Niemands

Чхве Сан и Сон Минги — офицеры. Не из одной части, но их отряд был расквартирован в пустующей дворянской усадьбе в тихом поселении — хозяева сбежали, дом приспособили под штаб и лазарет.  Они служили вместе год. Минги злил Сана, Сан раздражал Минги, они не сходились в тактике, но сходились в этом. Их неприязнь колола шутками, едва уловимыми намёками, изящной игрой взаимного уничтожения до момента, пока шутки не перестали по-настоящему задевать, пока не переросли в то, что имеет двойное дно, пока двое не стали задерживаться в переговорной за военной картой допоздна, пока в их привычный испытывающий долгий взгляд не добавилось что-то ещё, более живое, пока на шее Минги у затылка не появился лиловый ободок от укуса. Остальным он трепал про страстную любовницу, а Сан же сдерживал на языке «любовница была сзади?» На публике они держались ровно: никаких лишних взглядов, никаких касаний, навёрстывали потом — агрессивно и без жалости. Никто не подозревал. Замечал Уён, военный врач. Но они не замечали его. Места в усадьбе было немного — в какие-то дни меньше, в какие-то больше, комнаты не принадлежали кому-то одному постоянно или слишком долго. И скоро врач поселился в комнате двух офицеров, но предпочитал засыпать в лазарете или библиотеке за столом. Кто-то из отряда поинтересовался однажды, почему их сосед вечно ночует не у себя, Сан промолчал, не изменившись в лице, Минги вернул: — Спроси его. Если язык повернётся. А потом обязательно поделись, что он ответил. Вопросы скоро прекратились. — Это почти садистски — подставлять нашего врача, чтобы наблюдать, как он выпутается, — мягко добавил Сан, когда они остались вдвоём. — Пускай не уходит, тогда вопросов будет меньше. Сан помолчал. Что-то в его лице переменилось. С приходом зимы обстановка изменилась. Окна были забиты фанерой, печь топилась дровами, электричества не было, керосиновая лампа одна на троих — холод. Метель, война — усталость. Это не фронт, но фронт был рядом — раненых привозили каждый день. Уён пропадал в лазарете, Сан и Минги ездили на разведку, теряли людей, возвращались с пленными на допрос. Вечерами стали оставаться втроём чаще. Комната второго этажа с высокими потолками и ободранными, выцветшими обоями. Дерьмово, но альтернатива — ведущая свою войну метель за окном. Сан перебирал патроны, Уён на табурете у стены читал. Минги, раздражённый, ходил по комнате, потом остановился, посмотрел на обоих. Усмехнулся. — Компания — чистенький, чёрт и стерва. Уён не поднял головы, Минги кивнул на Сана: — Ты чистенький. Не пьёшь, не куришь, не ругаешься. Только в бога не веришь и убиваешь медленно, так что чистота так себе. Сан отложил патрон. — А ты чёрт? — Страшно весёлый, — он повернулся к Уёну. За торжественной паузой последовало, — а ты просто стерва. Уён устало поднял глаза: — Стерва — могло быть хуже. Например, «чистенький» или «чёрт». Губы Минги медленно растеклись в жёсткую довольную улыбку. Он немного помолчал, затем вдруг повернулся к Сану: — Ты думал о стерве, чистенький? Третьей. Сан поднял бровь. Пальцы на книге сжались. На секунду, потом разжались. Уён закрыл её и встал, отошёл к окну, останавливаясь в пол-оборота. — Ты бы разрешил? — с интересом склонил голову Минги. — Ты бы спросил? — Сан уточнил буднично. — Спросил бы, — он перевёл взгляд на тонкий силуэт у окна. В повисшей неоднозначной паузе послышалось тихое, но спокойное, почти риторическое: — Ты в своём уме? — Уён продолжал стоять к ним спиной. — Поставьте диагноз, врач. В переговорной было холодно, неприятный дневной свет пролезал через маленькие окна, пахло порохом и сухой глиной. Карты на столе, в следах-кольцах от чайных кружек пара выцветших листовок с чьими-то профилями и лозунгами-пропагандой, уже едва читаемой, остывший горький кофе. А ещё Минги. — Он тебе нравится? — он лежал, глядя на сосредоточенное лицо Сана с внимательными, задумчивыми глазами. — Да, — выдохнул Сан. — Хочешь его? — Да. — И ты будешь выжидать?  Сан не ответил. Вместо этого сжал пальцы на шее Минги и толкнулся глубже. Хриплый выдох, тихий смех: — А отчего-то все только меня зверем считают. В дневном свете лазарета Минги сидел на столе, стянув гимнастёрку. Пуля прошла в плечо навылет, много крови, но кость цела. Уён промывал, перевязывал, влил спирт прямо в рану, Минги зашипел, сжал зубы, но не дёрнулся. — Ты мог бы аккуратнее, — сказал Сан. Стоял у стены, сложив руки на груди, не мешал. — Мог бы, — согласился Уён, не поднимая головы. — Война. — Война, — Уён вколол иглу в край раны, зашивая. Жёстко, крупными стежками. — Это оправдание, что ты лезешь, как зверь, не думая? Минги посмотрел на Уёна исподлобья. — Ты меня воспитываешь? — Ты отнимаешь моё свободное время своими ранениями — приходится, — не отрываясь от работы, ответил Уён. — Больно? — спросил, затягивая шов. — Достаточно. — Хорошо, — он отрезал нитку, — будешь помнить, — наложил повязку туго, грубо, не глядя. — Убирайся. Минги спрыгнул со стола, поморщился, бросил серьёзно: — Спасибо, папочка. Уён нахмурился, затем его выражение лица стало ровным. — Обращайся. Нана, молодая миловидная медсестра, переводила взгляд с врача на офицера и обратно, но промолчала, санитары опустили глаза. Уён у стола раскладывал коробки с бинтами, но краем глаз проследил. За тем, как Минги надел гимнастёрку и как Сан поправил ему воротник естественно, словно делал это сотню раз. Он перевёл взгляд обратно на стол, медленно. Будто ничего не видел. Уён работал, не поднимая головы — тяжёлый бой, много раненых. Руки в крови по локти, лицо спокойное, почти отстранённое. Раненый стонал, он не обращал внимания. — Заткнись и терпи. Мешаешь. Сан усмехнулся. — В деле он ещё острее на язык. Уён закончил, отступил, вытер руки. — Следующий. Живой, пожалуйста, Нана. Нана семенила возле, нервно давала указания санитарам. Уён склонился, не глядя на Сана и Минги. — Вы ещё здесь? — спросил он. — У вас работы нет? Минги вдруг хлопнул себя по груди и застонал. — Уён, — позвал он. Голос жалобный, не похожий на него. — Занят. — Я умираю, — Минги схватился за сердце. — Умирай позже, — Уён бросил, не оборачиваясь. Сан повеселел: — Посмотри на него — он же мучается. — Он симулирует, — Уён закончил шов, вытер руки. — А ты проверь. Он повернулся, посмотрел на Минги — тот растёкся на стуле со страдальческим лицом и рукой на груди. — Ты идиот, — сказал Уён. — Мне плохо, — прошептал Минги, — сердце… стреляет… — У тебя ранение в плечо. Сердце с другой стороны. — Может, сместилось. Сан хмыкнул. Уён подошёл. Сел рядом, ближе, чем можно было бы, взял Минги за запястье. Пульс был ровный, сильный. — Врёшь всё. Пальцы медленно скользнули по коже, когда Уён убрал руку. — А ты полечи меня, — Минги открыл один глаз. — Чем? — Уён смотрел на него. — Ты издеваешься? — Да. И ты согласился на это. Уён вновь не остался ночевать. Он зашёл в комнату, взял книгу, аптечку. Не глядя на присутствовавших, бросил: — Я сегодня в лазарете. — Задержишься? — спросил Сан. — До утра, вероятно. Раненые. — Понял, — кивнул Минги. — Вы не будете скучать? — вопрос уже в дверях. — Будем, — ответил Сан. Минги добавил: — Но переживём. Уён усмехнулся, вышел. Минги зажёг сигарету. С пять минут курил молча, оставив задумчивый взгляд на закрывшейся двери. Затем заговорил: — Дразнит. Он как вода — сбегает, если сжимать в руках, обтекает, если становиться препятствием. Не смотрит ни на кого, не трогает первым. Стерильная сука. Сан мягко улыбался, глядя на выражение хмурого лица. Тот продолжил: — Ты знаешь, сколько у него любовниц было, по слухам? Ни одной. — А про любовников спрашивал? Уголок губ приподнялся, но Минги промолчал. Затем добавил серьёзнее: — Он ничей. Поэтому бесит. — Ты ревнуешь? — К его свободе. — Он сам от неё откажется. — Подтолкнём. В тот вечер в лазарете было тихо — раненых почти не привозили, Уён вернулся в комнату раньше обычного. Офицеров ещё не было. Он походил по комнате в непривычной пустоте, потом лёг на диван, не раздеваясь. Провалился в сон. В середине ночи вернулись Минги и Сан, опустились на кровать. Уён тут же проснулся, но увидев их слитый силуэт в полутьме, насторожился. Минги сверху, тяжёлое дыхание, влажные поцелуи. Уён сжал зубы, ждал. «Для меня совесть существует, а для вас?» Считал до десяти. Дважды. Скрип кровати, тихий стон. «Видимо, нет». Он сел рывком. — Вы охренели? — тихо, зло спросил он. Минги откинул голову назад, удовлетворённо улыбнулся, позволяя объясняться Сану. — Ты не спишь. — Даже если бы, — Уён зажёг лампу, повернулся к ним. Лицо ровное, только взгляд колющий, — это не повод трахаться в двух метрах от меня. — Почему не обозначился сразу? — Я не должен. Это вы должны были подумать. — О, мы подумали, — вмешался Минги. Сан промолчал, наблюдая. Уён выдохнул, провёл рукой по лицу. Подумали. Он понял. — Вы хотели. Чтобы увидел. Минги улыбнулся, довольно сужая глаза. Уён ничего больше не сказал, вышел из комнаты. С тех пор он перестал отводить взгляд. Больше не делал вид, что занят, больше не делал вид, что их нет. Минги сидел на кровати, Сан — за его спиной. Прижимал к себе: одна рука на горле, другая на бедре, настойчиво и медленно ведёт к внутренней стороне. Уён держал книгу на коленях, но наблюдал за пальцами. Сан поймал его взгляд: — Ты смотришь. — Да, — ресницы Уёна дрогнули. — Не мешает? — Нет. Уён смотрел на них долго. На Сана — тот смотрел в ответ, не отводя взгляда. Если ему не разрешить, не тронет. Но разрешишь — и границ не будет. Возможно, он ждал, что Уён подойдёт к нему. На Минги — тот даже не глядел в его сторону. С чёртом интереснее. Играть, узнать, можно ли подойти и не получить в ответ. Минги не ждал, это был небезопасный вариант. Уён выбрал его. Решил ещё вчера, ночью. Подошёл, взял за подбородок. Поцеловал. Минги не дёрнулся. Жаркий, жёсткий, солоноватый — Уён отстранился. — А спросить? — А ты хоть когда-то был бы против? — Нет. Стоял, склонившись над ним, занимал хрупкой фигурой всё пространство. — И как? — Что? — Ты поцеловать меня решил или диагностировать? Поцелуй, очевидно. — Нормально, — Уён пожал плечами. — Ты не вкусный. — А должен? — Не знал, чего ожидать. Теперь знаю, — он прикрыл глаза, склонился ближе почти по-деловому, прислушиваясь, не касаясь. Открыл, выровнялся, бросил насмешливо. — У тебя сердце быстро бьётся. Волнуешься? Раскинувшись на диване, Минги наблюдал невозмутимо и с любопытством, словно за редким зверьком: — Много думаешь о себе. — Красиво играет. — Это ты ним играешь.  — Значит, не много. Сан сидел в кресле. В следующие дни Уён по-прежнему оставался в кресле. Сан и Минги не трогали его, но он чувствовал — что-то меняется. Взгляды становились тяжелее, касания чаще, тишина между ними стала другой, напряжённой, как перед грозой. Уён не отстранялся, не отвечал. Смотрел. В особо холодный вечер он сидел в кресле, перебирая бумаги. Смотрел в них сосредоточенно, чуть хмурясь, и не поднимал головы, когда вошли офицеры. Сан и Минги разделись молча, сели за столиком. Минги закурил, глядя на Уёна поверх огонька. Тот даже не обернулся, только бросил: — Перекур за дверью. Минги выпустил дым в потолок.  — Как скажешь, — бросил он ровно, но Сан, знавший его достаточно, услышал в этом угрозу. Докурил, глядя на пальцы, сжимающие ручку, переворачивающие листы, затушил окурок о дно пепельницы, не торопясь. Встал, кратко пояснил: — Я сейчас. Сан проследил, как тот подошёл к столу в углу комнаты, упёрся одной ладонью в бумаги, второй — в спинку стула. Навис сбоку, обдавая висок дыханием. Перо в пальцах замерло, но затем рука вновь повела его по бумаге. Тогда Минги накрыл худую кисть, сжал. Продавил, заставляя чернилами оставить кривую на бумаге. Он давал поблажку, ждал. Уён застыл. Не играл в подачки. Минги перехватил запястье, вывернул, заставляя повернуться. Ожидание — нет реакции. — Испытываешь, — хрипло, едва слышно. Склонился к самому лицу Уёна, чуть повёл головой, вдыхая его запах — мыла и лекарств. А затем провёл языком по щеке — от скулы к виску, тяжело, по-звериному. — Не скучай. Молчание. Минги дёрнул его из кресла, развернул к себе спиной и бросил на пол. Уён упал на колени, выставив вперёд ладони, но не удержался и рухнул на локти. Минги не дал подняться — поставил ноги по обе стороны от него, нависая сверху в полный рост, и стянул с себя гимнастёрку без погонов.  Уён не сопротивлялся, смотрел в стену. Ладонь медленно по затылку, хватка в волосах. — Гордый, да? — Минги запрокинул его голову и смотрел сверху. Сан глубоко вдохнул, также внимая Уёну. Уёна. Не дожидаясь ответа, Минги рванул вверх за воротник и усадил к себе на колени — спиной к груди. Уён дёрнулся — на секунду, рефлекторно. Но тут же замер. Выдохнул. Спиной ощутил чужое тело — горячее, голое. — Холодный. Согревайся. Сан встал. Минги этого ждал, перехватил его взгляд — и откинулся на спинку дивана, давая пространство. Тот опустился напротив, скрестив ноги. Уён чувствовал продавливающий взгляд. Сидя на диване, он смотрел сверху вниз, но не чувствовал превосходства, только тяжесть. Тишина давила. Никто не двигался. Он стиснул зубы, выдохнул. Опустил плечи. Медленно, через силу откинулся назад. Спиной к груди, затылком на плечо. Пустым взглядом смотрел перед собой, на угол комнаты, где пузырились обои и из-под них лезла в чёрных разводах плесень. Уён смотрел на эту гниль, не отрываясь. Ему казалось, он видел что-то знакомое. Минги чуть склонил голову, коснулся губами его виска, замер так. Сан смотрел на них, не двигался. Тишина стала другой, не давящей — пустой. Уён медленно перевёл взгляд. Сан встретил его. Протянул руку, положил ладонь ему на колено, тот не отдёрнул ногу. Согласие. Минги из-за его спины потянул край рубашки, выдёргивая её из брюк, Сан расстегнул пуговицы одну за другой, отвёл ткань в сторону, открывая грудь. Уён смотрел на свою безвольно лежащую руку, пока чужие вели по его животу, выше, по груди, коснулись соска, вторые, крупнее, скользнули по бёдрам, сжали через брюки.  Он прикусил губу, глуша собственный стон ещё в гортани, плечи напряглись. Сан убрал руки, Минги следом. Уён остался полураздетый между ними, едва дыша, и не двигался. Вновь повисла почти привычная тишина. С наступлением новой волны восстаний то Сан, то Минги задерживались, Уён чаще проводил время в лазарете, ходил задумчивый, мало что замечал вокруг. В один из дней порезался скальпелем. Кровь капнула на стол, он поморщился, прижал салфетку. Нана тут же оказалась рядом, как делала всегда, беспокойно хлопая длинными ресницами. — Господин, вы поранились!  — она взяла его руку в свои, повертела, рассматривая порез. Пальцы у неё были мягкими, тёплыми, не как у Минги, сжимающего его бёдра, не как у Сана, гладящего его грудь. От воспоминаний колени подкосились, он почти не услышал следующую фразу девушки. — Позвольте, я перевяжу. Она промыла рану, наложила мазь, замотала бинтом. Каждое движение — нежное, осторожное, почти материнское. Уён смотрел на её склонённую голову, на светлые волосы, выбившиеся из-под косынки, поймал себя на мысли, что ему неприятно, почти противно. — Вот и всё, господин, — она подняла голову, улыбнулась, задержала его руку в своих. — Будьте аккуратнее, — поправила повязку красного креста на его рукаве, поясняя, — и бдите свой паспорт неприкосновенности! И тогда врач осознал полно, что неприкосновенность он теперь позволил бы заменить на насилие. Единственное, что осталось от нейтралитета. Он хотел это снять. Или дать снять им. Он хотел. — Спасибо, — сказал Уён. И мягко, но решительно отстранился. Нана смотрела с надеждой, но он уже отвернулся. Вечером, когда Уён вошёл в комнату, Минги сидел на кровати, чистил оружие. Сан за столом, задумчиво вращая карандаш в руках и глядя на связку бумаг перед собой. Едва повернулся, бросив взгляд на ладонь Уёна. — Плохо перевязали, — сказал он. — В следующий раз не лечись у Наны, — даже не поднял головы Минги, — мы справимся лучше. Уён точно знал, что в тот момент их не было в лазарете. Неделями они повторяли одно и то же, как ритуал, ходили по кругу, как звери в добровольно запертой клетке: касались, раздевали, замирали. Испытывали. Всегда на грани, никогда до конца. Уён не сопротивлялся, не просил продолжить, но последний разговор с Наной из наблюдающего сделал его участливым. Минги стоял на коленях, рот его был занят. Сан откинул голову, выдыхая сквозь зубы, перебирал его волосы. Они знали, что Уён смотрит, посвящали его в свою прелюдию. Смотрели в ответ. Минги, держа ладони на чужих бёдрах, лениво повернул голову, скользнул взглядом по лицу — губы, глаза, снова губы. — Хочешь? Не ответил — дыхание перехватило. — Спроси ещё раз, — прошептал Сан. — Хочешь? — повторный вопрос. Кровь в ушах, сердце в горле. Тихое: — Да. Хочу. Довольство на лице Минги, протянутая рука Сана. — Иди сюда. Уён поднялся, подошёл — осязаемое внимание, прикованное к его шагам. В обнажающей тишине Минги потянул на кровать, уложил на спину. Приподнял за ворот, поцеловал, отнимая воздух, до крови на губах. Взял руку и положил на свою грудь — холодные пальцы сжались, провели по рёбрам, по животу вниз, он выдохнул через рот. Сан взял за затылок. Поцелуй медленнее, осторожнее, что обманчиво можно было бы принять за нежность. Уён отвечал. А когда его оставили, закрыл глаза, делая тихие, глубокие вдохи. Думал последние секунды. Не сказал. А затем Минги перевернул его на живот и навис сверху, и Уён осознал, что не произнесёт никогда. Поцелуи в шею, укусы на лопатках. — Минги, — позвал он. — Да, солнце? Уён скривился. Обернулся через обнажённое плечо, посмотрел в глаза: — Пожалуйста, — попросил. В голосе не было мольбы, во взгляде не было покорности. Минги дёрнул уголком губ, отметил вызов. Снял с него штаны, широко провёл ладонью по бедру, сказал: — Будет больно. — Ага, — грубая отмашка. Сан уложил на себя, обвил рукой талию. Два пальца Минги, смазанных маслом, скорая смена на член. Уён закричал и замер, стиснув зубы. Тягучие секунды, затем пустота, тут же — наполненность. Другая. Несколько движений — смена; толчки, пустота, смена — они входили по очереди резко, рвано, в совершенно непоследовательном ритме. Уён сжимал простыни, дышал через раз, лежал на груди Сана, придавленный жаром, собственной физической слабостью. Поцелуй глубокий, влажный, пальцы, сминающие поясницу. Он заныл, выгибаясь, но мужчины одновременно остановились, как делали уже привычно, и Уён недовольно выругался. — Сука! Сан перевернул на спину. Средним пальцем в смазке поиграл с покрасневшими складочками ануса, и Минги, отследивший этот жест, посчитал его похабнее, чем всё, что они делали с врачом до этого. Тепло, туго внутри до рези. Уён сам двинулся назад, насаживаясь и внимая ответному сквозь зубы выдоху. Сан подхватил за бёдра — каждый толчок отдавался в позвоночнике, под ладонью на горле, вдавливающей в кровать, в кончиках поджатых стоп, в мышцах, плотно обхватывающих член, растягивающий, задевающий то, что не должно болеть. Болело. Хорошо. Сан вышел, изливаясь на живот с хриплым выдохом. Облегчение и почти уродливое удовлетворение от того, что этот человек здесь, под ним — то, что он испытал. Минги подтянул Уёна и грубо размял ладонью затёкшую поясницу. Тот выбрался из хватки, вставая с кровати, и подошёл к стене, упёрся ладонями. Спиной к ним. — Продолжайте. Офицеры встретились взглядами. Поднялись. Сан обошёл, встал перед, Минги за спиной — развёл ягодицы и одним движением вошёл до упора. Уён вскрикнул, ударил кулаком в стену у головы Сана. — Громче, — сказанное в лицо. Он закусил губу, промолчал. Быстрые, короткие толчки, медленные нежные пальцы на губах и скуле. — Ты так и будешь смотреть на него? — спросил Минги. — А ты завидуешь? — Уён не отрывал взгляда от Сана. Минги хмыкнул, оскалился. Двинулся неаккуратно, широко, так, что Уён болезненно промычал и налетел на Сана, пачкая в его же сперме. Но глаз не отвёл, оказываясь лишь ближе. — Завидуешь, — повторил он тихо. — Мой член в тебе, завидуют мне все остальные. — Член во мне, а всё равно завидуешь. Сан склонился, коснулся губами губ Уёна. Коротко, почти невесомо. Сказал: — Дразнишь. — Дразню. А ты наслаждаешься. — Верно, — согласился. Минги сжал бёдра Уёна, ускоряясь. Тот застонал, не сдерживаясь, и выдохнул, смеясь: — Быстро кончишь. — Пошёл к чёрту. — Чёрт сейчас во мне. Минги сорвался. Зло, сдавленно выругавшись сквозь зубы: — Блядская ты стерва, Уён. Вышел, тяжело дыша, оставляя сперму на ягодицах, спине. И прижался, обнял Уёна до хруста рёбер. Тот только рассмеялся: — Мог подольше. — Сучки или стонут или молчат, когда их трахают. — Ты охуел? Сан провёл большим пальцем по губам Уёна. — Хорош, — сказал он. — На колени. Уён замер в пол-оборота. Напрягся. Толчок в спину помог опуститься: — Покажи, как ты благодарен. Уён бросил за спину злобный взгляд. По полу бежали чёрные трещины — он уж и не знал, чем их отмывать, всем пытался. Грязь въелась так глубоко, что… — Посмотри на меня, Уён. Уён поднял голову с вызывающим «так нравится?» в глазах. Выжигающее молчание в ответ заставило разомкнуть губы. Сан взял за волосы — крепко — и направил член в рот. Глубже, чем можно было вдохнуть. Уён закашлялся, дёрнулся, но Сан не отпустил. — Убери зубы, — указал Минги, придерживая его за плечи. Уён попытался дышать — носом, судорожно, захлёбываясь слюной. — Тише, Уён, — Сан произнёс мягко. Слёзы потекли сами. Минги стоял сзади, гладил по шее, контролируя: — Терпи. Сан взял за затылок, прижал к себе, не давая вдохнуть иначе, как через нос, рвано, поверх его члена. Он полностью выбирал ритм: глубоко, ровно — Уён только открывал рот шире и пропускал, почти не сглатывая. Слюна по подбородку, на грудь — наблюдая за дрожащими ресницами, липнущими к вискам прядями чёрных волос, за дорожками слёз и тем, как Уён давился, но не отстранялся, Сан кончил в рот. Опустил голову, ожидая. Уён проглотил сам, следя за тем, чтобы Сан не пропустил ни мгновения. Провёл языком по члену, собирая остатки спермы, присваивая себе всё до конца. Руки висели вдоль тела, он не поднял их. Минги впился ногтями в плечи. — Господь, Уён, — Сан закрыл ладонью лицо, глядя сквозь пальцы.  — Аминь, — усмехнулся Минги. Уён не встал. Отпустил Сана и опустился на пятки, склонив голову и глядя перед собой. Слёзы — просто реакция тела на давление, на рвотный рефлекс, на то, что воздуха не хватало. Уён ненавидел их. Но вытирать не стал — потому что это значило бы, что ему стыдно. А стыд кончился ещё до того, как он встал на колени. Минги наклонился, поднял Уёна за подбородок. — «Спасибо»? — спросил он. — Не благодари, — выплюнул Уён в лицо. Минги поднял за локоть, но он вырвался, встал сам. — Сан, — жёстко произнёс, — мы не закончили. Сан придержал за локти, и тот почти упал в его руках, пока он, склонив голову, размышлял, насколько далеко хочет зайти Уён. Приложил к стене щекой и вошёл сразу. Он был тёплым, мягким, живым — и каждый миллиметр, каждый толчок отдавался в паху, в животе, в горле, когда Сан стонал, когда собственное тело требовало больше, глубже, жёстче. И он не мог остановиться — Уён крал всю его офицерскую выдержку. Уён смотрел в одну точку. Тело подставлялось, просило ещё, когда здравый смысл отбивал пульсацией в висках «хватит». Уён ему по-врачебному улыбнулся. Минги сидел на кровати, курил, глядя на два тела, что до нездоровой жажды желали слияния друг с другом. — Ты как кукла, — сказал он. — Тогда играй со мной. И по тому, как Сан тяжело задышал, по тому, как дрогнул, Уён посудил и указал: — Внутрь, Сан. Несколько шлепков, и с приглушённым стоном Сан вжался в него. И когда Уён не двинулся, когда продолжал стоять, уткнувшись лбом в стену, подумал: «Кто мы, когда нас никто не контролирует?» — Хороший солдат, — Уён издевательски улыбнулся, — ты должен исполнять приказы, а не задавать вопросы. А теперь смотри на меня. Нравится? Минги скривился. Не отвращение — боль. Боль Уёна. Он переламывал себя и даже тогда оставался гордым. Сперма на сухих губах, ягодицах, внутри, подтёки крови на бёдрах, дорожки слёз на щеках, ровная спина — Уён дрожал и не падал. «Красивый». — Нравишься, — поправил Сан. Красное, белое, серое — текло, смешивалось, пахло железом, потом, жаждой. Он смотрел на Уёна, и обмякающий член твердел снова. — Один раз, — произнёс Уён. Оба смотрели на него. Минги помолчал пару долгих секунд, затем согласился: — Иди сюда, котик. Уён повернулся, пошёл к кровати. Споткнулся, упал, содрал колени. Минги не шевельнулся, не протянул руку. Смотрел, как тот встал сам, не различая ненависть и восхищение, но различая, как твердел член, — и это было понятнее любых чувств. Уён подполз на четвереньках и поцеловал назло, передавая вкус Сана, заглянул в лицо. — Терпи, — он вернул. Сан усмехнулся, присаживаясь на кровать, Минги не отвёл взгляда: — Открой рот. Уён не двинулся, наблюдал с интересом. Затем усмехнулся — криво, разбитыми губами. — Нетерпеливый. Слюнки текут? Обхватил ладонью, провёл языком по головке, не торопясь, посмотрел снизу вверх. Минги сжал пальцы в его волосах, напрягся, но не толкнулся. Удовлетворённый реакцией, Уён взял глубже. Сан погладил вдоль позвоночника и вошёл сзади, Минги спереди. Они двигались не синхронно, рвано, чтобы он не мог вдохнуть, не мог думать, не мог контролировать, потерял счёт. Чей член сейчас внутри — один или оба? Чья рука на затылке, чьё дыхание над ухом? Боль и удовольствие, жар и холод, желание кончить и желание, чтобы они никогда не останавливались. Уён сжимал кулаки, царапал ладони, не дышал и чувствовал, как внутри что-то рвётся — что-то, что держало его собой. Минги, учуяв, оттянул за волосы: — Кто ты? Сан толкнулся сзади. — Уён. Ещё раз. — Чей? Ещё. Уён простонал. — Свой. Иди в жопу. — Я люблю тебя. Уён дёрнулся: — Ой блять. Тело меж двух, горячее, скользкое, своё, чужое — где заканчивался он, где начинались они? Минги ускорился, замер, не отпуская Уёна — не чтобы направить, чтобы не упасть. Член упирался в щёку, в нёбо, в горло, и каждый раз, когда Уён давился, сжимался, Минги чувствовал, как ещё немного — и он кончит. Не от того, как Уён сосал, от того, как Уён терпел. Они с Саном обменялись взглядами — их договор. Третий уже не замечал, только своё дыхание, режущее лёгкие сухим холодом, как после быстрого бега. Пара толчков — Сан излился первым — сухо, содрогаясь, наблюдая, как последние капли вытекают, смешиваясь с кровью, потом, спермой Минги, вместе с ним кончающего резко, рвано, ярко ощущая, как горло сжимается вокруг члена, как касаются, но не давят зубы. Переполненный, напряжённый Уён выгнулся. Низ живота стянуло до тупой боли, бёдра сжались непроизвольно, без его команды — мышцы не слушались. Всхлипы, резь в глазах, и крупная дрожь в теле. Крик расколол пространство, выплеснулся с липкой густотой, стекающей по животу. Мокрые простыни, заполненность чужим, кровь — своя, пустота, плесень и осыпающаяся штукатурка — он замер в них. Он больше не чувствовал. Минги смотрел, как его сперма стекала от уголка губ, не мог отвести взгляд. Уён не сомкнул их, приоткрыл, приглашая. Минги провёл головкой по губам — раз, второй, очень медленно, чуть надавливая, чувствуя, как они поддаются. Поднял взгляд. Уён смотрел на него. Спокойно. — Слижи. — Сам слижешь. Минги рассмеялся, встал с кровати. Подошёл к Сану и коротко поцеловал, забирая протянутую сигарету. Уён не встал. — Что ты чувствуешь? — Сан не отпускал внимания. — Может, ничего, кроме вас. А может, ничего. — Ты плачешь? Уён широко улыбнулся разбитыми губами, улыбка дрогнула, но глаза оставались сухими: — Нет. Не могу. — Знаю. — Иди нахуй. Уён лёг, пустой взгляд направляя в потолок. И никто не нарушил тишину. Утром он встал раньше. Оделся, вышел на крыльцо. Закурил. Впервые за долгое время, потому взял не свои, Минги. Не убегал — думал, привыкал, к тому, что хочет вернуться. — Не замёрз? — спросил Сан, выходя следом. — Согреешь? — поддел Уён. — Не жалеешь? Уён бросил взгляд на белоснежную повязку с красным крестом, медленно перевёл на заснеженные верхушки чёрных елей вдалеке, что грязью пятнали ровное серое небо; смотрел долго. — Наконец-то.