Кровавое наследие

Ло Бинхэ выехал с парковки рынка, держа руль левой рукой, а правой рассеянно крутил кольцо на безымянном пальце — серебряное, с чёрным камнем, которое всегда холодило кожу, даже в самую тёплую погоду. Солнце уже поднялось высоко, заливало капот жёлтым, тяжёлым светом, от которого плавился асфальт и воздух над дорогой дрожал, как желе. Он повернул на трассу, ведущую к лесу, и машина покатила ровнее, мотор загудел спокойно, почти убаюкивающе, как старый кот, который греет бок на печке. За окном мелькали поля, редкие дома, столбы с оборванными проводами, и Ло Бинхэ смотрел на всё это, не видя, потому что мысли его были далеко — не в настоящем, не в прошлом, а в каком-то липком, сером промежутке, где время текло медленно и никуда не вело. — Опять думаешь о нём? — спросил Ло Бин-гэ, и голос его прозвучал устало, как у человека, который знает ответ на свой вопрос, но надеется, что ошибся. — О ком? — не понял Ло Бинхэ, хотя понял сразу. — О мальчике. О Шэнь Цзю. Ты смотрел на него весь день. Не отрываясь. Как будто он был единственным человеком на рынке. — Я смотрел на него, потому что он стоял под прилавком и смотрел на книги, — ответил Ло Бинхэ, переключая скорость, чтобы объехать яму. — А ещё потому, что ты сам велел оплатить ему книгу. — Я велел, — согласился Ло Бин-гэ. — Это было правильно. Но теперь он тебя запомнил. И ты запомнил его. И это уже не просто случайный прохожий. Это — ниточка. — Какая ниточка? — Которая может привести туда, куда не надо. Или туда, куда надо. Пока не ясно. Ло Бинхэ не ответил. Он вёл машину, смотрел на дорогу, но перед глазами всё ещё стоял мальчик — тощий, бледный, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и рюкзаком за спиной, который был старым, драным, с оторванным карманом, зашитым белыми нитками. Он стоял у книжного лотка, сжимая в руках потрёпанные тома, и смотрел на Ло Бинхэ недоверчиво, но с какой-то осторожной, почти детской надеждой, которая не вязалась с его взрослыми, усталыми глазами. — Он ещё ребёнок, — сказал Ло Бинхэ, не понимая, зачем говорит это вслух. — Ему, наверное, лет семнадцать. Восемнадцать. Не больше. — Ребёнок, который ворует книги, потому что не может их купить, — усмехнулся Ло Бин-гэ. — Ребёнок, который живёт в бараке, судя по одежде и синякам. Ребёнок, который никому не нужен, кроме, может быть, своих сестёр. Ты это понял по тому, как он смотрел на книги. Как голодный смотрит на хлеб. — Ты слишком много говоришь, — отрезал Ло Бинхэ. — И слишком много додумываешь. — Я — это ты, — напомнил Ло Бин-гэ. — Если я додумываю, значит, ты додумываешь. Просто не хочешь себе в этом признаться. Ло Бинхэ замолчал, сжав руль так, что костяшки побелели. Он не хотел признаваться. Не хотел думать о мальчике. Не хотел чувствовать ту самую жалость, которая поднималась в нём каждый раз, когда он видел Шэнь Цзю. Жалость была опасна. Жалость мешала. Жалость превращала охотника в тряпку, которая плачет над каждой несчастной душой. Он знал это. Ло Бин-гэ напоминал ему об этом каждую минуту. Но ничего не мог с собой поделать. --- Он свернул на просёлочную дорогу, и колёса зашуршали по гравию, поднимая облачка пыли, которые оседали на листьях придорожных кустов. Лес сомкнулся над ним, как крыша, закрыл небо, закрыл солнце, закрыл весь мир, оставив только дорогу, машину и мысли, которые крутились в голове, как белки в колесе. Он ехал медленно, потому что дорога была разбитой, и иногда приходилось объезжать ямы, которые с каждым дождём становились глубже. За окном мелькали сосны, берёзы, осины, иногда попадались пни — старые, трухлявые, с грибами-трутовиками, которые росли как уши, прислушивающиеся к тишине. Где-то в кустах завозилась птица, но он не обратил на неё внимания. Он думал о Сяо Ли. О том, как вчера они сидели в кафе, пили чай, и она рассказывала о своём парне — о том, что он снова забыл про их годовщину, что он не позвонил, когда обещал, что она чувствует себя одинокой даже рядом с ним. Ло Бинхэ слушал, кивал, говорил утешительные слова, но думал о другом — о том, как она будет выглядеть в подвале, в розовом белье, которое он приготовил для неё. Он представлял её лицо, когда она поймёт, что ошиблась, когда страх заменит надежду, когда она начнёт кричать. И эти мысли не пугали его, не отвращали, не вызывали жалости — только холодное, спокойное ожидание. — Завтра выходной, — сказал Ло Бин-гэ, когда Ло Бинхэ свернул на тропу, ведущую к дому. — Ты собираешься встречаться с ней? — Да, — ответил Ло Бинхэ. — Она предложила погулять в парке. Я согласился. — Парк — это не лес, — заметил Ло Бин-гэ. — Когда ты уже пригласишь её сюда? — Не торопи меня. — Я не тороплю. Я просто спрашиваю. Ло Бинхэ не ответил. Он выехал на поляну, заглушил двигатель и вышел из машины. Воздух был тёплым, пахло хвоей и прелыми листьями, и чем-то ещё — сладким, едва уловимым, как запах мёда, который он чувствовал в детстве, когда нянька приносила ему чай с вареньем. Он постоял минуту, глядя на дом, на крыльцо, на старую сосну, которая росла у входа, и думал о том, что, наверное, ему стоит прибраться внутри. Не потому, что было грязно, а потому, что чистота успокаивала. Чистота была контролем. А контроль — это единственное, что у него осталось. Он зашёл в дом, снял ботинки, повесил ключи на гвоздь. В прихожей было тихо — только часы тикали на стене, и этот звук был ровным, монотонным, почти гипнотическим, как капли воды, падающие на камень. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом, потом поставил стакан на подоконник и вернулся в прихожую. Ему не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Только сидеть и смотреть в стену, или в окно, или в потолок — куда угодно, лишь бы ни о чём не думать. — Лучше сходи в подвал, — сказал Ло Бин-гэ. — Проверь, всё ли в порядке. Не хватало, чтобы в самый последний момент что-то сломалось. — В подвале всё в порядке, — ответил Ло Бинхэ, но всё равно пошёл. Он спустился по деревянной лестнице, ступая на пятки, чтобы не скрипело, хотя скрип был привычным, как голос Ло Бин-гэ, как шум леса за окном, как собственное дыхание. В подвале было прохладно — отопление работало ровно, поддерживая температуру, приятную для тела, но не расслабляющую настолько, чтобы потерять бдительность. Он включил свет — точечные светильники на потолке зажглись мягко, бесшумно, заливая комнату ровным, чуть желтоватым сиянием. Розовое бельё лежало на матрасе, аккуратно заправленное, с разглаженными складками. Столик стоял на месте — старый, китайский, с резными ножками, похожими на драконьи лапы. На столике — пустая тарелка и кружка, рядом пластмассовая ложка. Стопка книг на краю кровати — детективы, любовные романы, сборник стихов. Всё было готово. Всё ждало. Он постоял минуту, глядя на розовое бельё, и вдруг представил, как на этом белье лежит Сяо Ли — не связанная, не напуганная, а просто спящая, как дома, как в своей квартире, как будто она приехала в гости к другу и решила отдохнуть. Ему стало жаль её. Острая, щемящая жалость поднялась где-то из живота, сжала горло, и он почувствовал, как к глазам подступают слёзы — не настоящие, не те, что проливаются, а те, что застревают в уголках и жгут, как перец. — Не смей, — сказал Ло Бин-гэ. — Не смей жалеть её сейчас. Она ещё не здесь. Она ещё не твоя жертва. Ты только собираешься её пригласить. — Я знаю, — ответил Ло Бинхэ, сглатывая комок. — Но она такая добрая. Она никому не желает зла. Она просто хочет быть счастливой. — Счастья не существует, — отрезал Ло Бин-гэ. — Есть только жизнь и смерть. И выбор, который ты делаешь между ними. Ло Бинхэ не ответил. Он развернулся и вышел из подвала, запер дверь на засов и на замок, повесил ключ на гвоздь. Потом прошёл в кабинет, сел за стол и уставился на пробковую доску, на которой висели три фотографии Шэнь Цзю. Он смотрел на них долго, не моргая, и думал о том, как мальчик сегодня улыбнулся — не улыбнулся даже, а просто расслабил лицо, когда взял книги, и это расслабление сделало его моложе, почти нормальным, почти счастливым. Ло Бинхэ поймал себя на том, что хочет увидеть эту улыбку снова. Не для того, чтобы использовать, не для того, чтобы запомнить, а просто потому, что она была красивой. Искренней. Не фальшивой, как у всех остальных. — Ты как ребёнок, — сказал Ло Бин-гэ, и в его голосе послышалась усталость. — Тебе нужна игрушка, чтобы смотреть на неё и радоваться. Только игрушка живая, и она не принадлежит тебе. — Знаю. — Тогда зачем ты смотришь на её фотографии? Зачем вспоминаешь её улыбку? Зачем думаешь о том, как она взяла книги и прижала их к груди? — Не знаю. — Врёшь. — Может быть, — Ло Бинхэ откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Но я устал. Устал спорить с тобой. Устал думать. Устал чувствовать. — Ты всегда устаёшь, когда речь заходит о нём, — заметил Ло Бин-гэ. — Потому что ты боишься. Боишься, что он станет для тебя чем-то большим, чем просто мальчик с рынка. Боишься, что ты начнёшь заботиться о нём. Боишься, что он заменит тебе все эти жертвы, к которым ты так привык. — Не говори глупостей, — сказал Ло Бинхэ, открывая глаза. — Он никто. Просто прохожий, которому я дважды помог. — Помог? — усмехнулся Ло Бин-гэ. — Ты не помогаешь. Ты ищешь способы облегчить свою совесть. Тебе стыдно, что ты убиваешь, и ты пытаешься искупить вину, делая добрые дела для случайных прохожих. Но так не работает, Ло Бинхэ. Ты не станешь хорошим человеком, потому что заплатил за книги какому-то мальчишке. — Я знаю, — тихо сказал Ло Бинхэ. — Я ни на что не надеюсь. Он встал из-за стола, подошёл к окну, посмотрел на лес, который темнел по краям — солнце уже начало садиться, и тени становились длинными, похожими на пальцы, которые тянутся к чему-то и не могут достать. Где-то в кустах зашуршал ёж — маленький, колючий, он перебежал дорогу и скрылся в траве, оставив после себя только шевелящиеся травинки. Ло Бинхэ смотрел на это место и думал о том, что, наверное, ему стоит поужинать. Или не стоит. Он не чувствовал голода. — Ложись спать, — сказал Ло Бин-гэ. — Завтра у тебя встреча с Сяо Ли. Нужны силы. — А ты? — спросил Ло Бинхэ, отходя от окна. — Ты будешь спать? — Я никогда не сплю, — ответил Ло Бин-гэ. — Я жду. — Чего? — Когда ты перестанешь бояться. И начнёшь действовать. Ло Бинхэ не ответил. Он пошёл в спальню, разделся, лёг в кровать, положил руку под подушку — туда, где лежал нож. Гирлянда на стене мерцала жёлтым светом, отбрасывая тени на потолок, похожие на ветки, на пальцы, на те самые чёрные нити, которые связывали его с прошлым. Он закрыл глаза и провалился в сон — чёрный, глубокий, без сновидений. Но под утро ему приснился Шэнь Цзю. Мальчик сидел на корточках у книжного лотка, читал книгу и улыбался — не той сдержанной, осторожной улыбкой, а настоящей, открытой, которую Ло Бинхэ никогда не видел. Он подошёл, хотел что-то сказать, но мальчик поднял голову, посмотрел на него и сказал: «Ты мне не нужен». И Ло Бинхэ проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось. — Ты чего? — спросил Ло Бин-гэ. — Ничего, — ответил Ло Бинхэ. — Кошмар. — О ком? — О мальчике. Ло Бин-гэ промолчал. Только вздохнул — тяжело, устало, как вздыхают люди, которые знают, что их не слушают, но всё равно пытаются достучаться. И в доме стало тихо — только дождь стучал по крыше, только ветер гулял в трубах, только где-то в лесу, под корнями старой сосны, копошился червь, не зная, что завтра его раздавит тяжёлый ботинок.