. Страх этой неизвестности и опасности, представшим перед альфой, сменяется знакомым ему азартом, что омега едва ли часто испытывал в своей жизни. Все последующие минуты он проводит в стремительно расцветающих мечтах, благоухающих привкусом соли, неустойчивости под ногами и сокрушительной стихией, непокоренной, но склоняющей голову перед теми, кто жаждет разделить с ней эту нечеловеческую власть. От восхищения, затопившего тело, его отвлекает продавец мороженого, предлагающего освежиться в эту жаркую погоду. Не отказавшись от угощения, Чонгук расплачивается наличными и откусывает немного от ледяной сладости, отдающей привкусом арбуза. Взгляд его лениво скользит по берегу, прежде чем вновь устремиться в хорошо знакомую сторону. Ровно в тот же миг он сталкивается с чужими пронзительными и наполненными счастливым узнаванием глазами. Не скрывая своей улыбки, встряхнувший мокрыми кудрями Тэхен направляется прямо к нему, поправив полотенце на плече и крепче взявшись за доску, что блестит в лучах солнца, подчеркивающих ее оттенок лагуны, смешанный с бежево-желтыми линиями посередине. Чонгук не демонстрирует ответную радость, пусть она все же и охватила его, однако чуть ерзает, подаваясь ближе, словно пытается и сам пойти навстречу. — Кажется, это все-таки судьба, — говорит альфа вместо приветствия, укладывая доску рядом с полотенцем Чонгука. — Я присяду? — Стоит ли? Может, это просто стечение обстоятельств? — Ты же сам сказал — мы встретимся, если повезет. А удача, — он кивает в сторону океана, — всегда на моей стороне. — Хвастлив, — улыбается Чонгук. — Не люблю таких мужчин. — Я самый скромный человек в мире, — парирует Тэхен. — Стал таким всего за одно мгновение. Услышав это, омега пронзительно смеется. Его зажмурившиеся на секунду глаза сталкиваются с откровенно ласкающим взглядом. — Мне понравился твой прием, — признается Чонгук. — Тот, когда ты выписал нечто вроде восьмерки. — А, это… — альфа почесывает шею. — Небольшой трюк, не более. — Да? — удивляется Чонгук. — Странно. Мужчины сзади сказали, что это один из наиболее сложных приемов. Умеешь больше? — Могу лучше, — поправляет Тэхен. — Хвастлив, говорю же. — Только когда отчаянно пытаюсь впечатлить. Чонгук опирается на отставленную правую руку и обнажает уязвимый изгиб шеи, что привлекает внимание альфы, воззрившегося на нее с жадностью. — И скольких ты пытался впечатлить? — интересуется он невзначай. — Одного и, надеюсь, единственного. Слова его выходят куда более весомыми в своем звучании, что оба понимают сразу. И пока Чонгук подбирается, стеснительно отведя взгляд, Тэхен продолжает пытливо на него взирать. — Ты слишком пристально смотришь, — выпаливает омега. — Пытаюсь запомнить каждую деталь на случай, если ты решишь сбежать. — С чего ты взял, что я это сделаю? — Потому что мне кажется, что еще секунда, и своей чрезмерной настойчивостью я отпугну тебя, — с губ альфы слетает смешок. — Мингю часто говорит, что я совершенно без тормозов. Кажется, сейчас это мне во зло. Поджав губы, Чонгук поднимает голову, взирая на него в ответ серьезно. — Я не сбегу. Именно потому, что она мне нравится. В воздухе повисает нечто недоговоренное, чему оба знают название. — Я видел, как ты смотрел на мою доску, — переводит тему Тэхен. — Хочешь попробовать покататься? — Может, в другой раз. — Да ладно, тебе понравится, — альфа подается ближе, волнуя Чонгука. — Не бойся не удержаться: я никогда не дам тебе упасть. Мы будем очень осторожными, ладно? — Настойчивость, Тэхен, — вздергивает бровь Чонгук, и выражение на лице альфы тут же меняется, когда он спешно отстраняется. — Прости, — выдыхает он и выглядит столь раскаявшимся, что омега невольно чувствует укол вины. — Я пошутил. Лучше не воспринимай все, что я говорю, всерьез. — Но ты выглядел серьезным. — И именно с таким лицом я шучу. Привыкай, если хочешь запомнить каждую во мне деталь, — Чонгук пожимает плечами. — Либо можешь сбежать. На губах Тэхена расцветает улыбка. — Никогда. И Чонгук улыбается ему в ответ. — На самом деле, я пока просто не готов, — признается он, устремив взгляд на волны, накатывающие на берег. — Не сегодня — это знаю точно. — Но есть такой вариант в будущем? Ты согласишься, чтобы я учил тебя? — Возможно, — неопределенно отвечает Чонгук. — Я сразу же скажу тебе, когда этот момент наступит. — И как, если мы с тобой не обменялись номерами? — притворно вскидывает брови Тэхен, вызывая у омеги усмешку. — Не получилось привязать серфинг к причине совместного времяпровождения, так решил зайти по-другому? Умно. — Ты слишком легко меня раскусываешь, — качает головой Тэхен. — Тяжело, когда ты глупее своего собеседника. — У тебя невероятные скачки самооценки, — усмехается Чонгук и поднимается с полотенца, протягивая ему ладонь. — Номер не дам, — видя вскинутый на него отчаянный взор, напоминающий щенячий, омега с трудом удерживает серьезное выражение лица, — пока не отведешь нас туда, где мне точно понравится. Глаза Тэхена тут же загораются, и он быстро поднимается, обхватив своей большой ладонью чужую — меньшую и более нежную. — Конечно! Я знаю отличное место неподалеку! Чонгук с улыбкой наблюдает за тем, как спешно альфа собирает его вещи в сумку, а затем перекидывает ее к себе на плечо, беря свою доску и полностью игнорируя взгляды других мужчин, направленных на него.

***

К моменту, как они оставляют доску альфы в специальном клубе и добираются до места, о котором говорил Тэхен, на улице начинает едва заметно темнеть — небо уже готовится окраситься так ярко, как только может, чтобы затмить все существующее. Переступив порог небольшого открытого бара со столиками, выходящими прямиком на укромный уголок пляжа, скрытый за густой растительностью и свисающими вниз пальмами, Чонгук с интересом оглядывается по сторонам, подмечая счастливых людей, танцующих в центре под льющуюся из динамиков энергичную музыку. Подметив нежные тропические бутоны, развешанные тут и там, небольшие вывески и рукописное меню, оставленное на одном из столов, Чонгук невольно кивает самому себе, что тут же вызывает довольную улыбку у выжидавшего его вердикта Тэхена. — Нравится? — Очень. У тебя определенно есть вкус. — Даже не буду спорить, — соглашается альфа, не отрывая от него взгляда. Проигнорировав это, Чонгук направляется к бару под чужую усмешку. — Не хочешь присесть за столик? — говорит ему Тэхен, когда омега усаживается за один из высоких стульев. — Скоро тут будет не протолкнуться. Сдержав дрожь, окатившую плечи от близости, ударившей терпким феромоном в жадно затрепетавшие крылья носа, Чонгук качает головой. — Хочу здесь. — Твое желание — закон, — легко соглашается альфа и резво усаживается следом, вынуждая Чонгука позавидовать его росту. — Как обычно, пожалуйста. Только для двоих. Улыбнувшись, бармен кидает на него мимолетный оценивающий взгляд, который Чонгук спокойно выдерживает, не спеша проявлять враждебность — очевидно, что мужчине просто интересно. Оставив их, чтобы сделать коктейли и принять заказ у подошедших следом посетителей, бармен скрывается из виду. Тэхен же, полностью развернувшись к Чонгуку, склоняет голову на бок, опираясь на уткнувшийся в щеку кулак. В его темных глазах — блики звезд, и омега не может не поразиться тому, как дьявольски красив этот мужчина, очевидно, знающий, как себя преподнести. — Расскажи мне больше о себе. — А что бы ты хотел знать? — интересуется Чонгук, закинув ногу на ногу. — Для начала — как ты вообще здесь оказался. Немногие корейцы решают выбрать точкой своего назначения Бразилию. А ты здесь. — А я здесь, — повторяет Чонгук. — И на самом деле все достаточно… просто и сложно одновременно. Во-первых, я просто устал от Сеула и прежней жизни, в которой от меня постоянно что-то требовали. Я знал, что мне не позволят спокойно отдохнуть, даже если я улечу в любую из стран Европы, а потому решил выбрать наиболее неожиданное, но примечательное место, которое не походит ни на одно из тех, что я посещал прежде. — И твои ожидания оправдались? — Даже очень. Здесь специфичная культура, люди, музыка, погода и даже… — он кидает на него многозначительный взгляд, — альфы. Но мне нравится. Тэхен с виду непринужденно мычит. — Рад это слышать, — мужчина с улыбкой принимает подоспевшие коктейли, благодаря бармена, и ставит один перед Чонгуком — ярко-розовый, с листьями и мелкими ягодками поверх. — А что насчет второй причины? — Смерть отца. Чонгук говорит это так просто, что невольно удивляется самому себе — прежде одно упоминание ухода родителя вслух вызвало бы у него всплеск эмоций, окончившийся либо гневом, либо слезами, но теперь его тоска покрылась заживающей корой. Ему все еще больно, но уже не настолько, чтобы теряться, переставать дышать и застывать. Он учится жить дальше, и осознание этого, — осознание того, что он делает в точности так, как хотел бы отец, — его радует. — Прими мои соболезнования, — с искренним сожалением произносит Тэхен. — Мы можем не говорить об этом, если ты не хочешь. — В ином случае я не стал бы заводить эту тему, — отпив немного из трубочки, Чонгук смакует сладость, осевшую во рту, и чуть отодвигает бокал, ставя локоть поверх стойки. — На самом деле, я бы и не подумал бросить все и отправиться сюда вопреки мнению моего папы, если бы не его дневники. Отец был шеф-поваром и много путешествовал по миру, поэтому в них осталось множество его фотографий и заметок о разных странах. Одной из особенно ему полюбившихся стала Бразилия. И то, как он ее описывал… — Чонгук отводит взгляд. — Во время того его путешествия я был особенно сильно на него обижен, но читая все, что он для меня написал, уже после, в момент того горя, я понял, что он чувствовал, и почему всю жизнь бежал куда-то. Я понял и то, что я во многом на него похож и что… — Чонгук смотрит на горизонт, — возможно, для того, чтобы стать ближе к человеку, с которым всю свою жизнь я провел в болезненных отношениях, мне стоило сделать то же, что и он — бросить все и исчезнуть там, где все абсолютно другое, а потому изменит и меня. — Время лечит, — кивает Тэхен. — Но еще исцеляет другое место. Ты абсолютно прав в этом. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, но я рад, что ты смог найти путь сюда. Это было не зря. Кто знает, может, так пожелал твой отец. — Ты в это веришь? — Всем своим сердцем, — Тэхен поднимает свой бокал. — Выпьем за него? — За то, чтобы он упокоился с миром. Громко чокнувшись, они пьют — много, до сладкого обилия и липкости на губах, но Чонгук вдруг чувствует себя невероятно счастливым — наверное, потому что успел захмелеть с непривычки после долгого отсутствия алкоголя в его жизни. А может, потому что рядом с ним Тэхен, что принимается смешить его рассказами о своей жизни, детстве и семье, попутно заказывая больше коктейлей. — Помню, когда папа узнал, что я впервые встал на волну, я страшно боялся выходить из своей комнаты, переживая, что он накричит на меня. А когда он постучался ко мне… — Тэхен усмехается. — Ты не поверишь. Он просто сказал мне учиться быстрее, чтобы я мог поставить на доску и его. Какой родитель вообще скажет такое своему ребенку? Чонгук заливается смехом, смущенно прикрыв обнажившийся в улыбке рот. — Сонхен невероятный человек. — Самый необычный из всех, кого я встречал. Отец, правда, любит говорить, что он просто сумасшедший, — Тэхен пожимает плечами. — Папа за это его пинает. — Пинает? — нахмуривается Чонгук. Раскрасневшийся Тэхен кивает: — Прямо в зад. Глядя на его невозмутимое выражение лица, Чонгук разражается повторным, еще более громким смехом и качает головой. — Кажется, ты слишком разоткровенничался. — Возможно, — соглашается Тэхен, медленно моргнув. — Надеюсь, ты никогда об этом не расскажешь моим родителям. От меня откажутся в тот же миг. Ты хоть знаешь, как трудно самостоятельно себя обеспечивать в наше-то время? Его серьезность доводит Чонгука до боли в животе. — Серьезно, ты очень пьян. Мне казалось, это я сейчас опозорюсь из-за своей неустойчивости к алкоголю, но ты меня превзошел, — спрыгнув с барного стула, чуть пошатывающийся Чонгук хватает Тэхена за руку. — Я больше так не буду, — заплетающимся языком говорит альфа. — Правда. — Да ладно. Я же ничего против не имею. — Но ты это подметил, — хмурится Тэхен. — Значит, где-то в глубине души тебя это беспокоит. Я не хочу, чтобы это помешало нам в будущем. — О? — оборачивается к нему Чонгук. — У нас уже есть будущее? — Это странно, да? — альфа опускает взгляд на их сцепленные ладони. — Мы знакомы всего ничего, но я уже хочу, чтобы у нас что-то получилось. Чонгук замолкает, останавливаясь в самом центре бара. Полностью развернувшись к альфе, он кладет ладони поверх его плеч и говорит уже тише: — Это нормально. Мне тоже хотелось бы, чтобы это не кончалось. Вскинув на него горящий надеждой взгляд, Тэхен улыбается, и Чонгук с очарованием подмечает квадратную форму, что приобрели его изогнувшиеся вниз края губ. Дождавшись первых секунд звучания новой мелодии, Тэхен помещает свои большие ладони на талии омеги, вовсе не сжимая, но касаясь с абсолютной бережностью, словно Чонгук — продолжение фарфора, а не обычный человек, как и он. Плавно задвигавшись, они позволяют телу принимать причудливые изгибы, то разъединяясь, уходя в противоположные стороны, то останавливаясь друг напротив друга — так близко, что дыхание сплетается с чужим. Двигаясь резче, Тэхен временами издает забавные звуки, вызывающие у Чонгука смех, что перерастает в шаги навстречу и соприкосновение соединяющихся ладоней. Обхватив одной рукой его спину, альфа зарывается носом в укромное местечко под ухом, перетекающее в линию роста волос, и вдыхает феромон Чонгука, что вызывает у омеги толпу мурашек, прокатившихся по замедлившемуся в своих движениях телу. Пусть он и знает, что Тэхен пьян и делает это неосознанно, ему все равно приходится сглотнуть вязкую слюну во рту и не дать пальцам, переплетшимися с чужими, задрожать. Даже если прикосновение слишком личное. Даже если ему до безумия нравится. Даже если он понимает, что не против, чтобы Тэхен касался его так не просто сегодня — по-глупому всегда. Уйдя в сторону, Чонгук совершает поворот вокруг себя, надежно удерживаемый поддавшимся ему альфой, с улыбкой притянувшего его в свои объятия, и кладет тыльную сторону ладони поверх его щеки, костяшками ощущая мимолетный отголосок щетины. Замерев, Тэхен глубоко заглядывает ему в глаза, и Чонгук, найдя в себе смелость, смотрит в ответ, все же не удерживаясь от того, чтобы дернуться, когда взгляд альфы опускается ниже — на его губы, чуть обветренные и покусанные. Он выглядит слишком томящимся до того, чтобы добраться до них, чтобы Чонгук не почувствовал себя уязвимо. Уязвимо желанно. Почти обожаемо. Прокашлявшись, он спешно отстраняется, не желая, но отмечая про себя, с какой легкостью отпускает его Тэхен, едва Чонгук высказывает это намерение. Словно воля альфы не стоит ничего в сравнении с его собственной. — Думаю, на сегодня хватит, — говорит омега, силясь не хрипеть. — Наверняка, — соглашается Тэхен, свою хрипотцу даже не скрывая. — Я провожу тебя. — Мне совсем недалеко идти. — Но я не хочу думать о том, что тебе может угрожать опасность где-то там, а я не рядом, — взгляд его смягчается. — Пожалуйста, Чонгук. И со вздохом омега принимает решение: — Ладно. Если ты того желаешь. Словно его воля тоже может уступить чужой.

***

У береговой зоны Рио-де-Жанейро в ночное время прохладно и ветрено, однако отнюдь не менее оживленно. Множество людей все еще прогуливается по выложенным дорожкам, а некоторые даже решаются поплавать в океане, резвясь со смехом, доносящимся даже до выхода из бара, укрытого сенью пальм. Остановившись подле ступеней, засунувший руки в карманах шорт Тэхен оглядывается на осторожно спускающегося Чонгука, и подает омеге руку. Не доверяя собственному телу, тот принимает ее и расцепляет их ладони, лишь когда они переходят дорогу. Идти в тишине кажется непривычным, однако отнюдь не дискомфортным. С этим человеком Чонгук понимает, что ему приятно и смеяться до боли, и делить одно молчание на двоих — такой уж альфа человек. Еще более ему льстит, как внимательно следит мужчина за каждым его движением, в любой момент готовый перехватить его или оградить от случайного прохожего, если то потребуется от него. Мысль о том, что с самого начала Тэхен поменялся с ним местами, чтобы идти по ближайшей от дороги стороне, вызывает у него тщательно сокрытую улыбку. Чонгук и сам не понимает, в какой момент они добираются до его дома — все происходит так быстро, что он успевает только поднять голову, и видит знакомое окно. Остановившись прямиком у лестницы, ведущей к двери, омега оглядывается на Тэхена, что становится рядом, бросив мимолетный недовольный взгляд на вход. — Так быстро, — качает он головой с усмешкой, даже не пытаясь отрицать свою реакцию. — Ты живешь совсем близко. — Ваш ресторан тоже не так уж и далеко, — кивает Чонгук в сторону и заминается. — А твой дом?.. — В двух минутах оттуда, — Тэхен улыбается. — Мы живем на одной улице. Чонгук неловко улыбается в ответ, взгляд опустив вниз, на собственные сандалии, чей носок тревожит камешки под ногами, отправляя их прямо на проезжую часть. — Спасибо тебе за этот вечер. Он был потрясающим. — Я рад, что смог оправдать твои ожидания. А во взгляде его — нетерпеливое предвкушение, вызывающее усмешку. — Так уж и быть, открывай контакты. С заблестевшими от счастья глазами Тэхен вытаскивает телефон из кармана. Озаривший его в темноте ярко-белый экран подчеркивает глубокие черты лица, на которые Чонгук засматривается все время, пока альфа спешно заносит данные, словно еще секунда и стоящий напротив человек передумает, отобрав желанную возможность. — Я же могу рассчитывать на то, что ты дашь мне возможность увидеть тебя вновь? — спрашивает Тэхен, подняв на него взгляд. — Я знаю еще много хороших мест, которых не посетит ни один обычный турист. — За хорошие места, пожалуй, можно и дать тебе шанс, — задумчиво тянет Чонгук и тут же улыбается мягче. — Я не даю свой номер тем, кто меня не интересует, Тэхен. А если ты входишь в число людей, с которыми мне хотелось бы встретиться повторно, меня уж точно не волнует, приготовишь ли ты для меня нечто особенное в следующий раз. — Но тебе было бы приятно, подумай я над этим, — настаивает Тэхен. — Мне приятны старания и намерения, — Чонгук позволяет себе положить ладонь поверх чужого плеча. — Не думай об этом, ладно? Лучше доберись домой в безопасности. — Переживаешь? — усмехается Тэхен. — Только ради этого номер твой и взял. Рассмеявшись, альфа награждает его теплым, по-настоящему согревающим взглядом, от которого Чонгук внутренне млеет, не в силах не поддаться этому вниманию. Лицо его чуть дрогнет, когда Тэхен подается ближе, ступив вперед, чтобы обнять его. Ощутив кольцо рук, бережно оплетшихся вокруг талии, омега с тихим выдохом льнет ближе к чужой шее и прикрывает глаза, успокаиваясь в тени надежного, вошедшего в свою полную силу аромата. Так пахнет спокойствие и защита. Так пахнет мужчина, пробуждающий в Чонгуке желание быть к нему ближе. — Спасибо, — тихо говорит Тэхен. — За что? — За то, что позволил нам встретиться вновь. — Разве это не судьба? — Я верю, что она только в наших руках.

***

Утреннее солнце настойчивыми лучами проникает под прикрытые веки, вызвав глухой стон, сорвавшийся с уст. Перевернувшись на бок, Чонгук проводит еще несколько минут в неясной полудреме, прежде чем с тихим зевком тянется к тумбе, чтобы взять телефон и посмотреть на время. И куда больше увлечься первым в списке оповещением. Зарывшись лицом в подушку, Чонгук с улыбкой читает присланные Тэхеном два часа назад сообщения, в которых тот интересуется его самочувствием, желает удачного дня и жалуется на поставленную отцом смену в ресторане, которой без разницы, страдает он от похмелья или нет. Еще раз заверив в том, что больше не будет так пить, Тэхен заканчивает диалог, попросив ответить ему, как только омега посчитает должным, а Чонгук не может не заерзать от странного, неприсущего ему чувства волнения, что захватывает сердце в тиски, вынуждая сучить простыни под собой с совсем глупым выражением на лице. Сообщения он так и оставляет без ответа, поддаваясь ребяческой затее. Всего через полчаса Чонгук пролезает к местечку у окна, занимая скромный стол в скучающем поутру ресторане. Оглянувшись на единственную парочку, присутствующую в зале вместе с ним, он едва давит в себе предвкушающую улыбку и кивает Сохи, вышедшей из подсобки. Та, заметив его, смешно округляет рот и тут же мотает головой, пятясь назад, чтобы с криком, зовущим старшего брата, запереть за собой вход в зону для персонала. Уже через минуту в зал проходит недовольный и, очевидно, не ожидающий грандиозной подставы Тэхен. Сосредоточенно исписывая один из листков блокнота, он поднимает хмурый взгляд и натыкается им прямо на скромно ждущего своего официанта Чонгука. А затем альфа, несвойственно себе и прежней уверенности в каждом движении, спотыкается о ножку стула, едва не проезжаясь лицом по столу. С трудом удержав равновесие, Тэхен тихо чертыхается себе под нос и выпрямляется, бросив взгляд в сторону сдерживающий смех пары, а затем переводит внимание на Чонгука, в своем удивлении до боли напоминая все того же щеночка. Ассоциация эта окончательно рушит весь образ омеги: широко улыбнувшись, тот заливается теплым смехом, вызвавшим ответную неловкую ухмылку. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — негромко говорит Тэхен, поставив руки на столик и низко склонившись. Чонгук непринужденно поводит плечом: — Хотел тебя удивить. — Это точно получилось, — усмехнувшись, Тэхен тут же скукоживается, словно лимон проглотив, и прислоняет указательный палец к виску. — Черт. — Настолько плохо? — Я понизил градус, не рассчитав свои возможности вовремя. Теперь расплачиваюсь за собственную глупость. — Ничего, — Чонгук кладет ладонь поверх чужой. — Ты ведь пообещал, что больше никогда так не будешь. Сглотнув, Тэхен впивается взглядом в их соединенные ладони. Чонгук даже может увидеть, как стремительно из альфы утекает любая одолевавшая его боль. — Ты бы хоть отодвинулся, — раздается за спиной мужчины непринужденный звонкий голос. — Родители скоро уподобятся жирафам в попытках разглядеть хоть что-то и особенно — Чонгука. — Сгинь, Мингю, — мрачным голосом требует Тэхен, даже не обернувшись. — Какой ты грубый. Не думаешь, что твоего омегу это спугнет? — наконец показавшийся из-за брата альфа ставит перед Чонгуком сочный в оттенках лимонно-зеленый коктейль, украшенный льдом на дне. — За счет заведения. И подмигивает, вызывая у Тэхена странную дрожь в веке. — Спасибо. Скромно улыбнувшись, Чонгук втягивает немного лимонада из трубочки и бросает взгляд в сторону открытой кухни, из которой за ними, не скрываясь, наблюдают Сонхен и Минхо, действительно вытянувшие шеи. Сохи, мечущаяся между рослыми фигурами родителей, только и успевает, что ворчать обиженно, прежде чем бесцеремонно раздвинуть их руками и Чонгуку помахать. Под отчаявшийся стон Тэхена омега приветливо машет ей в ответ. — Видишь, Чонгук? — указывает на них Мингю, прислонившись бедром к столу. — У нас очень дружная семья. — И именно из-за вас я никогда не женюсь. — Настойчивость, Тэхен, — напоминают ему одновременно и Чонгук, и Мингю, тут же улыбаясь друг другу. — Что бы ты хотел? — со вздохом интересуется альфа. — Приму этот заказ и пойду топиться в том жалком подобии риса, которым папа хочет доказать свои непревзойденные кулинарные навыки. Не худшая смерть, правда. Мингю только закатывает глаза: — Какой же ты драматичный, — оторвавшись от стола, он кивает Чонгуку. — Я тебе заранее сочувствую. Если решишь сбежать от него, только скажи — я обязательно помогу. — Гори в аду, — бросает ему в спину Тэхен, в ответ получая воздушный поцелуй. — Выбери что-нибудь на свой вкус, — тихо просит Чонгук, слабо улыбнувшись на мгновенно устремившееся к нему внимание. — Я тебе доверяю. И слова эти звучат куда больше, чем должны казаться в этом контексте и в этом месте. Кивнув, Тэхен похлопывает себя по заднему карману шортов, словно пытаясь найти что-то. — Я тебя не разочарую. Уже через пятнадцать минут перед Чонгуком стынут свежеприготовленные сэндвичи, поданные с сочетающим бразильские и корейские традиции соусом. Поставив перед Чонгуком чашку некрепко заваренного зеленого чая, — именно такого, каким его любит омега, — Тэхен отступает на шаг от стола, напоминая солдата на построении, что с нетерпением ожидает вердикта. — Даже пробовать не буду — уже знаю, что не разочаровал. Впрочем, как и всегда, — словно не обращая внимания на то, как расцветает от этих слов альфа, Чонгук оглядывает сэндвичи. — Выглядит очень аппетитно. — Я сам старался, — замечает Тэхен, заслуживая от Чонгука удивленный взгляд. — Ты не подумай, я умею куда больше, чем класть хлеб и замешивать соус, — машет тот руками. — Просто решил, что сейчас тебе нужно что-то более легкое. — Я удивляюсь не этому, — говорит Чонгук, качая головой. — Меня просто удивляет, что ты… запомнил, что я люблю. Даже если это простые сэндвичи. Даже если это его любимый напиток. Даже это упоминалось Чонгуком, когда они оказались глубоко пьяны и забылись в обсуждениях еды, зацепившись за схожие профессии их родителей. Лицо Тэхена смягчается. — Ты заслуживаешь того, чтобы о тебе помнили каждую мелочь. Проводив альфу внимательным взглядом, Чонгук наблюдает за тем, как тот радушно принимает заказ у новоприбывших посетителей, а затем проводит время на кухне, помогая отцу готовить. Внутри разливается тяжесть и вместе с тем облегчение от того, насколько они разные. Пока омега всю жизнь ненавидел все, что было напрямую связано с его судьбой, Тэхен добровольно посвятил всего себя семейному делу и еде, в которой, очевидно, знает толк. Чонгук это понял и по его любимым заведениям, о которых он рассказывал, и по простым сэндвичам. За что он благодарит свое образование в сфере кулинарии, так это, что благодаря ему омега легко может определить даже по самой простой еде, любит ли человек то, что создает собственными руками, или считает отточенной до механизма рутиной, в которой не видит ничего существенного. Папа часто говорил Чонгуку, что еда — основа всей жизни, вот только отец неизменно, вразрез чужому голосу повторял омеге, что она величайшее искусство, к которому не следует прикасаться, если не желаешь понять и принять его так же, как и все остальное, что создают, и чем живут люди. Пожалуй, сегодня Чонгук в полной мере осознает полярную противоположность того пути, которому ему стоило следовать с самого начала, чтобы избежать чувства несчастья. Доев, он отставляет пустые тарелку и бокал в сторону, принявшись задумчиво глядеть в окно вплоть до тех пор, пока не слышит приближающиеся шаги. Обернувшись, Чонгук с недоумением взирает на сменившего рабочую форму на повседневную одежду Тэхена, что оставляет перед ним терминал. — А почему ты?.. Альфа бросает сверкающий взгляд на свою старательно занятую семью. — Внезапно вчерашний вечер все же возымел на меня эффект, поэтому на весь этот день я был освобожден, — взор его становится нежнее, когда он взирает на Чонгука. — Проведешь его со мной? И отказаться тот не может. Потому что не хочет.

***

Все последующее время Чонгук с Тэхеном проводят вместе, и прежде один день перетекает в несколько, пока и вовсе не начинает казаться быстро сменяющейся вечностью. Омега с удивлением для себя узнает, что прежде вовсе не гулял по Рио — столько удивительных мест оказалось запрятано среди обыденности, которая мало волнует в поисках ярких впечатлений. Тэхен водит его по самым узким и широким улочкам, фотографирует возле каждого понравившегося Чонгуку творения уличного искусства и вносит разнообразие в любую их прогулку, будь оно в том, какую еду они пробуют сегодня или как выбирают продвигаться по городу. Впервые в своей жизни Чонгук пересекает весь берег на велосипеде, а в горы устремляется не на машине, но на стареньком байке с осыпающейся зеленой краской, на котором Чонгук, обхватив Тэхена за талию и прижавшись к его плечу, подставляет лицо навстречу ветру и чувствует себя куда счастливее, чем в любой из самых погожих дней в Сеуле. Они постоянно разговаривают — будь то с таящим мороженым в руках, пока ноги обжигает раскаленный край дороги, на который они присели в минуту отдыха, с размахиваемой Тэхеном сумкой Чонгука, которую тот выставляет как защиту против одного особенно настойчивого продавца сувениров, которого омеге стало банально жаль противопоставлять такому неуправляемому альфе, или даже под самый конец дня, когда откровения становятся столь тяжелыми, что передаются через взгляды. Чонгук делится своей прошлой жизнью с папой и их семейным наследием, однако во многом опускает детали. Не потому что Тэхену не доверяет, — давно уже выяснил, что готов вверить этому мужчине свою жизнь, — но потому что не находит это слишком важным. Альфа, понимая его, вопросов лишних не задает — только смотрит внимательно и прикасается чуть нежнее. Так нежно, словно этих случайных слияний кожи не становится все больше и больше, пока и вовсе не начинает казаться для них нормой. Тэхен никогда не переходит грань, пусть Чонгук и ловит себя на мысли, что был бы не против — совсем скоро ему становится мало простых объятий, мало простых редких касаний, мало самого присутствия рядом. Ему внезапно хочется узнать о Тэхене так много, чтобы больше не осталось ничего неупомянутого, даже если он понимает, что этот альфа никогда не перестанет его удивлять. Иногда Чонгуку кажется, что в чужих глазах он может прочитать ответное, абсолютное идентичное его собственному желание. Это подкупает. В один из множества проведенных вместе дней Чонгук и Тэхен взирают на окрашивающееся в оранжевые оттенки небо, что скрывается за высокой листвой, все больше обволакивающей их по мере съезда желтого трамвая, — одной из нескольких уникальных и безопасных достопримечательностей Рио, — вниз по склону. Крепче прижав к себе сумку омеги, что альфа без всяких претензий носил на своем плече во время каждой их прогулки, Тэхен переводит на него чуть прищуренный из-за лучей солнца взгляд. Чонгук находит до ужаса смешным его красноватый нос, успевший сгореть, пока они пытались в забытом всеми районе дойти до остановки, но решает не забавляться над альфой, прекрасно понимая, что сам выглядит куда хуже, потому как к местному солнцу его кожа совсем не привыкла, даже если Тэхен лично обмазывал его каждый день с ног до головы, боясь недомоганий омеги. — Хороший день выдался, да? — У нас с тобой, если честно, каждый день хороший. Тэхен улыбается и склоняется, чтобы увидеть глаза Чонгука, скрытые за шляпой. — Куда хочешь сходить еще? Омега глубоко задумывается. — Даже и не знаю… — Что насчет статуи Христа-Искупителя? Вопрос заставляет на мгновение замереть, что от внимания альфы, конечно, не укрывается. Вскинув взгляд, Чонгук ожидает наткнуться на сожаление из-за собственного вопроса, но Тэхен выглядит удивительно настойчивым. — Не думай, что я хочу тебя заставить, — продолжает мужчина. — Но ты не сможешь сказать, что тебе по-настоящему стало лучше, если ты до сих пор бегаешь от ненависти к самому себе. Чонгук раздраженно выдыхает: — Это не ненависть… — Именно она, — мягко перебивает его Тэхен. — Не обида на отца или даже папу удерживает тебя, а ты сам. Ты боишься туда идти, потому что это значит простить, исцелиться и признать, что ты стал другим. Иногда последнее куда труднее, чем сам путь — отчего-то нам страшно видеть, как далеко мы зашли. — А что если я не достиг того, чего желал? Вопрос выходит тихим, но Тэхен даже среди шума механизмов, улиц и разговоров людей его слышит. — Не осмелишься — не узнаешь. Но тебе точно не придется быть там одному, слышишь? Я прошу сейчас, потому что хочу быть рядом. Чонгук молчит, вдруг вздрогнув от пришедшего на телефон уведомления. На дисплее высвечивается еще непрочитанное им для собеседника сообщение от неизвестного номера, в манере которого омега с легкостью угадывает почерк родителя, говорящего о том, что достаточно выждал, пока омега наиграется в самостоятельность, и теперь желает, чтобы Чонгук, наконец, вернулся домой, перестав терзать разлукой обоих. Улыбнувшись, омега отрывает взгляд от телефона, устремив его на наблюдающего за ним Тэхена, во взгляде которого — ни капли недовольства, лишь чистое любопытство. — Я согласен поехать.

***

Чонгук так и не отвечает ни родителю, ни даже собственным тревожным мыслям, которые он в корне задушил, чтобы дать себе возможность впервые по-настоящему выспаться. Он оставляет все проблемы на завтрашний день, которым поставит для себя точку в чем-то важном, что поможет ему понять, что он окончательно двигается дальше. Высадившись из автобуса уже после обеда, будучи отдохнувшими и готовыми к любой толпе, они взбираются наверх по горе, протискиваясь через людей. Рука Тэхена находит ладонь Чонгука, переплетая их пальцы. Внешне омега не реагирует на это прикосновение — лишь сжимает чужую ладонь крепче. А внутри растекается от самого настоящего спокойствия. Такого, когда знаешь, что идешь следом за человеком, с которым не страшно любое препятствие, потому как он всегда поможет тебе и защитит. Держась за руки, они не разъединяются в толпе, и Чонгуку даже не становится страшно от головокружительной высоты, с которой им открывается вид на весь Рио-де-Жанейро, близлежащие горы и бесконечный океан. Шагая вслед за Тэхеном, — а на деле — будто дыша с ним в унисон, — они находят то самое место, где отец сделал одну из самых своих счастливых и самых важных для Чонгука фотографий. Приблизившись к перилам на ватных ногах, омега касается отполированной поверхности дрожащими пальцами и облокачивается, руки раскинув в стороны в точности как статуя. В точности как тот мертвый человек, которого он любит, но который уже никогда его не услышит и не примет извинения. Глаза Чонгука обжигает влага, что находит препятствие в широкой улыбке, обнажившей его до того, как не сможет никакая нагота. Глядя прямо в объектив камеры, удерживаемой чуть склонившимся Тэхеном, Чонгук вздергивает подбородок и упрямо отбирает у печали то дорогое, что она забрала — всего Чонгука. Просто его самого. Вновь взявшись за руки, они взбираются на самую вершину горы, подойдя прямиком к основанию статуи. Чонгуку приходится выждать, прежде чем у него появляется возможность увильнуть от толпы и коснуться Христа-Искупителя кончиками пальцев, однако эта несравненная дрожь, прокатившаяся по нему, определенно того стоит, навеки оставаясь в его памяти. Уйдя по другую сторону от статуи, они становятся прямиком у самого края, взирая на невероятные просторы города, который едва ли посетит каждый, но который останется в сердце любого, кто открылся ему. Облокотившись об ограждение, Тэхен со слабой улыбкой расцепляет их ладони, чтобы заправить прядь волос Чонгуку за ухо. — Ты отлично справился. Чонгук не дает прикосновению угаснуть — льнет к руке, прислоняясь щекой, и издает тихий смешок, когда видит, как у альфы перехватывает дыхание. — Гордишься? — Очень, — бормочет Тэхен. — А будешь гордиться, если я сделаю кое-что очень глупое? — Смотря, что ты задумал. В улыбке Чонгука мелькает таинственность, а лицо Тэхена приобретает выражение крайней уязвимости, когда омега вдруг за секунду оказывается ближе, протиснув ногу через его колено, и кладет ладони поверх чужих плеч, сжимая с той силой, чтобы дать альфе понять — это по-настоящему. — Не шути со мной, — вмиг севшим голосом просит Тэхен. — А я и не шучу, — глаза Чонгука опускаются на его губы. — Я достигаю того, чего желаю всем своим сердцем. Прямиком под ласково распахнутыми руками Христа-Искупителя Чонгук накрывает губы Тэхена своими, ласково проведя по ним языком и навсегда оставляя свой вкус в подсознании альфы. Обвив руками тонкую талию, Тэхен прижимает его к себе ближе и отвечает жадному до него омеге, вопреки огню в собственном сердце нежно сминая его уста и лишь на мгновение поцелуй углубляя. Чонгук жалобно мычит ему в рот, плавясь от ощущения усмешки альфы, явно затерявшейся между ними, и ласковых больших ладоней, поднимающихся к лицу, чтобы огладить его щеки, собрав их мягкость, как персиковую сладость. Позади них лежит целый город, внимающий двум влюбленным, нашедшим друг друга здесь, на другом конце света, где один жил свою жизнь, не подозревая, что столь же несведущий второй перевернет все его представление о том, каково это — когда правильно, даже если быстро и сильно. — Знаешь, мы ведь могли никогда и не встретиться, — выдыхает Чонгук прямо в губы Тэхену, от которого так и не смог отстраниться. А тот и не желал — слишком очевидно сильнее прижимал к себе, надежными объятиями намереваясь сокрыть от всего мира и толпы. Его распухшие губы, — творение омеги, — вызывают у Чонгука довольную улыбку. — Тогда я отправился бы за тобой на другой край света, — без раздумий отвечает мужчина. — Как в сказках ищут принцы своих омег? — дразнит его Чонгук. — Как может искать лишь тот, у кого за спиной нет абсолютно ничего, но кто отчаянно жаждет взаимности от человека, способного дать ему все. И Чонгук знает — он говорит далеко не о деньгах и статусе. Это о глубоком эмоциональном удовлетворении. Привязанности, что не знает границ. Притяжении, что быстро перерастает в опасно громкое, ненавидимое всеми, но нужное им обоим чувство. Чонгук снова целует Тэхена и прощает. Абсолютно все и всех. Но еще, что важнее всего, он прощает самого себя.

***

Ни Чонгук, ни Тэхен не понимают, в какой момент ноги уводят их не в сторону ресторана или даже дома омеги, но прямиком к пляжу, где уже смерклось и небо окрасилось в сумерки. Держа ладонь Чонгука в своей, Тэхен шутит: — Возвращаемся туда, откуда все началось? — Для этого мне, скорее, снова надо броситься под машину. Молчание, накрывшее их после из-за посерьезневшего альфы, вызывает у Чонгука неконтролируемый поток смеха, с которым он льнет ближе, оставляя поцелуй на костяшках поднятой им руки. У глаз Тэхена тут же собираются морщинки от улыбки, заменившей Чонгуку утраченное солнце. Они уже ищут место, где можно было бы присесть и посмотреть на океан, не думая ни о чем, как вдруг Чонгука, стоявшего позади собирающего ракушки Тэхена, отвлекает телефонный звонок. Номер неизвестный, но вот страна… Чонгуку и гадать не надо, кто мог бы себе позволить поговорить с человеком на другом конце света. Вернее, кто возжелал бы это сделать. Обернувшийся Тэхен внимательно наблюдает за тем, как Чонгук тихо вздыхает и отклоняет вызов, отключая телефон на беззвучный и убирая его в карман. Криво улыбнувшись, омега отмахивается. — Папа. — Все в порядке? — уточняет Тэхен. — В полном. Не бери в голову. Ветер трепещет края чуть широковатой ему рубашки, добираясь и до пушистых волос, что вызывают у альфы нестерпимое желание прикоснуться к ним, взъерошив их лишь больше. Вслух свое желание он все же не озвучивает — видит, что закрывающийся от него, словно найденные им ракушки, Чонгук совсем на то пока не настроен. — Ты же помнишь, что всегда можешь рассказать мне, если хочешь? — уточняет Тэхен, опустившись на песок следом за омегой. — Я вижу, что тебе тяжело. Не молчи, если бремя становится невыносимым. — Потому что тебе не хочется видеть меня таким? — не сдерживает всплеск язвительности Чонгук, моментально за то прикусывая себе язык. — Потому что я хочу разделить проблемы с тобой. Любую твою тревогу и боль — только с тобой. Поджав губы, Чонгук уводит взгляд. — Прости меня. Просто… — он замолкает. — Ты ведь и сам знаешь, какие у меня с ним отношения. Я сорвался на тебя, хотя не должен был, потому что вспомнил, что настаивает он на моем возвращении не потому, что тоже, как и я, что-то осознал, но потому что хочет свою идеальную жизнь обратно. Ту жизнь, в которой я послушно исполнял каждое его требование, мучил себя на нелюбимой работе и готовился стать исключительно тем, кем он представлял меня, еще когда я был в его утробе. Это была жизнь, в которой мне было невыносимо. Жизнь, в которой у меня не было голоса. И сейчас он вдруг прорезается с тобой… — Потому что ты доверяешь мне достаточно, чтобы показать не только лучшую сторону себя. Думаешь, я это не ценю, Чонгук? — он придвигается ближе, притягивая омегу к себе и укладывая его голову на свое плечо. — Я не в обиде. Мне лишь хочется, чтобы ты делился со мной всем сразу — не потому что обязан, но потому что знаешь, что если хочешь, то всегда можешь это сделать. — Говоришь это так, будто наши отношения точно имеют шанс на долгосрочность, — всхлипывает Чонгук. Взяв его лицо в свои ладони, Тэхен заставляет глаза омеги подняться на него и внимательно всматривается в мелкие слезинки, собравшиеся в них. — А ты так не считаешь?.. — голос его становится глухим. — Мы знакомы всего ничего, Тэхен! Я практически чужой тебе человек, омега, попавший в эту страну лишь потому, что бежал от прошлой жизни, мертвого отца и состоятельного, но терроризирующего его папы, который только и мог, что травить душу, выжигая ненависть к семье и самому себе! Мы провели вместе всего несколько дней, а ты уже… — Верю в то, что у нас все получится? — уточняет альфа. — Да, абсолютно и совершенно точно верю. Возможно, мы действительно мало знакомы и многого не знаем друг о друге, но еще тогда, у ресторана, впервые посмотрев тебе в глаза, я понял, что неизбежно влюблюсь в тебя. Может, это случится не когда ты заговоришь, но когда мы встретимся вновь — и это все равно произойдет. Уже тогда не было смысла сопротивляться. Я и не хотел. Я желал лишь принять это. Принять свои чувства — принять тебя. Со всеми твоими страхами, плохими днями и прошлым, от которого ты скрылся. Я хочу проводить с тобой каждую минуту и знать о тебе абсолютно все. Иногда я даже кажусь себе безумным, потому что хочу проникнуть тебе под кожу, только чтобы понять тебя лучше. И не говори мне, что ты не чувствуешь того же. Я не поверю. Не когда видел в твоих глазах взаимность. Ты не обманешь меня. — Может, и так! — соглашается Чонгук, яростно утирая слезы рукавом, который Тэхен тут же спешит убрать от его лица. — Может, я тоже влюблен в тебя? Только у моих родителей… Осознав, что говорит, он осекается, но Тэхен уже за это зацепляется. — Что у твоих родителей? — У них… — Чонгук сглатывает ком в горле. — У них была такая же скоро возникшая любовь, переросшая в свадьбу через несколько месяцев и мое рождение. У них была эта любовь, но потом они начали отравлять друг друга и жизнь своего ребенка. Наш дом был адом на Земле, ты слышишь? Они возненавидели друг друга так же сильно, как и полюбили… — И ты боишься, что это повторится с нами? — Я боюсь, что это все закончится в один миг. Что я вновь останусь на перепутье, как было в их развод, когда я бежал к отцу, а он безжалостно катил чемодан, уходя от нас, пока папа вслед кричал мне перестать унижаться, потому что мы ему не нужны. Я не хочу… — голос его ломается. — Не хочу понять, что не нужен тебе. И повторения истории моей семьи тоже не желаю. — Но я не могу тебе этого обещать, — тише говорит Тэхен и не позволяет Чонгуку двинуться, когда тот желает вырваться. — Я не могу гарантировать, что мы не расстанемся через неделю, год или, быть может, десять лет. Но я точно знаю, что хочу сохранить эти чувства и что хочу за тебя бороться. Я верю в то, что мы должны бороться, если считаем себя нужными друг другу. И у тебя будет мое слово — ты всегда будешь мне нужен. Даже если снова станешь тем незнакомым омегой, которого я чудом спас от машины. Да даже если улетишь обратно и станешь тем, кем был раньше. Веришь ли ты в это тоже? — Верю, — шепчет Чонгук, смакуя соль от проложенных по щекам дорожек слез, бережно утираемых ладонями Тэхена. — Я хочу за тебя бороться. — Значит, мы будем, — альфа соединяет их лбы, заглядывая ему в глаза. — Я не оставлю тебя, Чонгук. Не когда с таким трудом молил судьбу смилостивиться надо мной и дать шанс увидеть тебя еще раз. Только если ты пнешь меня в зад и скажешь проваливать — тогда я отступлю. Просто потому что твоему желанию противиться не смогу. Всхлипнув вновь, Чонгук тут же смешно фыркает, морщась на ласковый поцелуй в кончик носа. Под шум волн они растворяются друг в друге. Сердце Чонгука жмет, потому что он в Тэхена влюблен. Он влюблен, и это взаимно. У Тэхена тоже сердце щемит. — Все еще не хочешь научиться серфингу? — интересуется альфа, хитро склонив голову набок. — Я ведь уже говорил тебе, что дам знать, когда буду готов… Слова его обрываются вскриком, когда Тэхен резко окольцовывает его, подхватывая на руки. Округлив глаза от испуга, Чонгук мечется в чужой хватке и рефлекторно ухватывается за плечи альфы, вцепившись в него, словно утопающий — в поверхность суши. — Что ты делаешь? — Уж точно не учу тебя, как вставать на доску без доски, — усмехается Тэхен и крепче перехватывает его. — Не бойся. Мы просто искупнемся. — Тэхен, нет! — отрезает Чонгук, нахмурившись. — Я не готов к таким спонтанностям, и… — Расслабься. Какое счастье ты можешь ощутить, если не попробуешь довериться течению? Прямому или переносному — не имеет значения. Чонгук ударяет его, но Тэхен непреклонно заходит в воду, и омега явственно чувствует, как подрагивают его ноги от порыва сильных волн. Ощутив, как в ненароком открывшийся рот попадают капли воды, Чонгук смешно откашливается и морщится, только чтобы тут же взвизгнуть, едва не расчертив полосы на местах, куда он впился в кожу Тэхена, когда альфа опускает его вниз, оставляя на волнах. Взвившись, Чонгук удерживает контроль над телом и не позволяет панике окунуть его с головой. Протянутую в подсознательном порыве руку бережно хватает чужая ладонь, помогая выпрямиться. Не жалея сил, отряхнувшийся Чонгук толкает Тэхена, вынуждая упасть в воду точно в миг, когда волны накатывают вновь, пронося его к берегу. Смех застревает в горле, когда омега видит, как оправившийся Тэхен бежит в его сторону. Не сдержав ругательства, он несется параллельно линии берега и вскрикивает, когда его хватают за талию, приподнимая над землей под ногами. Тэхен открыто забавляется, наблюдая за трепыхающимся Чонгуком, что вскоре с улыбкой принимает поцелуи в обе щеки и брызжет водой в ответ окатывающему его Тэхену. Одежда окончательно мокнет, и омега совершенно не имеет понятия, как они в таком виде будут добираться обратно, однако сейчас его одолевает абсолютно полная и бесповоротная радость. Чонгук цепляется пальцами за чужие волосы, оттягивая их с силой, и целует Тэхена до тех пор, пока их не накрывает очередная волна.

***

Затянувшись, Чонгук стряхивает пепел с сигареты в пепельницу, оглядывая сидящих за другим столом людей. Таких же курящих, как он, здесь предостаточно — многие пожилые мужчины даже ему улыбаются. Переведя взгляд на Тэхена, омега с интересом наблюдает за тем, как внимательно тот выбирает напитки из предложенного меню — двух им оказалось слишком мало, чтобы вдоволь насладиться сегодняшним вечером, упрятанным в сердце тропической растительности, льющейся из старых динамиков музыкой и друг другом. Чонгук с жадностью нежит взглядом загорелую кожу, сосредоточенно нахмурившиеся брови и распахнутую на несколько пуговиц белую рубашку, обнажившую острые ключицы, переходящую в крепкую грудь и мышцы, при виде которых омега непроизвольно сглатывает, взгляд опустив на распахнутые страницы пустой тетради. — Не хочешь ничего написать? — интересуется Тэхен, отложив меню. Озвучив официанту их пожелания, он вновь переводит внимание на Чонгука. — Слова не идут. С поджатыми в раздражении губами Чонгук сверлит взглядом желтоватую бумагу, словно винит именно ее во всех своих бедах. Внезапная идея завести собственный дневник по примеру отца кажется совершенно глупой. Тэхен же, свернувший с пути, ведущего к бару, в сторону укромного канцелярского магазинчика с дешевыми товарами, совершенно так не считает. Именно он идею омеги яро поддержал, даже набрав тому бессмысленные, но красивые наклейки, за которые, — как и за дневник, — заплатил, невзирая на чужой протест. Пепел с тлеющей сигареты падает на самый край страницы, придавая той обезображенный вид. Вместе с очередным порывом теплого ветра Тэхен находит его ладонь, успокаивающе лаская выступающие костяшки. — Ты снова зацикливаешься на плохом. Выброси из головы все лишнее. — Я пытаюсь! — Чонгук продолжает уже тише. — Не получается. Тэхен вздыхает: — Значит, напиши в первую очередь об этом — о своем гневе, обиде, сожалении. Выскажи этим страницам все, что думаешь о том, как с тобой поступают люди. И сделай это не красиво, не с мыслью о том, чтобы возможный читатель восхитился написанным, но чтобы тебе самому стало легче. Ты можешь сделать с этой бумагой все, что захочешь — сжечь наполовину, расчертить фломастерами, чтобы ничего было не разобрать, или и вовсе просто украсить ее местами, дав тексту быть. Просто не думай — пиши. Стиснув челюсть, Чонгук кивает и вытаскивает ладонь из мгновенно ослабившейся хватки, принявшись писать о своих впечатлениях после сложившегося дня. Ровный почерк превращает пустой лист в целую исповедь, набирающую объем по мере того, как он прописывает абсолютно каждую мелочь, начиная от того, что ел сегодня, как попал в пробку прямо в душном автобусе, а затем долго и сладко целовался с Тэхеном, и заканчивая собственными смешанными чувствами из-за нерешенной ситуации с папой, с которым он никак не может поговорить из-за собственной трусости. Чонгук упоминает и звонок господина Пети, который, будучи на совсем другом континенте, успокоил его и заверил в том, что Чонгук делает все правильно. Омега, все больше проникаясь собственными словами, забывает про сигарету меж губ и с воодушевлением упоминает все, что стало дорого ему за эту поездку, — места, моменты, осознанные ими вещи и люди — обязательно люди. Он упоминает Тэхена так часто, что невольно рот сводит от улыбки. А тот наблюдает за ним неотрывно и так, что Чонгук плавится, словно бумага сигареты, сгоревшая до фильтра после последней затяжки. Оставив ту в пепельнице, Чонгук разглаживает страницы и гордо оглядывает написанное, перелистывая назад, чтобы получить полную картину. Бросив взгляд на медленно протянутые Тэхеном через весь стол наклейки, он берет их в руки и долгое время выбирает то, в какой цветовой гамме хотел бы оставить эту запись. В конечном итоге остановившись на зеленых, белых и желтых оттенках, — всех, с которыми ассоциируется у него Бразилия, — он клеит по углам цветы, фрукты, волны и горы, погрузившись в дело настолько, что не замечает даже тихо подошедшего официанта, поставившего на их стол коктейли. — Очень красиво, — хвалит его Тэхен, когда Чонгук показывает результат. — И совсем не сложно, правда? — Возможно, — отпив немного освежающего напитка, омега бросает на мужчину лукавый взгляд. — Я, пока писал, подумал немного… — М? — мычит Тэхен, сейчас куда более сосредоточенный на легких поцелуях, оставляемых на тыльной стороне ладони Чонгука. — Наверное, я готов встать на доску. Замерев, Тэхен разъединяет прикосновение, вызывая у растаявшего от такой нежности Чонгука глухое сожаление в груди, и в неверии подается ближе, широко улыбаясь. — Правда? — когда омега кивает, он снова порывисто сцепляет их ладони. — Тогда завтра на рассвете отправимся на пляж. — Так рано? — хмурится Чонгук, мечтавший провести следующий день в постели хотя бы до обеда. — Тогда народу меньше всего, да и волны более ровные — ветер слабее. — И голову не напечет. — Это тоже, — с усмешкой соглашается Тэхен. И, глядя на его счастливое лицо, Чонгук не находит в себе сил расстроиться тому, что едва ли поспит больше трех часов.

***

На рассвете следующего дня, сонно потирая глаза, Чонгук медленно спускается вниз по подъезду, ладонью давя зевок, вызывающий в теле усталую истому. В его руке лишь небольшая сумка и шляпа — все остальное Тэхен уже взял на себя, сказав ему не переживать. Подойдя к входной двери, Чонгук с предвкушением ожидает их встречи, соскучившись по ставшему столь дорогим голосу, запаху и улыбке, с которой мужчина непременно глубоко поцелует своего омегу, как вдруг до его слуха доносится разговор с улицы, явно ведущийся на повышенных тонах: — Да как ты не понимаешь!.. Голос Чонгуку знаком, однако распознать он его не может, пока не слышит родные интонации, зазвучавшие наперекор говорившему: — Это ты не понимаешь, Мингю. Отец не зря придерживается мнения, что вы с Сохи не должны лезть в эти разборки. Я с ним в этом полностью согласен. — И что же нам делать, если вы, такие умные и взрослые, не понимаете, что это затрагивает не только вас, но и всю семью? — голос младшего альфы наполняется отчаянием. — Тэхен, я же просто хочу помочь. — И сделаешь это, если удостоверишь меня в том, что проживаешь хорошую жизнь вдали от подобных проблем, — мужчина начинает звучать мягче. — Родителям сейчас очень тяжело, но еще больше они боятся, что эти долги повлияют и на вас. Они работают без отдыха, чтобы заработать как можно больше, поэтому мы должны делать так, как нам велено. Ты ведь не хочешь расстраивать их, верно? — Не хочу, — соглашается Мингю, звуча неприкрыто обиженно. — Но я ведь тоже уже взрослый. Опустим Сохи, — ей всего семнадцать, — но я старше, уже совершеннолетний и еще не учусь, а потому могу себе позволить полноценный рабочий день. — Ты готовишься к поступлению, — напоминает Тэхен. — А еще у тебя девушка. Вот и продолжай посвящать им все свое время. — А ты будешь продолжать молча где-то пропадать, а после — ругаться с отцом до тех пор, пока вся округа не узнает о том, что ты задумал связаться с бандитами из фавел? — Чонгук вздрагивает в ужасе от того, что слышит. — В этих долгах ведь даже нет нашей вины — зачем ты гробишь себя ради них? — И как иначе мы сможем с ними расплатиться, Мингю, скажи мне? Я и сам не сильно хочу, но мы не справляемся. Даже перестань родители закрываться и на ночь, мы все равно не погасим долг в нужное время. А проблемы с государством для нас куда страшнее, чем люди из фавел — ты и сам прекрасно знаешь это. Иного выхода нет. — Есть, и я предлагаю его прямо сейчас! — Послушай, даже если ты будешь работать… Не выдержав слушать все это, стоя за дверью, Чонгук открывает ее и выходит за порог, оглядывая тут же замолчавших в его присутствии мужчин. Прокашлявшись, Мингю машет ему, криво улыбаясь. — Привет, Чонгук! А Тэхен тебя тут уже заждался. — Привет. А ты куда? — он кидает взгляд на полотенце, висящее поверх плеча. — Тоже на пляж? — Я на другой, — Мингю кивает в противоположную сторону. — У меня там есть любимое местечко, которое не найдет даже самый пронырливый мальчишка. Если будет возможность, обязательно свожу тебя туда как-нибудь. Чонгук улыбается. — Буду ждать. Бросив последний твердый взгляд на брата, Мингю отходит назад. — Ладно, меня Изабела уже заждалась. Развлекайтесь там. И, Чонгук, — он подмигивает ему. — Хороших тебе волн. Поблагодарив его, Чонгук провожает взглядом удаляющегося альфу, насвистывающего себе под нос легкий мотив, а затем переводит внимание на Тэхена, все еще напряженного и хмурого, несмотря на очевидные попытки взять себя в руки. Улыбнувшись Чонгуку, мужчина обнимает омегу и коротко целует в губы, прежде чем отстраниться, не разрывая объятий и довольно его оглядев. — Что такое? — интересуется Чонгук. — Ничего, — Тэхен поглаживает его по щеке. — Просто ты очень красивый. Омега не скрывает снисходительной усмешки. — Я спал от силы три с половиной часа, не удосужился нормально причесаться и забыл оттереть остатки зубной пасты, упавшей прямо на футболку, но ты говоришь мне, что я выгляжу хорошо? — Именно так. — У тебя очень странное понятие красоты. — Красота — это ты. Чонгук смущается, но не дает утянуть себя в колею сводящего с ума флирта, вместо этого воззрившись на продолжающего держать его Тэхена беспокойно заблестевшими глазами. — Мне казалось, вы спорили с Мингю о чем-то? Не хочешь поделиться? Тэхен устало выдыхает. — Ты ведь слышал, да? — Немного, — говорит Чонгук, но под строгим взглядом нехотя признается. — Или чуть больше, чем немного. — Давай не будем портить такое хорошее утро и поговорим об этом немного позже, хорошо? — Договорились, — рассеяно отвечает Чонгук, когда Тэхен нежно целует его в лоб. — Но ты обещаешь, что не уйдешь от разговора? — Запомни раз и навсегда — если я говорю, что сделаю что-то, то так и будет. Я не бросаю слов на ветер и уж тем более не убегаю там, где любой уважающий себя альфа должен поступать как тот, кого можно назвать надежным. Я никогда не был и не буду ни одним из тех, кто подорвал твое доверие. Я ведь доверяю тебе, — он кладет ладони поверх омежьих щек. — Верь и мне. И Чонгук верит.

***

Когда они приходят на пляж, рассвет уже успевает заняться. Взглянув на розоватые вкрапления в нависших облаках, Чонгук с любопытством оглядывается на Тэхена, который, оставив его на пару минут, возвращается сначала с одной доской, — незнакомой, — а затем и со своей. Склонившись, Чонгук трепетно проводит по поверхности собственной, чей оттенок плавно перетекает из синего в белый, и поднимает восторженный взгляд на довольно улыбающегося Тэхена, что сложил руки на груди, наблюдая за ним. — Сначала мы научим тебя вставать на суше, а уже потом будем пробовать на воде, — Поставив ногу на доску для того, чтобы та не скользила, мужчина указывает на нее Чонгуку. — А теперь ложись. Подними плечи, насколько можешь, ноги сведи вместе. Сдвинься чуть ниже. Да, вот так. Запомни эту позицию. Опирайся на ребра — ты должен чувствовать их в такой позе. Теперь поставь руки максимально близко к ребрам — за края не берись. Поднимай плечи, плавно выпрямляя руки, и отведи заднюю ногу. Чонгук послушно выполняет все, что ему сказано, ощущая волнение оттого, к чему прямо сейчас он готовится. — Ногу отводи не так — прижми ее пяткой к доске. Должно получиться строго под коленом. Теперь подведи переднюю ногу между рук, — Чонгук едва удерживается. — Знаю, трудно. Нужно учиться балансу. Теперь ослабляй давление на руки и выпрямляй колени. Так ты стоишь в нужной стойке. — Кажется просто. — Только поначалу занимает достаточное количество времени. Готов быстрее? И Чонгук соглашается. Он еще несколько раз отрабатывает каждый шаг под чутким надзором Тэхена, что временами поправляет его, то кладя большие и теплые руки поверх талии Чонгука, то касаясь его чувствительных лодыжек. Омега сгорает со стыда, ощущая себя подростком с взбушевавшимися в неправильное время гормонами, однако насильно берет себя в руки и отвлекается от того, как низко звучит чужой заботливый голос, сосредотачиваясь лишь на том, что тот до него доносит. — Попробуем в воде? — Надеюсь, я не оплошаю, — Чонгук неловко улыбается. Притянув омегу к себе за плечи, Тэхен оставляет поцелуй на его виске. — Ошибки — это нормально. Не смотри на то, что я так сильно над тобой трясусь, — мне просто хочется сократить неизбежные падения, насколько это возможно. Ты же должен понимать, что серфинг, как и любое другое дело, требует времени, желания, целеустремленности и терпения. Тебе точно будет страшно, когда тебя впервые захлестнет сбившая с ног волна, однако это не значит, что ты должен прекращать, — и добавляет, — или что я тебя не поймаю. — Ты говорил, что вообще не дашь мне упасть, — с усмешкой припоминает Чонгук, на что Тэхен лишь пожимает плечами. — Я действительно слишком хвастлив. Тут даже богу серфинга от такого не спасти, — он сжимает нежную ладонь. — Я буду рядом, хорошо? — Конечно. И так начинается, пожалуй, самое странное утро Чонгука, которое он в той прошлой своей жизни не мог себе и помыслить. Поначалу ему было страшно даже просто отрываться от доски после того, как он растерялся и из-за размеров волн, — которые действительно не были столь же огромными, какие легко преодолевал Тэхен, — и из-за доски, к габаритам которой и к самому себе на ней еще совсем не привык. Его руки дрожали не то от испуга, не то от напряжения, когда он впервые попытался встать, чувствуя, как ускоряется течение воды под ним, и неуклюже упал, однако Чонгук не отчаялся, оставшись благодарным и захлестнувшей его волне, и страховочному шнуру, прочно повязанному на ноге. В следующий раз у него не получается снова, но это выглядит уже куда лучше. А затем неудача наступает снова. И снова. До тех пор, пока на пятый раз Чонгук действительно не встает так, как от него ожидалось. Подбодряемый одобрительным свистом Тэхена, он осторожно скользит по волне, управляя доской с помощью неумелых наклонов тела и головы. Конечно, в итоге он вновь падает, но эффект оказывается ошеломительным — Чонгук в мгновение становится зависимым. Весь последующий час они проводят в воде, устроив гонку со стихией. Омега издает радостный клич, когда уже более уверенно скользит по волне, и смеется, едва подплывший к нему перед новой волной Тэхен целует его в губы, оставляя на устах соленый привкус, и уплывает брать ее первым. Выходят на берег они уставшие, мокрые и счастливые, и альфа сам вытирает его волосы, усадив на подстеленное запасное полотенце. Выудив по перекусу, все это время припрятанному в его сумке, они вместе наслаждаются едой и видом. — Это было восхитительно, — бормочет Чонгук. Тэхен кивает, утирая заляпавший край рта соус. — Я всегда мечтал прокатиться вот так — со своим любимым человеком, который разделит со мной этот особый вид радости, который ты можешь ощутить, лишь встав на доску и вступив в бой с самой водой. Чонгук говорит искренне: — Я рад, что стал этим человеком. Вздохнув, Тэхен уводит мягкий взгляд на горизонт и говорит знающе: — Ты ведь сгораешь от любопытства, да? Чонгук честно признается: — Есть такое. — Причина нашего спора довольно проста. У ресторана, а соответственно, и у моей семьи проблемы. С государством, если не вдаваться в подробности. И только из-за долгов, которые нам столь любезно оставил партнер отца, взявший множество кредитов на имя нашего заведения и сбежавшего вместе со всеми деньгами, не выплатив ни реала. — Твой отец делил с кем-то ресторан? — Нелегко чего-то добиваться в эмиграции. У родителей была идея, было даже готовое меню, но вот с финансовой составляющей было тяжело. И тогда его старый знакомый пришел на помощь, — Тэхен криво ухмыляется. — Очевидно, некоторые связи не проверить даже временем. — Это ужасно. Не представляю, каково твоему отцу. — В первые дни, когда все это случилось, ему было очень плохо — папа даже переживал за его сердце. Потом же… — Тэхен вздыхает. — Он твердо вознамерился вернуть долги всем, чем заработает, и теперь не хочет принимать тот факт, что ему не удастся расплатиться за такой короткий срок лишь своими кровными. — Поэтому ты решил ему помочь? Тэхен стискивает челюсть. — Я знаю, что слова Мингю о том, что я свяжусь с бандитами, звучат безумно, но клянусь тебе, все совсем не так страшно, как кажется. Я уверен в том, что делаю. — А в своей безопасности ты уверен? — в ответ на молчание Чонгук хмурится лишь сильнее. — Может, в мою голову и вложено слишком много стереотипов о Бразилии, но одно я знаю точно — ни один человек, регулярно нарушающий закон в любой стране мира, не станет читать сказки и петь песни о воздушных замках человку, который хочет вести с ним дела. На лице Тэхена поселяется сожаление. — Пожалуйста, не разочаровывайся во мне. Я просто не знаю, что еще делать… — Я не разочаруюсь — я верю тебе, — Чонгук кладет ладонь на его колено. — И ты должен верить мне. А в голове его уже созревает собственный план.

***

Они расходятся до вечера, намереваясь встретиться позже и пока просто давая друг другу время на размышления. Сразу по приходу домой Чонгук, едва найдя в себе силы раздеться, укладывается в постель и просыпает вплоть до назначенного времени. Беспокоящийся за него Тэхен в ответ на свои сообщения получает предложение прийти к Чонгуку вместо того, чтобы снова проводить время где-то на улице — омеге ни импонирует ни сегодняшняя чрезмерно жаркая даже для Рио погода, ни усталость в собственных ногах, которые явно не способны сегодня на чрезмерные подвиги. Согласившись, Тэхен обещает принести с собой еды и найти бразильское шоу с субтитрами, которые они вместе могли бы посмотреть. К его сложной задаче Чонгук добавляет и просьбу купить алкоголь на свой вкус. В назначенное время курящий на балконе омега, услышав звонок в дверь, спешит выбросить окурок и открыть Тэхену. Тот же, стоя на пороге с пакетом и букетом простых, но сочных в своей яркости цветов, улыбается широко, довольствуясь удивленно округлившимся глазами Чонгука, что растерянно принимает подарок, совсем того не ожидая, и его внутрь пускает. Заняв себя настраиванием все это время пылившегося телевизора, пока Чонгук за неимением вазы ищет подходящий высокий стакан, Тэхен говорит, что все же нашел интересный сериал. Приняв от мужчины помощь с тем, чтобы разложить еду, Чонгук задумчиво похлопывает себя по карманам домашних шорт, пока Тэхен кропотливо расставляет тарелки на кофейном столике, и усаживается рядом, теснясь на диване. Их соприкасающиеся бедра, обнажающие мягкость кожи, вызывают у Чонгука легкое искрение внизу живота, которому он упорно не придает значения, сосредотачивая внимание лишь на тосте Тэхена, что покачивает бокал с плещущимся в нем красном вином, произнося благодарность за то, что омега есть у него. Звон чокнувшихся бокалов им заменяет нововведенная и быстро прижившаяся традиция целоваться после каждого тоста, которую они смакуют с жаждой куда большей, чем вино, что с чужих губ кажется куда слаще и более опьяняюще. Они быстро хмелеют, и вскоре происходящие на экране события становятся для Чонгука сплошной чередой не запоминаемых им кадров, пока все его внимание сосредотачивается лишь на том, что Тэхен бездумно водит круги чуть выше его колена, явно наслаждаясь ощущением чужой кожи под пальцами. На рваный вздох Чонгука он медленнее обычного поднимает голову: — Все хорошо? — Давай немного потанцуем. Услышав это предложение, Тэхен приподнимает брови в удивлении и с легким смешком встает следом за Чонгуком, потянувшим его с дивана за вложенную в протянутую ладонь руку. — С чего так резко? — Просто захотелось немного подвигаться, — он добавляет, признаваясь. — К тому же, мне начинает казаться, что я немного пьян. Рассмеявшись, Тэхен облокачивается о столешницу, с ласковой улыбкой наблюдая за тем, как Чонгук копается в своем плейлисте, чтобы через пару минут включить тихую из-за динамиков телефона мелодию. Оторвавшись от той, мужчина неспешно приближается к нему, делая ритм шагов более плавным, и подхватывает Чонгука под талию, принявшись кружить его по всей комнате. Глаза альфы заглядывают в его собственные, пока они то отрываются друг от друга, то сливаются воедино вновь, двигаясь так же резко, ритмично и мощно, как живут все, в ком течет бразильская кровь. Или кто заимел ее, просто ступив на эту обожженную теплом и поцелованную самой планетой землю. Тэхен склоняет Чонгука так низко, что тот почти касается пола, а затем подхватывает, кружа на руках, пока омега громко смеется, не скрывая своего счастья, и довольно жмурится на чувственный поцелуй, оставленный прямо на доверчиво открывшейся томящемуся взору шее. Вскоре, однако, его смех перерастает в сбитое дыхание, когда Тэхен, поставив его на ноги и куда серьезнее заглянув в глаза, склоняется, оставляя еще один поцелуй. И еще. Внезапно Чонгук оказывается очень чувствительным к этим пылким прикосновениям, что он принимает с трепетом, отразившимся в судорожно заскользившим по широкой спине ладоням. Чонгук невнятно мычит, когда Тэхен поднимается выше, прокладывая дорожку поцелуев вдоль острой линии челюсти и уха, чью мочку он прикусывает, заслуживая тихий скулеж. Довольная улыбка, расцветшая на чужих губах, вынуждает омегу стыдливо спрятать лицо в вороте чужой распахнутой рубашки. Все тело словно горит, пока он находит себя неожиданно задыхающимся в чужих объятиях, но все еще отчаянно жаждущим стать ближе, пробраться глубже, Тэхену под самую кожу, чтобы их спалило заживо. Чонгуку было бы на это плевать, пока его альфа рядом. Отстранившись, Тэхен больше не предпринимает действий, словно пытаясь взять себя в руки, и лишь рисует на чужой спине круги, но Чонгуку ничего из этого не нужно. Подняв взгляд, он решительно обхватывает мужчину за шею и притягивает к себе, целуя жадно, голодно и мокро. Тот отвечает ему не менее охотно. Языки сплетаются, закручиваясь в острейшем танце, пробуждающем потаенные желания. Одну ладонь омеги Тэхен переплетает со своей, прижимая к месту, где бьется его сердце. — Если ты прямо сейчас скажешь мне, что не хочешь продолжать… — Хочу, — сглотнув, спешно отвечает Чонгук. — Очень хочу. Зарывшись носом в его макушку, Тэхен глубоко вдыхает его запах. — Мы просто попробуем, хорошо? Далеко не зайдем. — Мы не зайдем далеко, если ты продолжишь сомневаться, — Чонгук цедит низко. — Я скоро обезумею от того, как сильно хочу снять с тебя эту рубашку. — Так вот почему ты так злобно на меня смотрел. Усмехнувшись, Тэхен внезапно подхватывает его под коленями, поднимая на воздух. Покорно скрестив лодыжки на чужой пояснице, Чонгук прижимается прямиком к запаховой железе мужчины и, не сдержавшись, прикусывает ее у края, тут же нежно зацеловывая поврежденное место в качестве извинения, пока тот тихо шипит, крепче его сжав. Осторожно опустив Чонгука на постель, Тэхен помогает омеге стянуть с себя столь мешающую сейчас футболку и склоняется над ним, принимаясь расцеловывать любимую молочную кожу. Дрожа от вспышек удовольствия перед глазами, Чонгук вплетает ладонь в его волосы и стискивает крепче, едва мужчина обжигает горячим дыханием пупок, принявшись облюбовывать его с особым желанием. Тихое хныканье срывается с губ омеги, едва большая ладонь уверенно ложится поверх возбуждения, заключая в тиски. — Давай с тебя это снимем. Чонгук послушно приподнимает бедра, позволяя стянуть с себя шорты и оставить его в одном лишь нижнем белье. Прикусив губу, с опалившим щеки жаром он наблюдает за тем, как Тэхен сам снимает с себя все лишнее, оставляя их на равных. Жаждущие ладони тут же льнут к крепкому прессу, к которому Чонгук так отчаянно хотел прикоснуться все это время. Выдохнув, Тэхен позволяет ему эту вольность и лишь мимолетно обнажает шею, едва омега касается его сосков, задержавшись на пару секунд. Чонгук запоминает это на будущее. Они снова целуются — мокро, до помутнения перед глазами и очевидного желания, что соединяется с чужим. Срывая с уст Чонгука тихие влажные звуки, Тэхен плавно толкается в пах омеги прямо через нижнее белье. Застонав от стрельнувшего внизу живота наслаждения, Чонгук закидывает ноги на чужую талию, стискивая с силой и жалобно хныча прямо в поцелуй, когда Тэхен принимается безжалостно наращивать темп, не стесняясь ни характерной липкости, о которую он цепляется, ни пошлых звуков, раздающихся в абсолютной тишине, сейчас совсем неважной в мире, где существуют только они. Ногти Чонгука беспорядочно скребут по чужой спине, не вредя, но оставляя мимолетные следы, что сотрутся уже к следующему утру. Лицо его искажается в наслаждении от глубоких толчков. Раз — задержка, позволяющая ощутить друг друга полностью, два — уход, вызывающий жалобный стон, три — более резкое, скользящее движение вперед. Чонгук знает точно, что со стороны это выглядит так, будто Тэхен уже берет его — в том самом темпе, от которого перед глазами восстают мертвые звезды. Сплетенное на двоих дыхание становится хриплым. Заправив влажную прядь волос за ухо совсем ничего не соображающему Чонгуку, глядящему на него сквозь пелену в глазах, Тэхен негромко спрашивает: — Мне продолжать? Или я могу попробовать иначе?.. Чонгук мычит, не понимая, о чем он, но расцепляя ноги, чтобы предоставить Тэхену удобство для маневра. Сев на пятки, тот касается резинки трусов омеги и стаскивает их до колен, оставляя Чонгука абсолютно уязвимым перед ним. Умелые пальцы пробираются к скрывшемуся за половинками проходу, истекающему смазкой настолько, что она оставляет мелкую лужицу на развороченных простынях, и зачерпывают ее, не проникая, — беря с самого края, — но все равно взвивая Чонгука с постели до вцепившихся в постель ладоней. Успокаивающе погладив его по внутренней стороне бедра, Тэхен поднимает ладонь, и Чонгук сокрушенно взирает на то, с каким желанием, обретшим мрачный оттенок, тот рассматривает собственные пальцы, измазанные в его природной смазке. От того, как он размазывает ее по ладони, а затем чуть смакует на кончике языка, Чонгука бросает в зной, обрушившийся обессиленным стоном, с которым он рухнул обратно на подушку. — Ты не представляешь, что именно я хотел бы с тобой сделать, — шепчет Тэхен, оборачивая ладонь вокруг возбуждения омеги, одобрительно ярко застонавшего. — Господи, я действительно хочу пробраться тебе под кожу и остаться там навечно. Тебе понравилось бы, если бы я всегда был рядом? Чонгук только согласно хнычет, подмахивая навстречу руке, что ведет от основания к головке, стимулируя каждый оголенный нерв, принадлежащий лишь Тэхену. От ощущения ладони, легшей на его горло, чтобы почувствовать ключом бьющий пульс, он закатывает глаза, внезапно понимая, как сильно хотел бы, чтобы альфа хоть немного его сжал. — Тэхен… — зовет Чонгук его отчаянно. — Пожалуйста… — Что тебе нужно?.. — мужчина склоняется, не прекращая движения руки. — Скажи мне. Скорость же, с которой он самозабвенно предает Чонгука наслаждению, лишь нарастает. Характерные тягучие звуки, раздающиеся в небольшой спальне, пьянят хуже вина и окончательно сводят омегу с ума. Скривив губы в горьком рыдании, он умоляет мужчину: — Сожми мое горло и… прикоснись и к себе. Тэхен замирает в удивлении. — Что? Чонгук вскидывает на него по-настоящему взбешенный взгляд. — Я хочу, чтобы ты удовлетворил нас обоих. Одновременно. Он явственно видит, как в голове Тэхена на секунду образуется пустота, прежде чем он с тихим стоном подается ближе, голодно целуя Чонгука до безжалостно распухших влажных губ. — Ты точно станешь причиной моей смерти. Приподнявшись, облизнувший уста омега наблюдает за тем, как Тэхен избавляется от нижнего белья, являя взору крупный, налившийся кровью член, отчаянно жаждущий внимания. Вспыхнув от нового прилива желания, Чонгук неотрывно наблюдает за тем, как крупная головка пошло касается пресса, издавая тихий звук. Подобравшись ближе, Тэхен одной рукой соединяет их возбуждения. С губ обоих одновременно слетает блаженный выдох. Принявшись водить вдоль оснований с еще большей остервенелостью, иногда и вовсе расцепляющей его хватку, Тэхен находит горло Чонгука и на этот раз уже не просто оставляет на нем свою ладонь, но стискивает лебединую шею, вырывая из уст омеги свист. Прогнувшись в талии, тот стонет от каждого сводящего с ума звука и толчка и дрожит от стремительно приближающегося оргазма, которым Тэхен его щедро одаривает, потопив крик омеги в поцелуе. На его не прекращающую двигаться ладонь выплескивается семя, которого так много, что оно пачкает пальцы и косые линии мышц. Улыбаясь в поцелуй, Тэхен увеличивает амплитуду толчков, подминая под себя буквально извивающегося под ним Чонгука, чей оргазм безжалостно продлевают, выдаивая досуха и достигая собственного. Обессиленное дыхание постепенно затихает. Улегшись рядом, Тэхен сцепляет их ладони и целует прикрывшего глаза Чонгука в костяшки пальцев. — Я люблю тебя. Чонгук открывает глаза. — Еще никто так не высасывал из меня душу. Рассмеявшись, Тэхен щелкает его по носу. — А ответное признание?.. — В следующий раз его не получишь — я просто отключусь. — Глупость какая. Максимум, что ты будешь делать, так это плакать. Чонгук в ужасе округляет глаза. — Вот только этого не надо! — Но ты уже прослезился! — И ты этим гордишься? — Почему нет, если тебе было хорошо? — Тэхен вдруг перестает улыбаться и приподнимается на локте, заглядывая ему в глаза. — Тебе ведь было хорошо? Чонгук закатывает глаза. — А ты думал, я стону под тобой, потому что мне больно и страшно? — Я не шучу, Чонгук. — Я люблю тебя, — перебивает он Тэхена. — И мне никогда не было так хорошо, как сегодня. Не давая мужчине опомниться, Чонгук утягивает его в поцелуй.

***

В разнеженное солнечное утро, сопровождаемое пением птиц, Чонгук просыпается от настойчивой трели входящего вызова. Приподнявшись, чтобы оглянуться на телефон, оставленный на тумбе, омега сонно щурит глаза и недовольно укладывается обратно, решив проигнорировать звонок и сильнее прильнуть к широкой спине спящего Тэхена. Когда же оборвавшаяся на мгновение мелодия начинается вновь, Чонгуку приходится соскрести себя с постели, чтобы взять трубку и окончательно не разбудить зашевелившегося альфу. Оглянувшись на оставшуюся позади спальню, Чонгук поджимает губы и принимает входящий вызов, остановившись посреди умиротворенного зала. — Слушаю. На той стороне устанавливается резкая тишина, словно звонивший уже не ожидал, что ему действительно ответят. — Долго будешь молчать? — интересуется Чонгук. — Я знаю, что это ты, пап. Совсем не боишься спустить кучу денег ради одного международного звонка? В трубку выдыхают: — Не боюсь, когда речь идет о моем сыне. Особенно, когда он исчез из страны на столь долгое время. Чонгук молчит, не отвечая, потому что действительно не знает, что ему сказать. Как бы ни выглядели отношения между ними для него, это не умаляло того, что омега безжалостно оставил собственного родителя в неведении. То, что тот был в курсе, где он, уже через пару часов, уже совсем другая история. — Ты хоть знаешь, как сильно я переживал все это время, пока не мог даже написать тебе? Даже сейчас, чтобы до тебя дозвониться, мне пришлось использовать чужой номер, — мужчина усмехается. — Как же глупо. — Ты добился, чего хотел. Дозвонился. Что теперь? Голос папы становится непривычно мягким: — Когда уже все это закончится, Чонгук? Когда ты вернешься домой? Твоя комната пустует. В ресторане все не то. В конце концов, люди шепчутся. — А ты? — не выдерживает омега. — Ты шепчешься? Самому себе, в ночи, признавая, что скучаешь по мне? Молчание на той стороне вызывает горький смех. — Ты никогда не умел говорить о своих чувствах вслух. Даже сейчас, когда я задаю тебе такой простой вопрос, который мог бы решить половину наших проблем, ты все еще продолжаешь отталкивать меня, будто узнай я, что ты не железный, и воспользуюсь этим против тебя! — Твой отец так и сделал. — Хватит припоминать отца там, где он совсем не к месту! — Чонгук повышает голос и тут же пристыженно замолкает, вспомнив о Тэхене за стеной. — Это только наши с тобой отношения. Ты прекрасно понимаешь, в чем скрывается настоящая проблема, но все пытаешься приплести не к месту мертвого человека, который, в конце концов, прежде чем развестись с тобой, был твоим горячо любимым мужем, преданным тебе настолько, что десятилетие пахал в твоем ресторане, помогая тебе строить бизнес и снося любые капризы! — Чонгук, ты… — Прошло так много лет, а я все еще помню каждый из твоих упреков, направленных в его сторону. Я помню, как его душила твоя любовь, обращавшаяся в яд, просто потому что ты боялся, что он бросит тебя. Он и бросил. И это не значит, что я считаю его правым. Я пытаюсь сказать тебе, что ты должен, наконец, перестать им жить, — голос Чонгука ломается. — Пожалуйста, папа. Я прошу лишь быть со мной честным. Прошу проявить ко мне немного любви и ласки. Неужели это так трудно? — Нет, я… — Всю свою жизнь твой сын отчаянно пытался угодить тебе во всем, но так и не получил той похвалы, которую так жаждал. Какой ребенок полезет из кожи вон, превосходя своих сверстников во всем, чтобы заслужить одно лишь объятие от собственного родителя? Ты никогда не задумывался о том, как больно мне делал? — Чонгук упрямо утирает слезы, набежавшие на глаза. — И даже сейчас, когда я все-таки начал жить для себя и делать то, что хочу, ты продолжаешь заваливать меня вопросами о возвращении, забывая просто спросить, как у меня дела, как я себя чувствую и есть ли что-то, с чем ты можешь мне помочь, — он выдыхает. — Я не хочу слышать ни про ресторан, ни про то, как я всем всегда что-то должен. Я хочу поговорить с тобой — просто с тобой, понимаешь? Мне не нужно ничего, кроме твоей честности. — Прости меня… — в голосе омеги — хрип. — Я ведь знаю, что ты любишь меня, — Чонгук позволяет слезам стечь, устав пытаться их унять. — Если бы тебе действительно было так наплевать, как мне иногда казалось, ты бы не стал просто названивать мне, но просто прилетел и забрал обратно. Ты бы сделал это, я знаю, но не стал. Так почему все еще убиваешь меня, как будто я тебе не сын, а враг? — Прости меня, Чонгук, — папа начинает плакать вместе с ним. — Пожалуйста, прости. Я был слеп, но я исправлюсь, слышишь? Давай поговорим обо всем. Пожалуйста, вернись. Я обещаю, что перестану так себя вести. Я сходил с ума все это время, осознавая все свои ошибки. Я не хочу тебя терять. Возвращайся… — Я нашел свой дом, папа, — тихо говорит Чонгук. — Я нашел его спустя долгие годы клетки, в которой у меня было все, но в которой я был несчастен. Я не знаю, хочу ли возвращаться. Я не готов наблюдать за тем, как ты снова посадишь меня в нее, не спросив, чего я хочу. — Я клянусь тебе, что не вру. Больше я не буду делать что-то без твоего желания. Я прошу лишь об одном разговоре. Чонгук сильнее сжимает телефон, закусив губу до боли, чтобы не издать ни единого лишнего звука. — Я подумаю. Он бездумно смотрит в погасший экран. Трубку Чонгук положил сам. Зайдя в ванную, он запирает дверь на замок и прислоняется к ней спиной, силясь найти спокойствие в мнимом чувстве одиночества. Подойдя к раковине, он всполаскивает руки и охлаждает лицо, несколько раз легонько ударяя по пунцовым щекам и поднимая на зеркало загнанный взгляд. Тихо выдохнув, Чонгук смягчается в лице и возвращается обратно в постель, прислоняясь вплотную к все так же безмятежно спящему Тэхену. Ласково обведя едва заметные маленькие родинки, напоминающие крапинки, усеивающие загорелую кожу, он оставляет на сильном плече смазанный поцелуй, пропитанный бесконечной нежностью и заботой. От чужого сопения, раздающегося в полной тишине, на лице расцветает позабавленная улыбка. Засыпает он с мыслью о чужой мольбе.

***

Идя вдоль улочки по направлению к давно ставшему не менее родным, чем его владельцы, ресторану, Чонгук временами поглядывает на телефон, сжимаемый в собственной руке, на который с того дня не поступало ни одного звонка. Мысль о том, что папа действительно решил дать ему время, — впервые за всю его жизнь, — обжигала что-то внутри, и он не мог понять, было ли то из-за светлых чувств или годами копившейся боли, для которой каждый жест доброты теперь — наказание и насмешка. Переступив порог ресторана, Чонгук снова оповещает о своем присутствии зазвеневшим над головой колокольчиком, вот только навстречу ему доносится не звук шагов, но возмущенный голос Сохи, громом разливающийся среди абсолютной тишины безлюдного зала, что совсем странно. — Это просто невыносимо! — Что я могу сделать, скажи мне? — отвечает ей Минхо. — Что вы все мне предлагаете? Я каждый день слышу все более и более безумные варианты! — Не давите на отца, — напирает Сонхен. — Ему и так тяжело. Почему ты обижаешься, Сохи? Мы много раз просили тебя не поднимать эту тему и делали это мягко и спокойно. Теперь же ты удивляешься, почему отец повышает голос в ответ на твой крик. Разве ты считаешь это правильным поведением? — Нет, — уже тише отвечает Сохи. — Простите… — А я хочу продолжить, — перебивает ее Мингю. — Я действительно не понимаю, почему… Поняв, что у семьи снова зашла речь о долгах, он намеревается было ретироваться, как из двери, ведущей в зону для персонала, выходит устало поправивший кепку на голове Антонио. Увидев мужчину, Чонгук удивленно округляет глаза, не ожидав этой пусть и вполне закономерной, но все еще спонтанной встречи, а тот улыбается тепло обнимает его, словно видятся они не во второй раз в жизни, но каждый день. — Выйдем? — кивает он на улицу, красноречиво на него посмотрев. — Конечно. Там, присев на ступени, ведущие к ресторану, они взирают на противоположные здания и безоблачное небо, в котором летит самолет навстречу океану и другому континенту. Достав пачку сигарет из кармана шорт, Антонио чиркает зажигалкой, закуривая, и с усмешкой наблюдает за замявшимся Чонгуком. — Можно мне тоже?.. — Не вопрос. Поднеся зажигалку к сигарете, зажатой меж губ омеги, мужчина поджигает ее и оставляет в стороне. Вместе они закуривают, выдыхая сизый дым в синеву. — Знаешь, о чем они спорят? — Тэхен рассказывал мне. Да и Сонхен с Минхо тоже. — Иногда я не понимаю, почему хорошим людям достается самая дерьмовая доля, а таким ублюдкам, как их бизнес-партнер, — все самое лучшее. Как же так жизнь вообще работает? — Никто не знает, — тихо отвечает Чонгук. — Но я верю, что рано или поздно все станет на свои места, и каждый получит то, что заслуживает. Улыбнувшись, Антонио стряхивает пепел на асфальт, носком ботинка затирая проступивший след. — Все решится, и это тоже. Они найдут выход — уже пытаются, как мы видим. Еще бы не ругались друг с другом, — он вздыхает. — Ты не подумай, они редко когда так на взводе и кричат друг на друга. У них хорошая семья. — Я знаю, — Чонгук опускает взгляд на сигарету, зажатую меж пальцев. — Наверное, потому что не рос в такой сам. Антонио похлопывает его по плечу, явно не в полную силу, чтобы не навредить. — Но твоя жажда перемен не способна перевесить их волю, верно? Знающий тон вынуждает Чонгука резко вскинуть взгляд, недоверчиво на зрелого альфу воззрившись. — Откуда вы?.. — Я и сам не из благополучной семьи. И нищета, и пьющие родители, и побои — всего досталось помаленьку. Только тогда было другое время и другие люди — так жил в Бразилии чуть ли не каждый второй ребенок. Сейчас все иначе, но родители, которых приходится воспитывать и терпеть их детям, все еще есть, и их даже не сотня тысяч, — Антонио внимательно на него взирает. — Главное не поддаться собственному страху, жившему с нами бок о бок многие годы. Я вижу, что твой не дает тебе не сдвинуться с этого места и ослушаться. Но подумай хорошо, прежде чем делать то, что ты задумал. Я вижу в твоих глазах, что уже принятое тобою решение способно навредить Тэхену, а этого я хочу меньше всего. Думаю, не хочешь и ты. — Конечно, не хочу, — с горечью отвечает Чонгук. — Как могу по-другому? — Тогда не предавай его, — твердо произносит Антонио, выкидывая окурок в урну. — Не уезжай, если сердце велит остаться. Отмени все, найди другой выход. Реши свои проблемы, не уничтожив его вместе со своим исчезновением. Я ведь чувствую, что этот город, этот альфа — твои. Ты совсем изменился с того дня, как мы впервые встретились. Ты стал счастливым, Чонгук. Так не оставляй же это счастье. Не губи себя, его, свое будущее. Я боюсь за то, что с тобой может быть, если ты пойдешь на поводу собственного страха, который не давал тому маленькому ребенку, что все еще живет в тебе, просто быть. Чонгук низко опускает голову, чтобы скрыть одолевшее его сожаление, но Антонио, конечно, все равно его видит. Вместе с ладонью, нашедшей его спину, омега решительно говорит: — Я хочу покрыть их долг. Весь. Я могу себе это позволить. Он ожидает ответа, но тот не настает. Подняв взгляд, Чонгук взирает на обескураженное лицо Антонио. — Так ты не такой же оборванец, как и я? Моргнув, Чонгук молча смотрит на него с пару секунд. А затем смеется на пару с мужчиной так громко, что их слышит вся улица.

***

— Я даже и не знаю, что сказать вам, Чонгук. Уважительность господина Пети в отношении омеги, сохранившаяся, несмотря на то, сколь тесно они стали общаться за последнее время, вызывает у омеги позабавленную усмешку. Чонгук уже совсем позабыл, что в том, прошлом мире, в котором он жил, на людей до сих пор наложены цепи, путающие их в том, кто они сами есть на самом деле, когда находятся вне рамок своих социальных статусов. — А вы скажите то, что думаете. Прямо и честно. На той стороне молчат недолго, прежде чем ответить: — Вероятно, я рекомендовал бы вам послушать того замечательного знакомого, которого вы встретили в своем путешествии. При упоминании Антонио омега улыбается. — Вы считаете, он говорит верно. Господин Пети вздыхает. — Возможно, я покажусь вам ужасно надоедливым, постоянно упоминая вашего покойного отца, однако… — мужчина заминается. — Основываясь на том, насколько вы с ним похожи, я считаю ваше решение наиболее верным из всех возможных. Все, что вы цените, останется при вас, и вы не потеряете самого себя. Поджав губы, Чонгук зажимает телефон между плечом и ухом, пока кладет в раскрытый на полу чемодан аккуратно сложенные вещи. — Спасибо вам, — благодарит он негромко. — Я всегда хотел, чтобы у вас все сложилось прекрасно, — мягко говорит альфа. — Вы того заслуживаете, и я уверен, что так и будет. — Спасибо, — искренне благодарит Чонгук. — Спасибо, господин Пети. Поговорив еще немного, они прощаются. Прижав к груди правую ногу, севший на пол омега утыкается подбородком в острое колено, задумчиво рассматривая все, с чем он приехал в Рио-де-Жанейро, и все, что нажил здесь, теперь помещенное во всего лишь один чемодан. Взгляд его поднимается вверх, скользя по квартире, и с сожалением про себя Чонгук отмечает, что будет скучать по этому месту, ставшему ему убежищем. Может, когда-нибудь он еще вернется в нее, но уже при совсем других обстоятельствах. Звонок в дверь прерывает его размышления. Торопливо встав, Чонгук спешит открыть тому, кто так настойчиво стучится. На открывшемся взору пороге предстает Тэхен, дышащий столь тяжело, словно пробежал целый марафон. Взглянув на его растрепанные волосы и липнущую к телу одежду, местами чуть мокроватую, Чонгук недоуменно вскидывает брови. — Мне казалось, вы с друзьями должны были кататься до обеда?.. — Ты уезжаешь? — перебивает его альфа. — Обратно в Корею? Чонгук недоуменно моргает. — С чего ты взял? — Антонио рассказал. И это… Тэхен кидает быстрый взгляд за его спину. Обернувшись, омега взирает на раскрытый чемодан, а затем и на мужчину, но уже куда нежнее. Снисходительнее. — Кажется, мне следовало изменить поочередность дел, — бормочет он и ступает ближе, обнимая альфу. — Тэхен… — Я тебя не отпущу, — вдруг говорит мужчина со сталью, звенящей в голосе так отчетливо, словно еще минуту назад он почти не хрипел. — Считай меня эгоистом, проклинай и ненавидь, но я просто не могу позволить тебе уйти. Не когда я знаю все, не когда мы так сильно… — он звучит уверенно, — любим друг друга. Я отступлю, если твое решение будет окончательным, а затем сделаю все, чтобы изменить его. Я буду делать это до тех пор, пока не увижу, что ты действительно не желаешь меня, этого города, нашей с тобой жизни, и только если ты выкинешь меня за порог… — Ты идиот, Тэхен, — перебивает уже его Чонгук. — И я тоже. Альфа нахмуривается, но руки на талию все же осторожно укладывает. — О чем ты?.. — Я собираю эти вещи, потому что хочу переехать к тебе, — отрезает он, боясь того, что они оба еще успеют себе надумать. — Но, конечно, я не стал бы это делать так, просто ввалившись к тебе в дом. Я хотел… спросить тебя сегодня. Тэхен выдыхает, прикрыв глаза, и вдруг кладет ладонь на его макушку, крепко прижимая омегу к себе. А Чонгук и не против — тут дышится любимым феромоном лучше всего. — А если бы я отказал? — Я бы уехал, — пожимает плечами Чонгук и целует его щеку. — А потом вернулся снова, чтобы пытаться изменить твое мнение до тех пор, пока не пойму, что ты действительно меня не желаешь. Тэхен не улыбается — больше нет. Он притягивает Чонгука к себе и впивается в губы голодным, истосковавшимся поцелуем, в который изливает все отчаяние, охватившее его, когда он решил, что Чонгук намеревается оставить, — их, — его. — Есть еще кое-что, — оторвавшись, говорит омега спешно, прекрасно зная, что потом на разговоры не будет желания и времени. — Тебе не придется осуществлять свой безумный план, — и, глядя прямо в серьезные глаза, Чонгук заявляет. — Я перевел твоему отцу сумму, покрывающую весь ваш долг. У вас больше нет проблем ни с рестораном, ни с финансами. — Ты… — Тэхен хрипит. — Боже, Чонгук. Рассмеявшись, он прислоняет друг к другу их лбы и оставляет чувственный поцелуй на виске омеги. — Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, спасибо, спасибо. — Тебе не за что благодарить. — Судьбу — определенно есть за что, — взгляд Тэхена опускается к его губам. — Она подарила мне тебя. Они вновь целуются — глубоко, трепетно, до искр и дрожи, и Чонгук мычит в поцелуй, когда ласковые ладони вновь ласкают его щеки. Ему не важны ни входящие уведомления на телефоне, ни весь остальной мир и даже улицы любимого Рио-де-Жанейро, что все так же полны жизни и спешат напомнить об этом каждому, кто ступает на них, где бы он ни пытался скрыться. Уже после он позвонит папе, после — встретит его в аэропорту и после — поговорит обо всем откровенно и навсегда закроет ту главу жизни, что отравляла их обоих изнутри. Чонгук переедет к Тэхену и начнет строить с ним совместную жизнь, полную солнца, морской соли, вкусной еды, которую он научился заново любить, счастья и всепоглощающей любви. После Чонгук пришлет приглашения на свадьбу всем, кем дорожит. Но это будет уже через год. А пока — только Рио-де-Жанейро, маленький ресторанчик корейской кухни, серфинг и путь вперед, оглядываясь на который, он будет гордиться собой.