Кровавое наследие

Дорога из города в лес заняла чуть больше часа — Ло Бинхуа не спешил, ехал медленно, наслаждаясь тишиной, которая наступала по мере того, как городские огни оставались позади, а их место занимала густая, почти осязаемая темнота соснового бора. Фары выхватывали из мрака то ствол дерева, покрытого мхом, то куст папоротника, который качался от ветра, как живой, то дорожный знак, съеденный ржавчиной, на котором уже нельзя было прочесть ни одной буквы. Ло Бинхуа смотрел на дорогу и думал. Думал о том, как прошёл его день, о том, как Сяо Ли улыбалась, поправляя брошь, о том, как легко она дала ему свой номер, о том, как назвала его «приятным» и «интеллигентным». Ему было почти жаль её — так же, как он жалел всех своих жертв, тем особенным, сладким, мучительным чувством, которое смешивало в себе жалость и предвкушение, нежность и жестокость, слёзы и смех. Но это была та жалость, которая не мешала действовать. Наоборот — она разжигала, подталкивала, шептала на ухо: «Она такая добрая. Такая доверчивая. Так будет легко сломать её. Ты же хочешь этого? Хочешь». И он хотел. Знал, что хочет, когда смотрел на неё через стекло кафе, когда следил за ней в парке, когда сидел рядом на скамейке и слушал её рассказы о парне, о работе, о мечтах. Она была идеальной — не слишком красивой, чтобы привлекать лишнее внимание, и не слишком уродливой, чтобы не вызывать желания. Она была обычной. А обычных никто не ищет, когда они пропадают. Полиция поднимет шум, повздыхает, повесит объявление на столб — и забудет. Как забывала всех предыдущих. Ло Бинхуа знал это. Он полагался на это. На людское равнодушие и на свою осторожность. Мысли его текли плавно, как та вода, которую он пил утром из стакана, — одна цеплялась за другую, перетекала, смешивалась, порождала новые. И среди этих мыслей, как сорняк среди цветов, то и дело прорастал образ того мальчика — Шэнь Цзю. Ло Бинхуа пытался не думать о нём. Он говорил себе, что забудет. Что мальчик был просто случайностью, просто ошибкой, просто мимолётным наваждением, которое пройдёт, как проходит утренний туман над лесом, оставляя после себя только мокрую траву и холод. Он верил в это. Ему хотелось верить. Потому что признать, что мальчик засел в нём глубоко, как заноза, которую невозможно вытащить, — значило признать, что он не контролирует себя. А он всегда себя контролировал. Или думал, что контролирует. «Подожду, пока он вырастет, — пронеслось в голове, когда машина свернула на просёлок и колёса зашуршали по гравию. — Ему, наверное, сейчас лет семнадцать-восемнадцать. Совсем ребёнок. А когда станет взрослым — лет через пять, через десять, — тогда можно будет подумать. Тогда, возможно, жалость пройдёт. Или станет сильнее. Или превратится во что-то другое». Он не знал. Он не хотел знать. Он отодвинул эту мысль в дальний угол сознания, прикрыл её другими, более насущными — о девушке, о подвале, о том, как он будет готовить комнату для новой гостьи. «Я забуду, — сказал он себе, выезжая на поляну, где чёрной глыбой возвышался его дом. — Я обязательно забуду. Я здоровый человек, я могу забыть то, что хочу забыть». Он не знал, что это не так. Он не знал, что его психика устроена иначе, что воспоминания о Шэнь Цзю въелись в него так же глубоко, как та кровь въелась в матрас, который он никак не мог отстирать. Он не знал, что каждый раз, когда он будет говорить себе «забудь», мальчик будет возвращаться — во сне, в мыслях, в тех редких моментах, когда Ло Бинхуа позволял себе расслабиться и не контролировать поток сознания. Но сейчас, паркуя машину в гараже, он был уверен, что всё под контролем. Он вышел, захлопнул дверцу, проверил, заперта ли она — дёрнул ручку дважды, на всякий случай, — и только потом выключил свет в гараже. Лампочка погасла, и помещение погрузилось в темноту, которую рассеивал только слабый свет луны, пробивающийся сквозь запылённое окно. Ло Бинхуа постоял минуту, прислушиваясь к тишине. Где-то в лесу ухнула сова — один раз, второй, третий. Потом всё стихло. Он вышел из гаража, закрыл за собой массивную деревянную дверь на щеколду, и направился к дому. Трава под ногами была мокрой от росы, и его кроссовки сразу намокли, но он не обратил на это внимания — он думал о том, что нужно сделать сегодня. Подвал ждал. Новая гостья ждала. Он открыл дверь дома, вошёл в прихожую, включил свет — тусклая лампочка под потолком замигала, зажужжала, потом загорелась ровным жёлтым светом, который делал стены чуть более тёплыми, чем они были на самом деле. Ло Бинхуа снял кроссовки, поставил их у порога, повесил кепку на крючок. Потом прошёл на кухню, налил себе стакан воды, выпил залпом, и направился в подвал. Лестница в подвал была деревянной, скрипучей, но он знал каждую ступеньку, каждый скрип, каждую провалившуюся доску — те три, что он сломал специально, чтобы гости не могли подняться. Он спускался медленно, касаясь рукой перил, которые сам сколотил из сосновых досок и отшлифовал до гладкости. Вниду было прохладно, но не холодно — отопление работало исправно, поддерживая температуру, приятную для тела, но не расслабляющую настолько, чтобы потерять бдительность. Ло Бинхуа включил свет в подвале — точечные светильники на потолке зажглись мягко, бесшумно, заливая комнату ровным, чуть желтоватым сиянием. Он огляделся. Подвал был пуст. После того как он сжёг мужчину в печи, здесь никого не было, только запах — слабый, едва уловимый, такой, который можно было принять за сырость или за аромат старого дерева. Но Ло Бинхуа знал, что это запах смерти. Он въелся в стены, в пол, в потолок, и ничто не могло его вывести — ни проветривание, ни ароматические масла, ни хлорка. Он просто жил здесь, в каждой трещине, в каждой щели, и Ло Бинхуа привык к нему, как привыкают к собственной тени — не замечают, но знают, что она всегда рядом. Матрас лежал на кровати — широкой, с деревянным изголовьем, которую он сам смастерил несколько лет назад. Матрас был старым, в пятнах, которые не отстирывались, но Ло Бинхуа не собирался его менять. На этом матрасе спали все его гости — и те, кто уже превратился в пепел, и те, кто ещё только должен был прийти. Он помнил каждое пятно, каждое тёмное разводье, каждую вытершуюся до дыр ткань. Это была история. Его история. Он не хотел её забывать. Он снял с матраса старое бельё — серое, выцветшее, с дырами, которые прогрызла то ли моль, то ли время, — и отнёс его в угол, где лежала стопка грязного текстиля. Потом вернулся, подошёл к шкафу, стоящему в углу подвала, и открыл дверцу. Внутри, аккуратно сложенные на полках, лежали новые комплекты постельного белья — разных цветов, разных фактур, разных размеров. Ло Бинхуа любил выбирать бельё для каждого гостя отдельно. Для мужчин он обычно брал тёмные тона — синий, серый, иногда чёрный. Для женщин — светлые, нежные. Для Сяо Ли он выбрал розовый. Не ярко-розовый, а бледный, почти белый, с мелким цветочным узором — такие простыни обычно лежат в спальнях у молодых девушек, которые верят в любовь и ждут принца. Ло Бинхуа достал комплект, развернул его, встряхнул, чтобы расправились складки. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, пахла лавандой — он сам положил в шкаф саше с сушёными цветами, чтобы бельё впитывало аромат. Он застелил матрас — сначала простыню, потом пододеяльник на лёгкое одеяло, потом наволочки на две подушки, которые поставил рядом. Всё делал аккуратно, тщательно, не торопясь, разглаживая каждую складку, поправляя каждый угол. Матрас под бельём был неровным — продавленный годами, с буграми и впадинами, — но розовая ткань скрывала недостатки, делала его почти уютным, почти домашним. Ло Бинхуа отступил на шаг, посмотрел на свою работу. Хорошо. Очень хорошо. Девушка, которая ляжет сюда, должна чувствовать себя не в тюрьме, а в гостях. Должна удивиться, как здесь красиво, и на минуту забыть о страхе. А когда вспомнит — будет уже поздно. Потом он поставил столик. Столик был старым, китайским, традиционным — с резными ножками, похожими на драконьи лапы, и полированной столешницей из красного дерева, на которой время оставило тонкую сеть мелких трещин. Ло Бинхуа нашёл его на блошином рынке несколько лет назад и купил за бесценок, потому что продавец не понимал, какую ценность держит в руках. Он принёс столик в подвал, поставил у изголовья кровати, так, чтобы гость мог дотянуться до него рукой, не вставая. На столик он положил тарелку — белую, фарфоровую, с синей каймой, — и кружку, такую же, в тон. Тарелка была пустой. Кружка — тоже. Ложку он положил рядом — пластмассовую, жёлтую, купленную в хозяйственном магазине за несколько центов. Она выглядела дешёвой и чужой среди всей этой красоты, и Ло Бинхуа это нравилось. Диссонанс. Несоответствие. Намёк на то, что не всё здесь так прекрасно, как кажется. Он проверил электричество — включил и выключил свет несколько раз, подёргал выключатели, посмотрел, не искрит ли где. Всё работало исправно. Проверил отопление — провёл рукой по трубам, идущим вдоль стен, почувствовал тепло. Зимой здесь было жарко, летом — прохладно. Идеальные условия для длительного пребывания. Он не хотел, чтобы его гости мёрзли или страдали от жары — это отвлекало от главного. Страдать они должны от другого. Напоследок он поставил стопку книг. Собрал их по всему дому — детективы, любовные романы, пару сборников стихов, один толстый том классической китайской прозы. Книги были старыми, потрёпанными, с выцветшими обложками, но читать их можно было. Ло Бинхуа положил их на край кровати, прямо на розовое одеяло, чтобы гостья могла взять любую, когда захочет отвлечься. Он не знал, любит ли Сяо Ли читать. Он не спросил. Но ему казалось, что книги создают иллюзию нормальности. Иллюзию того, что здесь можно жить. Иллюзию надежды, которая делает боль острее. Он постоял ещё минуту, оглядывая подвал. Розовое бельё. Резной столик. Пустая тарелка. Книги. Тепло. Свет. Всё было готово. Оставалось только привести гостью. Ло Бинхуа поднялся наверх, закрыл дверь в подвал на засов, потом на висячий замок — для надёжности. Ключ повесил на гвоздь в прихожей, рядом с ключами от машины и от калитки. Потом пошёл в ванную. В ванной он разделся — сначала рубашка, потом брюки, потом бельё. Одежду аккуратно сложил на стиральную машину, чтобы потом постирать — сегодня он много ходил, и ткань впитала запах города, выхлопных газов, пота. Он не любил этот запах. Он хотел быть чистым. Идеально чистым. Как его дом. Как его подвал. Как его мысли — или, по крайней мере, как он хотел их видеть. Душ был горячим — вода обжигала кожу, оставляя красные пятна на плечах и груди, но Ло Бинхуа не уменьшал температуру. Ему нравилось чувствовать боль. Нравилось, когда тело напоминало ему, что оно существует. Он стоял под струями воды долго — минут пятнадцать, может быть, двадцать, — закрыв глаза, слушая, как вода стучит по кафелю, как пар поднимается к потолку, как где-то в доме скрипит половица. В голове было пусто. Ни одной мысли. Только вода. Только пар. Только чистота. Он выключил воду, вышел из душа, вытерся большим махровым полотенцем, которое висело на крючке у двери. Полотенце было мягким, пушистым, пахло кондиционером для белья. Ло Бинхуа любил такие мелочи — они создавали ощущение дома. Ощущение уюта, которого у него никогда не было в детстве. Выйдя из ванной, он направился в спальню, но по пути остановился у стены в коридоре. Там висело зеркало. То самое, которое он забыл разбить в первый месяц. Оно было небольшим, овальным, в деревянной раме, с потёртой амальгамой, которая делала отражение мутным, размытым, похожим на старую фотографию. Ло Бинхуа не смотрел в него — он смотрел на раму, на дерево, на то, как свет падает на стекло. Он знал, что если поднимет глаза, то увидит себя. Голого. Мокрого. С длинными спутанными волосами, которые свисали на плечи и спину. С тёмными кругами под глазами. С тонкими губами, сжатыми в линию. С пустотой во взгляде. Он не поднял глаз. Он стоял и смотрел в пол, чувствуя, как зеркало смотрит на него. Стекло было холодным, мёртвым, но Ло Бинхуа казалось, что за ним кто-то есть. Кто-то, кто наблюдает. Кто-то, кто ждёт. Кто-то, кто знает всё, что он сделал, и смеётся над ним. Он тяжело вздохнул — так глубоко, что грудная клетка заныла, — и отвернулся. Зеркало осталось висеть на стене. Он не разбил его. Не смог. Или не захотел. Он не знал. Он вообще много чего не знал о себе в последнее время. Например, он начинал подозревать, что не совсем здоров. Нормальные люди не боятся зеркал. Нормальные люди не разбивают их в припадке паранойи. Нормальные люди не считают, что за стеклом живёт кто-то чужой, кто смотрит на них с насмешкой. Ло Бинхуа знал, что это странно. Он знал, что это, наверное, симптом чего-то — шизофрении, психоза, чего-то, о чём пишут в умных книжках. Иногда, по ночам, когда лес за окном шумел особенно громко, он думал: а что, если сходить к психологу? Поговорить. Рассказать. Узнать, что с ним не так. Но сразу же отбрасывал эту мысль — психологи задают вопросы. Психологи лезут в душу. Психологи могут заподозрить неладное и вызвать полицию. А полиция — это конец. Даже подкупленные полицейские не смогут закрыть глаза на то, что их клиент — серийный убийца. Поэтому он будет молчать. Он всегда молчал. И будет молчать до конца. Он пошёл в спальню босиком, ступая по деревянным половицам, которые были тёплыми от работы печи. Дом был чистым — он убирался сегодня утром перед отъездом, — и пол блестел, отражая тусклый свет луны, проникающий через незашторенные окна. Ло Бинхуа не любил шторы. Он любил видеть лес. Любил знать, что снаружи никого нет. Или есть, но он сразу заметит. В спальне он включил не верхний свет, а гирлянду — длинную цепочку маленьких лампочек, которые он развесил по стенам несколько лет назад, чтобы создать уют. Они горели тёплым, мягким, мерцающим светом, похожим на светлячков в летнюю ночь. Ло Бинхуа любил эти лампочки. Они не отбрасывали резких теней. Они не создавали отражений. Они просто были — маленькие, тёплые, живые, в отличие от всего остального в этом доме. Он лёг в кровать голым — дома было тепло, печь работала исправно, и одеяло было лишним. Простыня была хлопковой, гладкой, прохладной, и он чувствовал её под спиной, под бёдрами, под ногами. Волосы он распустил — они разметались по подушке, длинные, чёрные, с рыжими концами, которые выгорели на солнце. Закрыл глаза. Тишина. Только где-то в лесу ветер шевелил ветки, и они терлись друг о друга, издавая тихий, почти музыкальный звук. Он подумал о том, что завтра нужно будет позвонить Сяо Ли. Придумать повод для встречи. Продолжить игру. Он был хорошим актёром — лучшим из тех, кого знал. Он сыграет роль одинокого, застенчивого мужчины, который ищет дружбы. А она поверит. Она уже поверила. Такие, как она, всегда верят. И это было одновременно трогательно и отвратительно. Он подумал о мальчике — о том, с книгой, с синяком на скуле. О том, которого обещал себе забыть. И понял, что не забыл. И, наверное, не забудет. Никогда. Ло Бинхуа перевернулся на бок, подтянул колени к животу, обнял подушку. Гирлянда мерцала на стене, отбрасывая танцующие тени. Ему было почти хорошо. Почти спокойно. Почти как у нормальных людей. Но не совсем. И это «не совсем» было тем, что делало его тем, кем он был. Он заснул быстро — как провалился в чёрную яму, без снов, без мыслей, без образов. Только тишина. И мерцание гирлянды. И далёкий крик совы в лесу, который никто не слышал.