Кровавое наследие

Ло Бинхэ проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, где гирлянда давно погасла, а луна спряталась за тучи. В комнате было темно — настолько, что он не видел собственной руки, вытянутой перед лицом. Тишина стояла такая плотная, что закладывало уши. И в этой темноте, в этой тишине, в этом вакууме, который сжимался вокруг него со всех сторон, — чей-то взгляд. Тяжёлый, липкий, маслянистый. Он лежал на лице, на шее, на плечах, как мокрая тряпка, которую бросили на спящего и теперь она медленно сползает, оставляя влажный, холодный след. Ло Бинхэ не шевелился. Он просто лежал и смотрел в потолок, которого не видел, и ждал, когда его паранойя — эта вечная, никогда не спящая спутница — успокоится и даст ему дышать. Никого. В комнате никого нет. Он знал это. Понимал это. Мог бы поклясться на чём угодно — на своей жизни, на той пробковой доске в кабинете, на ноже под подушкой, который уже нагрелся от тепла его ладони. Но ощущение взгляда не уходило. Оно сидело в затылке, в позвонках, в самом основании черепа, там, где спинной мозг переходит в головной, и сверлило, сверлило, сверлило — как тот самый нож, который он когда-то вонзил в спину мужчине, как тот самый взгляд, которым он сам смотрел на своих жертв, когда они ещё не знали, что он здесь. — Бля, опять, — сказал он вслух, в пустоту, и голос его прозвучал глухо, приглушённо, как будто он говорил не в комнате, а в подушку. — Опять одно и то же. Он сел на кровати, свесил ноги на пол. Дерево было холодным — половицы остыли за ночь, и ступни сразу онемели, потеряли чувствительность, стали чужими, как будто принадлежали не ему, а кому-то другому. Он посидел так с минуту, собираясь с мыслями, потом всё-таки встал и побрёл по коридору босиком, ступая на пятки, чтобы не стучать, не издавать лишних звуков. Входная дверь — заперта. Двойной замок, щеколда, цепочка. Всё на месте. Окно на кухне — закрыто, штора задёрнута. Окно в ванной — маленькое, под потолком, даже кошка не пролезет. Дверь в подвал — на засове, висячий замок висит, ключ на гвозде. Всё так, как он оставил вечером. Никто не проникал. Никто не стоял у его кровати. Никто не дышал ему в затылок. Он постоял в прихожей минуту, прислонившись лбом к холодной стене. Стена была неровной, штукатурка местами отвалилась, и он чувствовал под лбом шершавую поверхность кирпича. Дыхание выравнивалось. Сердце переставало колотиться. Всё хорошо. Всё спокойно. Он в безопасности. — Ложись уже, — сказал Ло Бин-гэ, и голос его прозвучал устало, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз. — Всё нормально. Ложись и спи. — Не хочется, — ответил Ло Бинхэ, хотя знал, что ляжет. Всегда ложился. Второй голос редко ошибался в таких вещах, да и спорить не было сил. Он просто стоял, прислонившись лбом к стене, и смотрел в пол, на тёмные половицы, на щели между ними, из которых тянуло сквозняком. — Ложись, — повторил Ло Бин-гэ. — Завтра рано вставать. Бумаги разобрал? Нет. Сяо Ли обзванивать? Нет. У тебя куча дел, а ты ноешь и по коридорам бродишь. — Да иду я, иду, — буркнул Ло Бинхэ, отлепился от стены и поплёлся обратно в спальню. Лёг, укрылся одеялом, положил руку под подушку — туда, где лежал нож. Пальцы нащупали холодную рукоятку, сжали её, и стало немного легче. Не намного, но легче. Как будто сам факт того, что он может защититься, уже защищал его. Он закрыл глаза. Ло Бин-гэ молчал. Снаружи шумел лес — негромко, убаюкивающе, как шумит только старый, густой лес, который видел столько всего, что ему уже всё равно. --- Утром Ло Бинхэ встал затемно. Будильник показывал половину шестого, за окном было ещё темно, только на востоке чуть брезжил серый, болезненный свет, похожий на синяк, который начинает желтеть по краям. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, потом встал и пошёл на кухню — поставил чайник, заварил зелёный чай с жасмином, тот самый, который он пил каждое утро, потому что от него не болел желудок и мысли становились яснее. Пока чай настаивался, он умылся — холодной водой из-под крана, долго тёр лицо, растирал щёки, лоб, шею, пока кожа не покраснела. Зеркал в ванной не было, он выбил их в первый же месяц, но он и не нуждался в зеркалах — он знал, как выглядит: высокий, худой, с длинными чёрными волосами, которые он собрал в низкий хвост, с тёмными кругами под глазами, с тонкими губами, сжатыми в линию. На столе в спальне лежали бумаги — он привёз их из поместья вчера вечером и так и не разобрал. Счета, платёжные поручения, письма от родственников из другого региона, которые интересовались, не пора ли продать поместье. Всё это требовало его подписи, его внимания, его времени — времени, которое он предпочёл бы потратить на что угодно, только не на перебирание бумажек. Но Ло Бин-гэ считал иначе. — Садись уже и работай, — сказал второй голос, когда Ло Бинхэ допил чай и поставил кружку на подоконник. — Чем быстрее начнёшь, тем быстрее закончишь. — Да не хочу я, если честно, — ответил Ло Бинхэ, но всё равно пошёл в спальню, сел за стол, включил настольную лампу — маленькую, с зелёным абажуром, купленную в антикварной лавке. Свет падал на бумаги жёлтым, тёплым пятном, делая старые листы похожими на пергамент, на котором писали свои завещания умирающие короли. Он взял синюю ручку — для бумаг, где требовалась подпись. Он подписывал счета один за другим. Платёжное поручение на электричество — сорок семь юаней. Платёжное поручение на воду — сто двадцать три юаня. Квитанция об оплате охраны — двести пятьдесят юаней. Счёт за вывоз мусора — пятнадцать юаней. Суммы были примерно одинаковыми, цифры перетекали из документа в документ, и он почти не вникал в их смысл. Подпись — это просто подпись. Деньги — это просто деньги. А бумаги — это просто бумаги, которые нужны, чтобы поддерживать видимость нормальной жизни. — Слушай, а ты подумал, что будешь делать с этой девушкой сегодня? — спросил Ло Бин-гэ, когда Ло Бинхэ отложил очередной подписанный лист. — Да не, сегодня вряд ли, — ответил Ло Бинхэ, не отрывая взгляда от бумаг. — Вчера же я с ней гулял, ну, типа того, провёл время. Если я каждый день буду таскаться к ней, она задумается: с чего вдруг такой интерес? А если она начнёт думать — это плохо. — Ну, может, она и не задумается, — усомнился Ло Бин-гэ. — Может, она просто обрадуется. — Обрадуется, конечно, обрадуется, — Ло Бинхэ отложил ручку и потёр переносицу. — Но лучше пусть сама звонит. Или пусть подождёт. Недельку-другую. К тому времени она уже привыкнет ко мне, будет думать, что я просто приятный знакомый, с которым можно поболтать. А когда человек привыкает — расслабляется. А когда расслабляется — перестаёт ждать подвоха. И тогда уже можно будет действовать. — Ну, как скажешь, — согласился Ло Бин-гэ. — Хотя, по-моему, ты слишком осторожничаешь. — Лучше перебдеть, чем недобдеть, — сказал Ло Бинхэ. — Я не хочу, чтобы меня поймали. И ты не хочешь. Так что не будем торопиться. Он разобрал все бумаги где-то за сорок минут. Не быстро и не медленно — просто сделал то, что должен был сделать, и отодвинул стопки в сторону. Письма от родственников он отложил отдельно — на них нужно было отвечать, но это было не срочно. Встал из-за стола, размял шею, потянулся — хрустнули позвонки, заныла поясница, — потом подошёл к окну. Лес был золотистым — солнце уже поднялось выше крон и заливало поляну густым, тёплым светом, который делал иголки сосен янтарными, почти прозрачными. Где-то внизу, у корней старой берёзы, копошились муравьи — маленькие, чёрные, они тащили какую-то веточку, которая была больше их самих. Ло Бинхэ смотрел на них и думал о том, что они хотя бы знают, зачем живут. — Ну что, пошли завтракать? — сказал Ло Бин-гэ. — Ага, — Ло Бинхэ отошёл от окна. — Только давай без споров сегодня. Сделаю яичницу с беконом, и всё. — Договорились, — удивительно миролюбиво ответил Ло Бин-гэ. Ло Бинхэ прошёл на кухню, достал сковороду — старую, чугунную, с чёрным налётом, который не оттирался годами, — поставил на плиту. Бросил кусок сливочного масла — оно зашипело, расползлось по дну жёлтой, блестящей лужицей. Разбил три яйца — скорлупа хрустнула, содержимое выплеснулось на сковороду, белок начал схватываться по краям, становясь белым и плотным. Добавил бекон, нарезанный тонкими полосками, которые он заготовил ещё вчера. Сыр потёр на крупной тёрке, посыпал сверху. Перец — чёрный, крупного помола, щепотку соли. Всё это шипело, трещало, пахло так, что у него заурчало в животе. Он сел за стол, положил яичницу себе на тарелку и начал есть — медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как острота разливается по языку, по нёбу, по горлу, как пот выступает на лбу, как сердце начинает биться быстрее от капсаицина, который разгоняет кровь и заставляет тело работать. Пальцы сами потянулись к хлебу — свежему, с хрустящей корочкой, который он купил вчера на рынке. Он отломил кусок, макнул в желток и отправил в рот. — Хорошо, — сказал Ло Бин-гэ. — Ещё бы в спортзал сходить, цены бы нам не было. — Успеется, — ответил Ло Бинхэ, жуя. — Сначала дела. После завтрака он помыл посуду, убрал сковороду на место, вытер стол. На кухне стало чисто — он не любил грязи, не мог её терпеть, потому что грязь напоминала ему о том, что он не контролирует ситуацию. А он контролировал. Всегда. Всё. Он прошёл в кабинет — небольшую комнату на первом этаже, где стоял старый компьютер и висела пробковая доска. На доске всё ещё висели три фотографии Шэнь Цзю. Он не снял их. Не смог. Или не захотел. Он подошёл поближе, провёл пальцем по самой первой — той, где мальчик сидел на скамейке с книгой. На вид ему было лет двадцать, не больше. Может быть, девятнадцать. Может быть, двадцать один. Худой, бледный, с длинными чёрными волосами и синяком на скуле. Ло Бинхэ не знал, сколько ему на самом деле, и это его раздражало — он привык знать о своих потенциальных жертвах всё или почти всё. А об этом мальчике он не знал ничего. — Сними уже эти фотографии, — сказал Ло Бин-гэ. — Чего ты на него смотришь? Ты же сам решил его не трогать. — Решил, — ответил Ло Бинхэ, но руку не убрал, продолжал водить пальцем по бумаге, по лицу мальчика, по его волосам, по книге, которую он держал в руках. — Решил, и что с того? Посмотреть-то можно. — Можно, конечно, — Ло Бин-гэ помолчал. — Только ты же знаешь, чем это заканчивается. Ты начинал со взглядов, потом перешёл к фотографиям, потом к слежке. Так и с ним будет. — Не будет, — сказал Ло Бинхэ и убрал руку. — Он ребёнок. Я не трогаю детей. — Ему лет двадцать на вид. — На вид. А на самом деле может быть восемнадцать. Или семнадцать. Я не знаю. И знать не хочу. Оставь их, не трогай. В конце концов, это просто фотографии. Он развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Прошёл в гостиную, сел в кресло у окна, взял с подоконника книгу — старую, потрёпанную, которую читал уже раз пять. Открыл на первой странице, но читать не стал. Просто сидел и смотрел в окно, держа книгу перед собой как ширму. За окном лес шумел — негромко, убаюкивающе. Где-то стучал дятел, выстукивая свой бесконечный, монотонный ритм. Солнце поднялось выше, тени стали короче, лес — золотистее. Ло Бинхэ смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него разливается та самая пустота, которую ничем не заполнить. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — заметил Ло Бин-гэ. — Случилось что? — Да нет, ничего, — ответил Ло Бинхэ, переворачивая страницу, даже не глядя на неё. — Просто думаю. — О чём? — О том, сколько можно так жить. Всё одно и то же. Чай, бумаги, охота, подвал, печь, спать. И по новой. Иногда становится скучно. — Скучно — это хорошо, — сказал Ло Бин-гэ. — Скучно — значит, нет опасности. Нет угрозы. Всё спокойно. А когда будет не скучно — тогда придёт беда. — Может, и придёт, — Ло Бинхэ закрыл книгу и положил её на подоконник. — Или не придёт. Кто знает. Он просидел в кресле до обеда — иногда читая, иногда просто глядя в окно, иногда закрывая глаза и прислушиваясь к тишине. В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов, ни споров. Только тишина и где-то на периферии — слабое присутствие Ло Бин-гэ, который тоже молчал, наблюдал, ждал. Время тянулось медленно, как патока, как тот самый чай, который он пил утром, — густо, вязко, неспешно. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в день, каждый день — в вечность. Но это была его вечность. Он выбрал её сам. Или не сам. Или за него выбрал кто-то другой. Он не знал. После обеда он спустился в подвал. Проверил, всё ли в порядке. Розовое бельё лежало на матрасе, аккуратно заправленное, с разглаженными складками. Столик стоял на месте — старый, китайский, с резными ножками, похожими на драконьи лапы. На столике — пустая тарелка и кружка, рядом пластмассовая ложка. Стопка книг на краю кровати — детективы, любовные романы, сборник стихов. Он взял одну, полистал, положил обратно. Потом проверил отопление — трубы были тёплыми, в подвале было комфортно, не жарко и не холодно. Проверил электричество — свет включался, выключался, не мигал. Всё работало. Всё было готово. — Всё, — сказал он вслух. — Можно заселять. — Рано, — ответил Ло Бин-гэ. — Подожди ещё. Пусть привыкнет. Пусть расслабится. — Да я и не собираюсь сегодня, — Ло Бинхэ поднялся по лестнице наверх, запер дверь в подвал на засов и на висячий замок. Ключ повесил на гвоздь — рядом с ключами от машины и от калитки. — Пусть пока побегает. Она ещё не готова. И я не готов. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки, закурил. Сигарета была дешёвая, горькая, с противным привкусом, который оставался на языке после каждой затяжки. Дым тянулся вверх и растворялся в кронах сосен, таял, как тают сны по утрам, оставляя после себя только смутное, трудноуловимое воспоминание. Солнце уже начало клониться к закату, тени стали длинными, вытянутыми, похожими на пальцы, которые тянутся к чему-то и не могут достать. Где-то в лесу ухал филин — раз, другой, третий, потом замолчал. Где-то за деревьями, в той стороне, где кончался лес и начиналась трасса, проехала машина — звук мотора был едва слышен, но Ло Бинхэ всё равно насторожился, прислушался. Звук удалялся, становился тише, потом исчез совсем. — Я иногда думаю, — сказал Ло Бинхэ, выпуская дым и глядя, как он поднимается к небу. — Что если бы я родился в другой семье. Нормальной. Где меня не трогали бы по ночам. — Этого не случилось, — ответил Ло Бин-гэ. — Не было другой семьи. Была эта. И ты сделал с ней то, что должен был сделать. — Я знаю, — Ло Бинхэ затушил сигарету о подошву и отбросил окурок в кусты. — Просто иногда думаю. Ничего страшного. Он встал, отряхнул штаны, зашёл в дом. Быстро принял душ — вода была горячей, почти обжигающей, она стекала по спине, по груди, по ногам, смывая пот, грязь, запах сигарет. Он стоял под душем долго, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как тело расслабляется, как мысли становятся вязкими, тягучими, как патока. Потом выключил воду, вытерся махровым полотенцем, надел чистое бельё. Зубной щёткой провёл по зубам, прополоскал рот, сплюнул в раковину. В спальне он не стал включать свет — только гирлянду, маленькие лампочки, которые висели на стене и мерцали тёплым, жёлтым светом, похожим на светлячков в летнюю ночь. Он лёг на кровать, укрылся лёгким одеялом, положил руку под подушку — туда, где лежал нож. Пальцы нащупали холодную рукоятку, сжали её. За окном темнело. Где-то далеко, на другой стороне леса, сверкнула молния — похоже, приближалась гроза. Дождь ещё не начался, но воздух уже стал тяжёлым, влажным, пахло озоном и мокрой землёй. — Давай, расскажи мне что-нибудь, — попросил Ло Бин-гэ, когда Ло Бинхэ закрыл глаза. — А то скучно. — Да что рассказывать? — ответил Ло Бинхэ, зевая. — Ты всё знаешь. Ты же в моей голове сидишь. — Ну, не знаю, — Ло Бин-гэ помолчал. — Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы Сяо Ли согласилась приехать к тебе в гости? — Не знаю, — сказал Ло Бинхэ, устраиваясь поудобнее. — Месяц, может быть. Два. Это не быстро. — А если ускорить? — Не надо ускорять. Быстро — значит, подозрительно. А подозрительно — значит, рискованно. — Логично, — согласился Ло Бин-гэ. — Ладно, спи. Ло Бинхэ перевернулся на бок, подтянул колени к животу, обнял подушку. За окном начал накрапывать дождь — сначала редкие капли, которые стучали по листьям, как чьи-то лёгкие шаги, потом чаще, потом сплошной шум, который заполнил собой всё пространство, не оставляя места ни для мыслей, ни для страхов. Гроза приближалась. Молнии сверкали всё чаще — сначала далеко, за лесом, потом ближе, потом прямо над домом. Гром гремел, сотрясая стены, заставляя стекла в окнах дребезжать. Но Ло Бинхэ уже не слышал этого. Он спал — глубоко, без сновидений, как спят люди, у которых завтра нет никаких важных дел. Или как спят маньяки, которые только что спланировали очередную охоту и теперь отдыхают перед решающим броском. Рука его лежала под подушкой, сжимая нож. Лицо было спокойным, почти безмятежным — без той вечной маски напряжения, которую он носил днём. Он выглядел младше. Почти невинным. Почти нормальным. — Спи, — сказал Ло Бин-гэ совсем тихо, почти шёпотом. — Я посторожу. И в доме стало тихо — только дождь стучал по крыше, да ветер гулял в трубах, да где-то в лесу, под корнями старой сосны, копошился червь, не зная, что завтра его раздавит тяжёлый ботинок.