the kind of falling

Маленькое кафе согревает теплом в этом ранне-вечернем духе осени, когда окна запотевают ровно настолько, чтобы размыть уличные фонари в мягкие ореолы. Незнакомый город снаружи гудит, разливается по мокрому асфальту разноцветной палитрой, в то время как внутри всё кажется знакомым и близким – низкие лампы, тихая музыка, и лёгкий звон фарфора. Атсуму в середине оживлённого пересказа чего-то, что произошло на тренировке, жестикулирует руками, и расплывается в яркой улыбке, пока Эйта слушает вполуха, – явление, которое он редко себе позволяет – и всматривается в круговорот тёмной жидкости в чашке, словно ожидая, что та его загипнотизирует. Этот разговор определённо дался бы куда легче под каким-нибудь гипнозом. — Семи? Ах, чёрт. Эйта поднимает взгляд, уже собираясь извиниться, но выражение лица Атсуму его останавливает. Он смотрит на него с той тихой сосредоточенностью, когда золотистые глаза прищуриваются, а губы остаются приоткрытыми, словно тот хочет что-то сказать, но пока молчит, сдерживаясь. — Всё в порядке? — в итоге медленно начинает он, а затем откидывается на спинку стула, чуть склоняя голову. — У тебя такое лицо… Он поджимает губы и делает неопределённый жест рукой в воздухе перед собой, как будто это должно как-то помочь Эйте понять, что тот имеет в виду. Не дождавшись окончания, Эйта приподнимает брови. — Какое? — Ну, такое… задумчивое? — пытается дальше Атсуму. — Очень задумчивое. — Это плохо? — спрашивает Эйта, хотя его пальцы замирают вокруг чашки, пар которой давно испарился в воздухе. — Только когда ты делаешь это на свидании со мной. Из груди Эйты вырывается короткий выдох, похожий на смешок, после которого музыка мягко заполняет пространство между ними. Он слабо кивает, а затем смотрит, как капли медленно стекают по наружной стороне окна за плечом Атсуму. Смотрит на отражение собственной нерешительности в стекле. — Мне это нравится, — голос Эйты выходит неожиданно тихо даже для себя. Он всё ещё глядит куда-то мимо Атсуму, – на размытые дождём огни за окном – и только краем глаза замечает, как тот выпрямляется на стуле. — Думать? Эйта закатывает глаза почти автоматически. — Нет же, идиот. Он переводит взгляд на Атсуму как раз вовремя, чтобы поймать наигранно раздосадованное выражение у того на лице. И на миг, Эйта задумывается о том, чтобы просто промолчать, откладывая этот разговор на другой раз. Но ведь он сам давно решил, что с него хватит разочарованных взглядов, неловких пауз и чужого “почему ты не сказал раньше?”, брошенного уже тогда, когда уход оставлял неприятный осадок. Атсуму явно ждёт продолжения, – очень терпеливо по его меркам – и сам Эйта понимает, что пауза выходит чуть длиннее, чем стоило бы. Он медленно проводит большим пальцем по краю чашки, пытаясь собрать мысли в одно целое. — Мне нравится это, — Эйта лёгким жестом руки обозначает пространство между ними. — То, что мы уже третье свидание просто сидим вот так… Уголки губ Атсуму тут же ползут вверх. — О, так ты ведёшь отчёт? — ухмыляется он. — Уже готовишься к юбилею? — Не перебивай. Несмотря на лёгкость в голосе Атсуму, внутри у Эйты всё равно что-то неприятно стягивается. Потому что именно из-за этого разговор и кажется таким сложным – слишком хорошим стало происходящее между ними. Слишком настоящим, для такого короткого промежутка времени, да ещё и учитывая расстояние в пятьсот километров. Эйта ненадолго снова опускает взгляд в чашку. — Просто… обычно к этому моменту у людей появляются определённые ожидания, — произносит он уже осторожнее, а затем пожимает плечами, вновь заглядывая в два янтаря напротив. — Или представления о том, как всё должно развиваться дальше. Улыбка на лице Атсуму становится чуть менее беспечной. Он явно пытается понять, куда именно Эйта ведёт. — Ты про отношения? — привычная непринуждённость его голоса растворяется в естественных звуках кафе. Эйта коротко кивает. — И про близость тоже. На секунду между ними воцаряется молчание – не неловкое и точно не тяжёлое, нет, а такое внимательное; какое наступает, когда два человека пытаются понять друг друга и ищут способы совместить настолько по-иному выгравированные частички себя. Но для этого нужно что-то большее, чем небольшой проблеск откровенности. — Я всегда медлю в таких вещах... с людьми, — продолжает Эйта, чувствуя, как пальцы чуть сильнее сжимают чашку. — Я замечаю, что другие могут это чувствовать, но между мной и... такими чувствами как будто есть какая-то преграда. И она не исчезает только потому, что кто-то мне нравится. Глаза Атсуму чуть расширяются, и он несколько раз моргает в открытом замешательстве – почти забавном в своей искренности, если бы Эйта не был сейчас слишком напряжён, чтобы оценить это. — Я не... совсем понимаю? — Атсуму запинается, едва заметно хмурясь, будто пытается ухватиться за мысль, которая ещё не до конца сформулировалась у него в голове. — Это должно меня беспокоить? Эйта сдерживает вздох облегчения стремящийся вырваться из понемногу распутывающегося тугого узла где-то в груди. Он хочет почувствовать себя лучше, свободнее, но всё же он останавливает себя. Эйта уже не раз вёл подобный разговор, и поэтому ещё рано. Не стоит сразу терять голову, надеясь на слишком многое. — Не знаю, — он отнимает руки от чашки и чуть откидывается назад, не отводя внимательного взгляда от Атсуму. — Ты мне скажи. Тишина затягивается ровно настолько, чтобы Эйта успел почувствовать, как напряжение снова начинает медленно собираться где-то под рёбрами. Атсуму явно думает. Не просто подбирает достаточно тактичный – насколько это вообще возможно с Атсуму, – ответ или пытается сгладить разговор – нет, Эйта слишком хорошо видит это растерянное упрямство у него на лице, когда тот пытается уложить в голове что-то, что совершенно не совпадает с привычной ему картиной мира. Брови Атсуму едва заметно сведены, пальцы постукивают по чашке с уже остывающим кофе, а взгляд то цепляется за Эйту, то снова ненадолго уходит в сторону, будто мысль постоянно ускользает прямо из рук. Эйта почти физически ощущает приближение стандартного вопроса или сомнения или попытки отмахнуться и перевести тему, надеясь, что это всё же не так “критично”, как может сейчас показаться. И ненавидит себя за то, что заранее к этому готовится. После ещё нескольких секунд молчания Атсуму коротко проводит ладонью по затылку и тихо цыкает себе под нос, выглядя почти раздражённым от собственного непонимания. — Не беспокоит, но... — начинает он наконец и снова останавливается. Конечно. Всегда есть это, но. Эйта уже слишком хорошо знает, что обычно следует за ним. Осторожное, почти виноватое: “Но это ведь проходит, да?” Или чуть тише, чуть уязвлённее: “Но может быть со мной будет иначе?” Иногда с плохо скрытым разочарованием: “Но я думал, что правда нравлюсь тебе…” Он чувствует, как пальцы непроизвольно сжимаются на собственных коленях под столом. — Ладно, погоди-ка, — вдруг восклицает Атсуму, заставляя Эйту нахмурится от внезапности и повернувшихся в их сторону посетителей. Атсуму, впрочем-то, ожидаемо плевать. — Что ты конкретно имеешь в виду под такими чувствами? Что-то вроде... влечения? У тебя не бывает вот этого “бам” чувства при виде кого-то суперпривлекательного? Вообще никогда? Даже чуть-чуть? Эйта, уже готовый привычно напрячься от очередного неловкого вопроса, осекается, поймав выражение лица Атсуму. Тот не выглядит разочарованным. Или обиженным. Только совершенно искренне озадаченным. Тепло – неожиданное и почти волнующее – медленно растекается где-то в груди от одной только этой пытливой серьёзности Атсуму. От того, насколько тот сейчас сосредоточен не на себе или собственных ожиданиях, а на попытке понять его. Это даже немного… умиляет. — Наверное, да. Это можно назвать влечением, — начинает Эйта ощущая, как тугой узел под рёбрами понемногу ослабевает. — Дело не в том, что я не чувствую его вообще, а в том, что это не происходит быстро. И тем более так... как ты там сказал? “Бам”? — он коротко усмехается, склоняя голову набок. Сразу после этого Атсуму резко затихает. Не только в словах, но и всем телом. Он перестаёт дёргать чашку с кофе в руках, и просто смотрит на него. Так открыто и сосредоточенно, что от этого взгляда по коже на секунду проходится лёгкое, почти неловкое покалывание. Эйта с первого знакомства с ним – ещё на одном из школьных турниров – подметил насколько тот бывает выразительным. Все его эмоции почти всегда остаются прямо на лице – мелькают в золотых глазах, цепляются за уголки губ, отражаются в каждом движении раньше, чем тот успевает их скрыть или хотя бы осмыслить. И в такие моменты как сейчас Эйта иногда ловит себя на том, что оказывается под их влиянием намного чаще, чем, возможно, хотелось бы. — Конечно, я замечаю, когда кто-то привлекателен, я не слепой, — коротко выдохнув, продолжает он, в попытке разрядить обстановку, и закатывает глаза чуть больше для вида. — Но на этом всё и заканчивается. Привлекателен и только. — А меня ты считаешь привлекательным? Вопрос вылетает настолько быстро, что Эйта сам не успевает сообразить, как Атсуму уже поднимает руки, и начинает размахивать ими перед собой. — Ну, то есть... — в какой-то своей личной спешке спотыкается он. — Я не говорю, что ты должен что-то ко мне чувствовать только из-за этого. Я не давлю, честно. И вовсе не жду от тебя чего-то подобного. Только если ты сам этого захочешь и... Атсуму снова замолкает также быстро как начал тараторить. Наверное, он даже сам ещё не до конца осознаёт всего собой сказанного, но именно это и доказывает его истинные чувства, позволяя лучше представить его отношение ко всей ситуации. Это понимание мягко оседает где-то под ребрами Эйты, прежде чем он успевает его удержать. Он тихо выдыхает. — Атсуму… — Я могу подождать, — Атсуму тихо стонет себе под нос, как будто его поймали в самом неудобном положении. — Правда. Столько, сколько понадобится. Эйта недолго молчит, опуская взгляд в чашку. Не потому что не знает, что ответить, наоборот – ответ приходит слишком быстро, почти сразу, но вместе с ним внутри внезапно разливается что-то благодарное и обезоруживающее, что ему требуется несколько секунд просто чтобы справиться с этим ощущением. И вместе с ним приходит ещё одно, от которого внутри становится почти тесно. Ему действительно нравится человек, сидящий напротив него. И поэтому он медленно кивает головой, прежде чем поднять взгляд и всё-таки признать очевидное: — Да, — Эйта позволяет лёгкой улыбке мелькнуть на губах, чтобы снять напряжение. — Я считаю тебя привлекательным. Атсуму лишь моргает, всё ещё неловко держа руки чуть приподнятыми. Всё его лицо будто одновременно оживает от плохо скрываемого восторга, губы приоткрываются, словно тот хочет что-то сказать, а в глазах появляется это опасное, знакомое выражение, – почти слишком импульсивное – и Эйта коротко кашляет. — Но... тебе не обязательно забегать настолько вперёд. Я не прошу посвятить себя неопределённому терпению, о котором ты узнал пару минут назад, — он скрещивает руки на груди и закусывает внутреннюю сторону щеки, на миг уводя взгляд за окно. — Просто хотел, чтобы ты знал. Что у тебя есть выбор, понимаешь? Выражение лица Атсуму практически тут же меняется. Настолько, что Эйта успевает пожалеть о сказанном. Возможно, он всё ещё не умеет нормально говорить об этом. Возможно, он никогда не научится правильно подбирать слова. Возможно, это просто никогда не станет тем, что ему хотелось бы рассказать, что он сам искренне считал бы обязанным рассказывать каждый раз, прежде чем всё зайдёт “достаточно” далеко. Тяжёлый вздох Атсуму вырывает его из мыслей. — Слушай, это не терпение, окей? — цедит Атсуму, с ноткой раздражения в голосе. — Не называй это так. Это не какая-то огромная жертва или что ты там рисуешь в своей голове. На мгновение Эйте хочется огрызнуться, – скорее автоматически, – потому что дело как раз в том, что он то и не рисует ничего у себя в голове. Он не собирался выставлять это “жертвой”, требующей терпения. И не просил бросаться в безоговорочные обещания, будто речь идёт о чём-то уже решённом и неизменном. Именно поэтому он вообще и заговорил об этом. Потому что ему кажется неправильным позволять человеку так легко посвящать себя отношениям, которые только начинают формироваться, не понимая до конца, во что именно тот ввязывается. Но Атсуму тут же продолжает: — Я не буду сидеть и отсчитывать дни, пока ты волшебным образом не почувствуешь этот свой… — он неопределённо машет рукой между ними, — “бам” или ещё какую фигню. Мне плевать, сколько это займёт. Или если это будет как-то по-другому. Или если вообще никогда не будет выглядеть как что-то, что для других считается нормой… На последних словах Атсуму почти раздражённо фыркает себе под нос, а затем останавливается на пару секунд, чтобы прикусить губу. Он ни на миг не уводит взгляда, удерживая Эйту в этом ярком и упрямом янтаре глаз так, словно это его последний шанс доказать что-то действительно важное. — Скажу, как есть, я хочу быть с тобой. И всё. Точка. Всё остальное не имеет для меня значения. Не в силах отвести собственного взгляда, Эйта отчётливо видит тот момент, когда у Атсуму начинают краснеть уши, но его мозг, застигнутый врасплох, просто замирает вместе с ним. Он не совсем ожидал такого ответа. По крайней мере, не с такой решительностью. И он уж точно не ожидал что Атсуму прямо сейчас признается в желании быть с ним так, будто это самая очевидная вещь в мире. Будто по-другому просто никак. Это заставляет Эйту опустить взгляд, борясь с накатывающим теплом, распространяющимся с груди прямо на лицо. Потирая затылок, он прочищает сухое горло, прежде чем решается поднять голову, надеясь лишь на то, что Атсуму чувствует себя достаточно смущённым, чтобы не обратить внимания на то, как горят его щеки, и неспешно начинает: — Я… не думал, что это тебя так встревожит. То есть… не принимай на свой счёт, но… — его голос становится чуть тише, и, хотя он принял себя достаточно чтобы не беспокоиться об этом, такие откровения всё же никогда не даются ему легко. — Просто большинство людей предпочли бы более легкий выход. Наверное… Эйта вздыхает больше для того, чтобы перевести дух, но заметив, как у Атсуму дёргается губа, словно тот уже готовится перебить его ещё до того, как он закончит мысль, тут же вставляет: — И, прежде чем ты скажешь, что ты не большинство, — фыркает Эйта с тихой усмешкой, чуть качнув головой. — Я знаю. Именно это мне в тебе и… нравится. Лёгкая улыбка сама проявляется на губах, чуть менее уверенно, чем до этого, в то время как тепло под рёбрами становится почти невыносимо отчётливым. Эйта пытается собраться с мыслями, пока те только и делают что разбегаются во все ненужные стороны, где слова Атсуму всё ещё эхом отдаются в голове. И это выбивает из равновесия в самом лучшем смысле. — Я верю тебе. И в то, что ты говоришь это серьёзно. — голос снова звучит привычно ровно, хотя он до сих пор почему-то не может окончательно справиться с этим странным смущением, медленно расползающимся где-то под кожей. Эйта почти сразу отводит взгляд в сторону, цепляясь им за размытые дождём огни за окном, сам не понимая от чего он так долго не может прийти в себя, будто честность этого момента застала его врасплох. Не помогает и то, как он буквально физически ощущает взгляд человека напротив на себе. Эйта краем глаза замечает, что Атсуму больше не выглядит таким растерянным или смущённым, как пару минут назад. Наоборот, кажется, будто бы все эти чувства просто перетекли от одного к другому, – к нему самому – и именно это подначивает Эйту полностью перевести взгляд, сталкиваясь с Атсуму глазами. Чёрта с два он позволит тому выглядеть таким довольным. — И я рад, что ты так серьёзен, потому что хочу увидеть куда это нас приведёт, — поборов лёгкое оцепенение, Эйта задерживает более внимательный взгляд на Атсуму. — Но… Он выдерживает достаточно затяжную паузу, чтобы заставить Атсуму хотя бы немного заёрзать на месте. А затем смахивает выбившуюся прядь со лба, прежде чем чуть склонится вперёд со словами: — Давай ты повторишь все те последние слова после ещё парочки свиданий, идёт? — издав тихий смешок, Эйта слегка постукивает пальцами по столу. — И тогда, возможно, я отвечу тебе чем-то большим чем словами. В янтарных глазах напротив вспыхивает что-то такое откровенно довольное, что Эйта выругивается про себя. И, что ещё хуже, Атсуму теперь смотрит на него с каким-то совершенно невозможным вниманием, будто отслеживает каждое движение. Эйта, между прочим, большую часть времени, просто позволяет подобному проходить мимо себя, но вдруг Атсуму тоже наклоняется ближе, – почти зеркально повторяя его позу, – и Эйта едва заметно прищуривается. — Идёт, — хмыкает Атсуму, и в его голосе снова появляется эта опасная, слегка дразнящая лёгкость. — Мне нравится такой план. Так что освободи место в своем календаре на следующие пару свиданий. Эйта чувствует, как уголок его губ сам собой дёргается вверх, пока вдруг взгляд Атсуму на какие-то полсекунды не опускается ниже. Это происходит настолько быстро, что Эйта почти мог бы убедить себя, что ему показалось, если бы не то, как знакомое тепло мгновенно вспыхивает где-то под кожей. Но Атсуму тут же снова смотрит ему в глаза, – так, будто ничего не произошло – и Эйте бы отстранится, но он не собирается отдавать тому ещё больше преимущества. — Обещаю, что буду паинькой, — продолжает Атсуму с видом человека, которому ни в коем случае нельзя верить на слово. — Ну, в основном. Он тут же расплывается в довольной улыбке, и Эйта с неожиданной ясностью понимает, что всё же проигрывает. Проигрывает этому странному ощущению лёгкости, постепенно вытесняющему всё напряжение последних минут. Тому, насколько естественно Атсуму заполняет собой пространство – шумный, импульсивный, слишком искренний и яркий для собственного же блага. И тому, насколько Эйте, оказывается, нравится наблюдать за этим. Потому что за окном всё ещё моросит дождь, размывая огни города в мягкие пятна света, а внутри кафе становится почти душно от тепла, голосов и чего-то нового, осторожно растягивающегося между ними. Чего-то, что уже звонко трепещет где-то в груди, но чему Эйта пока не хочет давать слишком громкое имя. И вместо этого он всё-таки первым увеличивает расстояние между ними, просто тянется к своей давно остывшей чашке и, чуть приподняв бровь, произносит: — Ладно. У тебя есть шанс произвести впечатление на следующем свидании. Атсуму в свою очередь не спешит отодвинуться, склоняя голову так, чтобы заглянуть Эйте в глаза даже поверх поднятой чашки. — Только шанс? — Не испытывай судьбу, Атсуму. Тот лишь смеётся, и Эйта понимает, что навряд ли был бы против если бы тот всё же попробовал.