Кровавое наследие

Утро пришло неожиданно — серое, мутное, похожее на вчерашний чай, который простоял ночь и покрылся тонкой плёнкой, от которой становится горько и противно. Ло Бинхуа проснулся от того, что птицы за окном орали так громко, будто их резали, и этот крик врезался в голову, как тот самый нож, который он держал под подушкой, — остро, настойчиво, безжалостно. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок с трещиной, похожей на молнию, на застывшую реку, на тот самый шрам, который остаётся на теле после того, как рана зажила, но не до конца. Лес за окном шумел — негромко, убаюкивающе, как шумит только старый, мудрый лес, который видел столько смертей, что перестал их замечать, и это шум был единственным звуком, который не раздражал, не пугал, не напоминал о том, кто он есть и что он делает. Птицы замолчали так же внезапно, как начали, и наступила тишина — та самая, густая, вязкая, которая иногда казалась ему живой, дышащей, следящей за ним из каждого угла. Ло Бинхуа сел на кровати, свесил ноги на пол, постоял минуту, собираясь с мыслями. Голова была тяжёлой, как после долгой дороги, как после того, как не спал несколько ночей подряд, хотя он спал, и крепко, и долго, — но сон не приносил отдыха, сон приносил только новые кошмары, которые таяли в утреннем свете, оставляя после себя липкий, неприятный осадок. Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока вода грелась, стоял у окна, глядя на лес, который постепенно просыпался — сначала зарозовело небо на востоке, потом лучи солнца пробились сквозь кроны сосен и заиграли на мокрой от росы траве, потом где-то вдалеке застучал дятел, и этот стук был ровным, монотонным, почти гипнотическим. Ло Бинхуа закрыл глаза, слушая этот стук, и думал о том, что сегодня ему предстоит сделать. Не убить. Не поймать. Пока нет. Сегодня ему предстояло другое — втереться в доверие. Сделать так, чтобы Сяо Ли поверила ему, начала ждать встреч, начала улыбаться, когда видит его номер на экране телефона. Это была игра. Долгая, тонкая, требующая терпения и мастерства. Он умел играть. Он всегда умел. Сначала притворялся послушным сыном, когда на самом деле ненавидел отца. Потом притворялся мёртвым, когда на самом деле был жив и жаждал мести. Потом притворялся дальним родственником, заботливым дядей, ответственным человеком, который платит налоги и улыбается прислуге. Он был лучшим актёром из всех, кого знал. Потому что его жизнь зависела от этого. Жизнь и смерть. Чайник закипел, засвистел тонко, жалобно, и Ло Бинхуа выключил газ, залил кипятком заварку — зелёный чай с жасмином, тот самый, что пах детством, что пах той ложной, выдуманной беззаботностью, которой никогда не было, но которая снилась ему по ночам. Он пил чай медленно, маленькими глотками, глядя в окно, и думал о том, как всё будет. Он позвонит Сяо Ли сегодня днём. Не утром — утром люди заняты, утром они спешат, утром у них нет времени на разговоры с незнакомцами. А днём, в обеденный перерыв, когда она сядет в кафе или выйдет на улицу с чашкой кофе, тогда и позволит себе расслабиться, тогда и ответит на звонок, тогда и улыбнётся, услышав знакомый голос. Он скажет, что соскучился. Что ему было приятно с ней разговаривать. Что он случайно оказался в её районе и подумал — а не зайти ли на чашечку чая? Не прогуляться ли по парку? Не убить ли время в приятной компании? Она согласится. Она добрая, доверчивая, она не видит в нём врага. Для неё он просто одинокий мужчина, который ищет дружбы, который не умеет знакомиться с девушками, который боится отношений, но хочет попробовать. И она, такая добрая, такая понимающая, такая глупая, протянет ему руку и скажет: «Не бойтесь, всё получится». А он будет смотреть на неё, улыбаться и думать о том, как она будет кричать в подвале, когда поймёт, что ошиблась. Ло Бинхуа допил чай, поставил чашку на подоконник, пошёл в ванную. Умылся ледяной водой — долго, тщательно, растирая лицо ладонями, пока кожа не покраснела, пока не стало слегка больно. Боль отрезвляла. Боль помогала думать. Он посмотрел на стену, где когда-то висело зеркало — теперь там остался только гвоздь, ржавый, кривой, похожий на крюк, на котором вешают мясо в холодильнике. Он не жалел о том, что разбил зеркала. Они были ему не нужны. Он знал, как выглядит — высокий, широкоплечий, с длинными чёрными волосами и тёмными глазами, которые смотрят на мир с тоской и недоверием. Он не хотел видеть своё отражение. Не хотел напоминать себе о том, кто он есть. Когда он смотрел в зеркало, ему казалось, что оттуда смотрит кто-то другой — чужой, страшный, незнакомый, кто-то, кто пришёл занять его место, кто-то, кто уже почти его занял. Лучше без зеркал. Безопаснее. Он оделся в то, что не привлекало внимания: тёмные джинсы, серая футболка, кеды. Волосы собрал в низкий хвост, чтобы не мешали. Никаких украшений, никаких аксессуаров — только телефон и бумажник. Он не хотел выглядеть богатым или бедным, красивым или уродливым, заметным или незаметным. Он хотел выглядеть обычным. Таким, каких тысячи на улицах Шэньчжэня, таких, на которых не обращают внимания, таких, которых не запоминают. Потому что те, кого запоминают, — те, кто оставляет след, — рискуют быть пойманными. А он не хотел быть пойманным. Не сейчас. Не тогда, когда охота только началась. Он вышел из дома, сел в машину, завёл двигатель. «Москвич» закашлял, зачихал, но завёлся — всегда заводился, в любую погоду, несмотря на возраст и пробег. Ло Бинхуа выехал на просёлочную дорогу, потом на трассу, и через час уже был в городе. Город жил своей жизнью — шумной, суетливой, бессмысленной. Люди спешили по своим делам, кто-то нёс сумки с продуктами, кто-то вёз детей в школу, кто-то просто стоял на остановке и смотрел в телефон. Ло Бинхуа припарковался недалеко от парка — того самого, где они гуляли с Сяо Ли в прошлую субботу, — и вышел из машины. Воздух был тёплым, пахло бензином и цветами — с клумбы у входа тянулись жёлтые хризантемы, такие яркие, такие живые, такие невинные, что на них было больно смотреть. Он сунул руки в карманы и пошёл по аллее, подставляя лицо солнцу. Игра началась. Он позвонил ей в два часа дня, когда солнце висело в зените и тени были короткими, почти незаметными, как будто прятались под ногами, боясь высунуться на свет. Сяо Ли ответила после третьего гудка — голос её был сонным, чуть хрипловатым, как будто она только что проснулась или долго говорила по телефону до него. — Алло? — сказала она, и в её голосе слышалось лёгкое удивление — она не ожидала его звонка, но была рада, это было слышно, это было написано на её голосе, как на лице. — Привет, — сказал Ло Бинхуа, и голос его был мягким, тёплым, почти робким. — Это Ло Бинхуа. Мы познакомились в парке на прошлой неделе. Я заблудился тогда, а вы помогли мне найти дорогу. Помните? Он говорил и чувствовал, как ложь ложится на язык, как сахар — сладко, легко, незаметно. Он не заблудился. Он никогда не заблуждался. Он всегда знал, куда идёт, даже когда казалось, что бредёт наугад. — Конечно, помню! — голос её стал живее, в нём появились нотки радости, почти детской, почти искренней. — Как вы? Как ваша командировка? — Командировка закончилась, — соврал он. — Я решил остаться в городе ещё на пару дней. Отдохнуть. Город у вас красивый, очень зелёный, много парков. Я подумал — может быть, вы согласитесь составить мне компанию? Я никого здесь не знаю, а одному гулять скучно. Она засмеялась — легко, заливисто, как смеются люди, которым нечего скрывать, которые не боятся темноты и не прячут ножи под подушкой. — Конечно, соглашусь! А когда вы хотите встретиться? Сегодня? Я как раз освободилась после обеда. — Сегодня, — сказал Ло Бинхуа, и в его голосе не было ни капли торжества, только лёгкая, почти незаметная радость, которую она, наверное, приняла за робость. — Я сейчас гуляю в парке на улице Цзефан. Может быть, встретимся здесь? Посидим на лавочке, выпьем чай из автомата. Я угощаю. Она согласилась. Сказала, что будет через полчаса. Сказала, что очень рада, что он позвонил. Сказала, что он ей показался очень приятным человеком, и она боялась, что больше никогда его не увидит. Ло Бинхуа слушал её щебет, кивал, хотя она не могла видеть его кивков, и улыбался — той самой улыбкой, которую он тренировал перед зеркалом много лет назад, когда зеркала ещё были в его доме. Улыбкой доброго, одинокого, немного застенчивого мужчины, который ищет дружбы и боится ошибиться. Он повесил трубку, убрал телефон в карман и пошёл к фонтану, выбирая скамейку, с которой будет хорошо видно подходы. Тень от старого платана падала на сиденье, и он сел в неё, сливаясь с ней, становясь её частью, становясь незаметным, как тень, как тот самый призрак, который бродит по парку и ждёт свою жертву. Сяо Ли пришла ровно через полчаса — он видел, как она вышла из-за поворота, как огляделась в поисках его, как улыбнулась, когда заметила. Она была одета в лёгкое платье в цветочек, с маленькой сумочкой через плечо и босоножками на низком каблуке. Волосы распущены, каштановые, с рыжеватым отливом, блестели на солнце. Она помахала ему рукой и направилась к скамейке, и Ло Бинхуа смотрел, как она идёт, как переступает с ноги на ногу, как каблучки цокают по асфальту, как подол платья колышется на ветру. Ему казалось, что он смотрит фильм — чужую жизнь, чужую радость, чужую судьбу, в которую он сейчас войдёт, как вор входит в дом, и перевернёт всё вверх дном. — Привет! — сказала она, подходя, и села рядом, чуть ближе, чем следовало бы незнакомцу. — Долго ждали? — Нет, совсем нет, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как гладь озера в безветренный день. — Я сам только что пришёл. Люблю этот парк. Здесь очень спокойно. Они сидели на скамейке, пили чай из бумажных стаканчиков, которые Ло Бинхуа купил в автомате у входа, и разговаривали. О погоде — она говорила, что осень в этом году тёплая, что в прошлом году было холоднее, что она любит осень за цвета и за запахи. О работе — она рассказывала про цветочный магазин, про то, как трудно иногда с клиентами, но как приятно собирать букеты, как радуются люди, когда получают цветы, как цветы могут сказать то, что словами не скажешь. О книгах — он спросил, любит ли она читать, она сказала, что да, очень, особенно романы и детективы, и они обсуждали «Три товарища», которого она читала в прошлом месяце, и «Собачье сердце», который она не поняла, но ей понравилось. Ло Бинхуа слушал, кивал, задавал вопросы, иногда вставлял свои замечания — умные, тонкие, показывающие, что он начитан и образован, что он интересуется её мнением, что он ценит её мысли. Он был идеальным собеседником. Идеальным слушателем. Идеальным другом, которого она, наверное, искала всю жизнь. Она рассказывала о своём парне — о том, что они вместе уже два года, что он хороший, заботливый, но иногда бывает таким упрямым, что хочется его убить. Она смеялась, когда говорила это, и Ло Бинхуа улыбался в ответ, и в его улыбке не было ничего, кроме тепла и понимания. Он знал, что такое хотеть убить. Он делал это. Много раз. Но он не говорил ей об этом. Он говорил другое: что, наверное, каждые отношения — это работа, что никто не идеален, что важно уметь прощать и уступать. Он говорил так, будто понимал, о чём говорит, будто сам когда-то был в отношениях, будто знал, что это такое — любить и быть любимым. Он не знал. Он никогда не знал. Но он умел говорить. Умел убеждать. Умел быть тем, кем хотели его видеть. — А у вас была девушка? — спросила она, поворачиваясь к нему, и в её глазах было искреннее любопытство, смешанное с жалостью. — Вы сказали, что у вас никогда не было отношений. Это правда? — Правда, — ответил он, и голос его дрогнул — он специально позволил ему дрогнуть, чтобы показать уязвимость, чтобы вызвать сочувствие. — Я много работал, много учился. Не до того было. А теперь… не знаю. Боюсь, наверное. Что не получится. Что я сделаю что-то не так. Что меня не поймут. Она положила руку на его плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого Ло Бинхуа чуть не вздрогнул, но сдержался, остался неподвижным, как статуя, как тот самый камень, который лежит на дне реки и не чувствует ничего, кроме холодной воды. — Не бойтесь, — сказала она, и голос её был мягким, как тот самый плюш, из которого шьют игрушки для маленьких детей, которые ещё не знают, что такое боль. — Вы очень приятный человек. Интеллигентный. Внимательный. Такие, как вы, не остаются одни. Просто нужно время. И немного смелости. Ло Бинхуа посмотрел на неё — в её большие, карие, наивные глаза, в которых не было ни капли подозрения, ни капли страха, ни капли того, что он видел в глазах своих жертв перед тем, как они начинали кричать. Она была такой открытой, такой доверчивой, такой живой. Ему было почти жаль её. Почти. Но не совсем. Потому что жалость не останавливала его. Никогда не останавливала. Жалость была просто ещё одним чувством, топливом для того же костра, который горел в нём, разгорался всё ярче и требовал новой пищи. Они проговорили ещё около часа, пока солнце не начало клониться к закату и тени не вытянулись, став длинными, узкими, похожими на пальцы, которые тянутся к чему-то и не могут достать. Ло Бинхуа проводил Сяо Ли до подъезда — того самого, где он уже был однажды, где она жила с родителями и котом по имени Мурзик, которого она показывала на фотографиях в телефоне. Она остановилась у двери, повернулась к нему, улыбнулась. — Спасибо за сегодня, — сказала она. — Мне было очень приятно. Вы такой хороший собеседник. Я рада, что мы познакомились. — Я тоже, — ответил он, и его голос был тёплым, искренним, почти ласковым. — Может быть, встретимся ещё? Если вы не против. — Конечно, не против! — воскликнула она. — Звоните в любое время. Я всегда рада поговорить. Она вошла в подъезд, обернулась, помахала ему рукой, и дверь закрылась за ней, отрезая её от него, от его мира, от той тьмы, которая поджидала её впереди. Ло Бинхуа постоял минуту, глядя на её окно на третьем этаже — там зажёгся свет, и на занавеске мелькнул силуэт, её силуэт, живой, тёплый, настоящий. Он сунул руки в карманы и пошёл к машине, паркуя её в двух кварталах от парка. По дороге он достал телефон, посмотрел на её номер в списке контактов. «Сяо Ли, цветочный магазин, 23 года». Он улыбнулся — той улыбкой, которую никто не видел, потому что она была не для людей. Она была для него. Для того, кто жил внутри и ждал своего часа. Он сел в машину, завёл двигатель и выехал на трассу, ведущую в лес. По дороге он думал о том, как всё идёт по плану. Она верит ему. Она ждёт его звонков. Она считает его приятным, интеллигентным, одиноким мужчиной, которому нужна дружба. Она не знает, кто он на самом деле. Не знает, что у него в подвале розовое бельё, и пустая тарелка на столике, и стопка книг, которые она могла бы читать, если бы оказалась там. Он пока не решил, будет ли он её убивать. Может быть, он просто поиграет с ней. Может быть, она станет той, кто будет ждать его звонков, кто будет радоваться встрече, кто будет думать, что они друзья. А потом, когда он устанет от игры, когда ему станет скучно, когда он найдёт кого-то нового, — тогда он исчезнет. Или не исчезнет. Или сделает что-то другое. Он ещё не решил. У него было время. Много времени. Вся жизнь впереди. Или то, что от неё осталось. Лес встретил его темнотой и тишиной. Луна висела низко, жёлтая, как глаз совы, и сосны отбрасывали длинные чёрные тени на дорогу. Ло Бинхуа ехал медленно, считая корни, по которым стучали колёса, и думал о том, что дома его ждёт пробковая доска, и новая фотография Сяо Ли, которую он сделал сегодня в парке, и красная булавка, которую он воткнёт в бумагу, когда вернётся. И ещё его ждал подвал — чистый, светлый, тёплый, с розовым бельём и пустой тарелкой. Он войдёт туда, постоит минуту, посмотрит на эту красоту — и улыбнётся. Потому что скоро здесь будет кто-то новый. Или не скоро. Но будет. Обязательно будет. Только не сегодня. Сегодня — только игра. Только тени на асфальте. Только прикосновение к чужой жизни, которое не оставляет следов. Но которое приближает его к тому моменту, когда следы появятся. Крупные, кровавые, нестираемые. И он будет смотреть на них и чувствовать, как внутри разливается то самое, сладкое, тёплое, ради чего он живёт. Ради чего убивает. Ради чего просыпается по ночам от того, что кто-то смотрит на него из темноты, и знает, что этот кто-то — он сам.