Цена ошибки.

      Всего секунда, и Русаков уже прижимается к этим самым губам, почти вдавливая парнишку в угол и оглаживая аккуратный подбородок. Дальше руки сами начинают блуждать по желанному телу.        Обманывать себя и дальше уже не имело смысла. Да, он хотел целовать эти губы, быть рядом с ним. Да, то, что произошло на выпускном, было осознаным решением. Он уже тогда хотел этого, но отчаянно занимался самообманом и тогда, и следующие два года. Он в это даже поверил, но стоило увидеть Антона вживую, а не в смазанных воспоминаниях, как все те стены и убеждения, что Русаков упорно возводил, рухнули в тот же миг, будто бы были карточным домиком. Сдерживаться и аккуратно подбираться к Шастуну все эти пол учебных года было трудно, очень трудно. Особенно после того, как увидел, как его Антошку обнимает и уводит куда-то какой-то смутно знакомый парень.       Огладив изящную талию, спускается руками ниже, задерживаясь на бёдрах, а после подхватывая под них же. Уперев парня спиной в стену, наконец отлипает от нежных губ, отстраняясь совсем на чуть-чуть. Какие-то жалкие пару миллиметров отделяли их лица, а тяжёлое и учащённое дыхание почти сливалось в одно целое. У них был один воздух на двоих. Взглянув в поплывшие зелёные глаза, не выдерживает и опять припадает губами к чужим, после спускаясь поцелуями к шее. Оттянув чёрную ткань ниже, сначала нежно продолжает дорожку поцелуев, а после, найдя подходящее местечко прям на одном из светлых пятен, приникает уже сильнее, оставляя собственнический засос. Прикрывает рот младшего рукой, заглушая тихие постанывания. На мгновение поджимает губы, а после опять припадает к шее и дышит. Просто вдыхает давно знакомый и любимый запах. Понимает, что горячее дыхание наверняка щекочет и нагревает, как обычно, немного прохладную кожу. Понимает, но отрываться совершенно не хочется, ведь он наконец-то дорвался до него.        Сначала Антон даже не сразу понял, что вообще происходит. Просто пялился широко раскрытыми глазами, никак не отвечая. Потом осознание, а следом и гормоны ударили в голову. Все нервные окончания и ощущения разом обострились. Парень прекрасно чувствовал прикосновения губ, рук, шероховатость стены, лёгкое, будто бы мимолётное касание крыла бабочки, горячее дыхание, вызывающее толпы мурашек. Тело под действием пубертата само начинает отвечать, совершенно не слушая отчаянно бъющийся в панике мозг и орущую с ним же внутреннюю сирену. На поцелуй всё-таки отвечает, хотя, скорее, правильнее было бы сказать, что он просто даёт право на какие-либо дальнейшие действия. По всему телу будто взрываются фейерверки, а кучи словно разъярённых бабочек летают, как бешеные, то и дело задевая всё своими крылышками*.        Но тут до слуха доносятся какие-то звуки из-за двери. Кровь в ушах стучит, заглушая почти всё, но слова разобрать удалось, как и обладателя голоса.        — Шаст! Антон! Ты тут? — обеспокоенный голос Оксаны чуть кольнул сердце. Неужели он заставил её волноваться за себя? Неужели она вместо того, чтобы веселиться в актовом зале со всеми, реально ходила и искала его?        — Я здесь. Дай мне пару секунд, — голос предательски дрогнул и Антон сглотнул, упираясь в плечи, чуть отодвигая от себя.        Выбравшись из хватки, тихо сползает на пол. Подойдя к зеркалу, пытается как можно быстрее привести себя в более-менее приемлемый вид. Брызнув холодной водой в лицо, трёт губы, направляясь на выход.        И движение кадыка, и быстрое облизывание губ, и аккуратные касания к ним же — ничего не скрылось от внимательного взгляда карих глаз. Облокотившись на стену, просто наблюдает за действиями парнишки. Когда тот скрывается за дверью, откидывает голову. Та со стуком встречается со стеной. Прикрыв глаза, тянется одной рукой к волосам, чуть ероша и без того немного взлохмаченную причёску, а другой рукой аккуратно прикасается к горящим губам. Довольная улыбочка сама собой появляется на лице, но потом медленно приходит осознание. Оно незаметно подбирается ближе, а потом со всей силой бьёт под дых. Резкая мысль о том, что этими не до конца обдуманными действиями он всё испортил, бьёт обухом по голове. И теперь дыхание сбивается не от щекочущей все нервные окончания близости, а от накатывающей паники.        — Нет, ну чтобы так всё проебать – это нужно иметь талант! Причём уже второй раз. На ошибках, даже собственных, учиться мы совершенно не умеем?! И усваивать урок с первого раза тоже?! Да?! Нет, ну каким же надо быть сказочным идиотом, чтобы наступить на одни и те же грабли?! Чтобы сделать такое! Боже! Это конец! — наматывая круги по небольшому помещению, бранил себя Русаков.        Увидев друга, почти вылетевшего из туалета, Оксана нахмурила брови и сощурила глаза. Взяв за локоть, отвела чуть в сторону, к лавочке, стоявшей у стены, и начала более внимательно разглядывать.        — С тобой всё нормально? Просто ты бледный какой-то. Призрака что ли увидел? Или, случаем, приступ очередной не случился? Тош, не молчи! — схватившись за плечи, девушка начинает чуть потряхивать.        — Всё в порядке. Я всегда бледный, — улыбается, прикрыв глаза. Скрывать что-то от неё, глядя в глаза, никогда не получалось.        Дальше вечеринка проходит без особых потрясений, только с Ником старается особо не пересекаться и мыслями всё время возвращается к воспоминаниям, которые раньше загонял в самые дальние уголки памяти, и к недавним, и каждый раз покрывается стайками мурашек, и надеется, что на этом все «падения сов»* и закончатся. Потому что повторения всех тех переживаний вообще не хотелось.        — А сейчас объявляется медленный танец! И помните правила приличия: с кем пришли, с тем и вальсируем!        Из колонок начинает литься нежная, тягучая музыка, и все начинают разбредаться по залу, ища свои пары или свободные места.        Антон подходит к Ире, чуть приседая и подавая руку. С первых нот узнаёт песню – они под неё уже полчетверти танцуют в холле, ставя вальс. Вальс он танцует, к слову, тоже с Ирой. Хоть по росту они и не очень подходят, но кто будет спорить с хореографом? Она, кстати, тоже была на вечеринке и большую часть мероприятия настраивала музыку и смотрела из угла. А теперь, после того, как объявила танец, подошла к Русакову, как к единственному учителю здесь, и встала в первую позу. В голове тут же начинает звучать счёт её голосом, и тело почти само начинает двигаться, выполняя вдалбливаемые в голову действия. Кружатся они где-то с краю, не решаясь перемещаться ближе к центру, в котором крутятся учителя и Дима с Катей, невольно притягивая к себе всё внимание.        В голове набатом звучит «Раз, два, три. Раз, два...», требующее должное внимание, но взгляд то и дело соскальзывает с партнёрши в центр, на Русакова, более-менее уверенно держащегося и ведущего танец.        Укол ревности прилетает неожиданно. «Вот так значит, да? Полчаса назад в туалете зажимал, а теперь так расслабленно с другой танцует? Ну, конечно! Нифига он не изменился! Ни во что он это и не ставит! Тогда мне тоже плевать!» И прочие подобные мысли начали роем заполнять голову. Сдерживаясь, прикусывает губу.        Музыка, а с ней и танец, заканчивается, и Антон, недовольно пыхтя, отходит к стене, возмущённо наблюдая за воркованием этих двоих. Рациональная часть пытается убедить в том, что это ничего не значит и что в этом нет ничего такого, да и не такого. Всё бы хорошо, и с доводами разума можно было бы согласиться и забить, но эмоции уже бурлили. Плевать, сколько там осталось до конца, он уходит!        Вытащив куртку и сумку из горы сваленных вещей, как можно спокойнее с виду направляется на выход. Уже почти выйдя из помещения под первые аккорды гитары, слышит сквозь фоновый шум музыки и разговоров торопливый цокот каблучков, а следом на руку ложится рука.        — Антон, ты куда? — обеспокоенное лицо Кати заставляет кольнуть в груди снова. И её он тоже заставляет переживать за него.        — Да мне уже идти пора. Дела неожиданно нарисовались. Удачи дальше повесилиться! И передай остальным, что я уже ушёл. Пока, — улыбается, загоняя раздражение поглубже.        По лестнице слетает за считанные секунды и, не сбавляя шаг, выходит за пределы школы. Эмоции внутри бурлят настолько, что даже музыку слушать нет никакого желания. Музыку! А ведь в какой-то момент наушники уже начали становиться неотъемлемой частью головы парня. Сейчас не хотелось даже этого. Единственное желание – это что-то пнуть, ударить или сорваться на ком-то, но Шастун сдерживается, продолжая сокращать расстояние до дома. Хотя туда тоже не особо хочется. Моментами там бывает душновато, и наедине с собой почти невозможно остаться. А в таком состоянии там появляться уж и подавно не стоит. Срываться на близких и портить с ними отношения будет очень грубой ошибкой. Потому решает побродить на холоде чуть подольше, надеясь тем самым прийти в себя. Минус на улице не особо остужал разгорячённые мысли. Да, может злость чуть и поутихла, но обида до сих пор обжигала колючими объятиями. Погрузившись в свои мысли, не замечает, как сбавляет шаг, начинают побаливать ноги от перенапряжения, как за спиной раздаются торопливые шаги. Крепкая хватка на предплечье ощущается даже через дутые рукава куртки. Его останавливают и разворачивают одним резким движением.        — Что у тебя за дебильная привычка всё время убегать? — не убирая хватки с руки, раздражённо пыхтит Никита. Карие глаза поблёскивают недовольством. Чёрное пальто расстёгнуто и чуть колыхается от ветра и телодвижений.        — Кто бы говорил, — ядовито подмечает, пытаясь вырвать руку.        — Ты можешь нормально объяснить, что произошло? Чего ушёл? — не ослабляя хватки, допытывается Русаков, заглядывая в глаза.        — Это вы мне лучше объясните, Никита Ильич, — подчёркнуто вежливо обращается, смотря в ответ.        — А что мне объяснять? — теряется от такой реакции.       — То есть ты хочешь сказать, что для тебя совершенно нормально сначала ни с того ни с сего зажимать меня по углам, распускать свои руки и не только, а потом как ни в чём не бывало обжиматься с другой?! А?! Окей! Я тебя понял! Ни капли не изменился! Ну и вали к своей хореографичке!       Наконец вырывает руку из ослабевшей хватки застывшего в ступоре Ника. Презрительно взглянув, разворачивается, заходя в одну из многочисленных арок между домами. Отмерев, Русаков бросается следом. Опять хватает за запястье, опять припирает к стене. Полумрак арки и её отдалённость удачно скрывают их от ненужного внимания, да и солнце уже вот-вот закатится за дома, поэтому можно особо и не париться по этому поводу. Глаза на против сверкают раздражением.       — Может хватит уже за руки хватать? Это, как минимум, неприятно, как максимум, местами даже больно, — в очередной раз выдёргивает руку, но остаётся стоять, не пытаясь выбраться.        — Ладно. Так, вернёмся к главной проблеме. Я не считаю это нормальным, но а с кем нам было ещё танцевать? С учениками? Ну, это выглядело бы странно. Да и тем более, ты же сам с девушкой был. Или я должен был увести тебя у твоей спутницы и «обжиматься» уже с тобой на виду? А вот за «ни капли не изменился» поясни.        — А тебе напомнить, что происходило за день до твоего отъезда, или и сам помнишь? А я напомню, произошла почти такая же ситуация! И что, ты хочешь сказать, что что-то изменилось? Может только порядок действий.        — И что с того? Какая разница?        — И что? Какая разница? Ты сейчас серьёзно? Какая мне разница? Да большая! Я не хочу, чтобы всё повторилось снова! Чтобы ты просто поигрался и бросил! Нет!       Никита на это ничего не отвечает, просто смотрит, и, вздохнув, наклоняется, и снова целует, прерывая поток слов. Антон взбрыкивает, упирает ладони в плечи, не давая, но оставляя расстояние. Тепло тела рядом ощущается чуть ли не жаром на фоне морозного воздуха и сугробов. К этому теплу так и тянет. Тянет, подбивая запустить руки под полы распахнутого пальто, чтобы их согреть хоть немного, но Антон оставляет их на месте, просто впиваясь ногтями в плечи. Сопротивляться настойчивому поцелую становилось с каждой секундой всё сложнее, а гормоны, снова ударившие в голову, ни капли не облегчают ситуацию. Оторвавшись от губ, смотрит чуть поплывшим глазами и дышит чуть чаще обычного. Зрительный контакт длился недолго. Антон просто выбрался и опять ушёл, в этот раз уже никем не остановленный. Ник провожает его взглядом, обречённо вздыхая. А Антон то и дело аккуратно касался будто горящих губ, ловя какое-то ускользающее чувство.

***

       С того момента прошло несколько дней, и вот Новый год уже совсем на носу. Традиционная предпраздничная суета была в полном разгаре. С самого утра все носились по квартире, доделывая дела, нарезая всевозможные продукты, усиленно размахивая веником и перетаскивая мебель от угла к углу.        Зайдя на кухню во время маленькой передышки, наливает попить и наблюдает за судорожно что-то ищущей мамой. Женщина ходит от шкафчика к шкафчику, открывая и закрывая дверцы. Допив и сполоснув стакан, подходить чуть ближе.       — Что ищешь?        — Да никак ананасы найти не могу. И куда только дели их?        — А они разве есть? Вчера вы не покупали.       — Да? Чёрт! Всё-таки не взяли банку. Сходишь в магазин за ними?        — А может без них? Там холодно.       — Нет, нужны. Тем более курица уже сварена, а сыр потёрт. Просто оденься теплее и всё. Идти минуты три.       — Ладно. Доделаю и пойду за ними, или прям горит?        Дождавшись ответа, продолжает заниматься незаконченным делом, а через пятнадцать минут уже выходит из дома. Стоит только выйти, как промозглый ветер бьёт прямо в лицо, заставляя всё тело покрыться мурашками и укутаться в куртку поплотнее и подгоняя передвигать ногами активнее.        До магазина дошёл, как и говорила мама, за три минуты, банку нашёл быстро, а вот на кассе простоял минут пятнадцать. Мало того, что очередь собралась довольно немаленькая, так ещё двигалась она со скоростью черепахи, ещё и касса была всего одна, что ни капли не ускоряло продвижения. В итоге вернулся только через двадцать минут.       Зайдя в квартиру, с порога замечает незнакомую обувь и пальто. Так и застывает на пороге, когда слышит знакомый голос с кухни. Быстро скинув кроссовки, идёт на звук. Вновь замирает перед открытой дверью, видя Ника, сидящего на кухне и мирно попивающего чай. Пялясь на него, как баран на новые ворота, чуть не выпускает ананасы из рук, пытаясь понять, что вообще происходит.       – Ой, Тош, ты уже вернулся? Как раз только это и осталось, — забирает банку из рук.        — Мам, а что он здесь делает?       — А? Никуша? А я, что, так и не сказала? Он с нами отмечать будет. Я сама его позвала. Ему же и не с кем, а так хоть домашнюю еду поест.        Молча смотрят друг на друга. Они, вроде как, должны поговорить о случившемся, но говорить не хочется, да и нечего толком. Повисает неловкая пауза, и почему-то именно Антон чувствует себя лишним здесь. Они-то и до его прихода нормально разговаривали, а тут замолчали.        — Ладно, я в комнату пойду.        Парень уже почти доходит до своей комнаты, как слышит отодвигание стула, а следом и быстрые шаги. Задержавшись на мгновение, видит Никита, направляющегося к нему.       — Покажешь комнату? — в ответ парень смотрит чутка осуждающе, но за собой пускает.       Никита проходит, медленно осматриваясь. Комната небольшая, но аккуратная и довольно чистая, не так, чтобы до блеска и скрипа, но и не валяется ничего. Осторожно садится на край заправленной кровати, рассматривая корешки самых разнообразных книг. Переводит взгляд на Антона, забравшегося на стул с поджатыми ногами и уткнувшегося в очередную книжку. Смотрит на него долго, подмечая всё новые и новые детали, которые раньше не удавалось нормально рассмотреть. Вот у корней виднеются несколько белых прядочек, продолжающиеся в обычном цвете, значит теперь явно их закрашивает, на лице россыпь белых пятнышек, наконец не спрятанных за слоем крема, как и тёмные круги мешков, явно не первый день украшающих лицо.        — Ты во мне сейчас дырку прожжёшь, — выглядывая из-за страниц, замечает парень, недовольно щуря глаза. — Что-то хочешь сказать или спросить?        — Нам всё-таки нужно поговорить...        — Ну, так говори! Уши-то у меня свободны.       — Нужно решить, что это всё значит, что между нами.        — А что это значит? Что между нами? Это ты начал, ты и объясняйся, — отложив книгу, выжидающе смотрит в глаза.       — Давай так, я поступил неправильно, когда просто взял и сбежал тогда. Я это признаю. Я просто испугался и ответственности, и всей ситуации, и себя. У меня было достаточно времени, чтобы всё обдумать и принять, и я понял, что не могу без тебя... — договорить не успевает.        В дверь стучат, а следом мама зовёт помогать накрывать на стол. Взглянув искоса, Антон встаёт и уходит на кухню, не давая закончить мысль.        Следующие полтора часа никак не удаётся остаться наедине, вокруг то и дело ходят люди, маяча на фоне. Никита тоже ходит туда-сюда, помогая, но смотрит на Антона пристально, выжидающе, не хочет упустить мгновение, но так и ходит, сверля глазами.        В полдвенадцатого наконец-то садятся за стол, принимаясь за обычные разговоры ни о чём, пока накладывают давно ожидающие их блюда. Настолько погружаются в разговор, что подзабывают про остывающую еду. Ник не чувствует себя чужим и лишним здесь, в кругу семьи, он охотно общается со всеми, рассказывает про себя, про учёбу, про Питер. А вот Антон в очередной раз чувствует себя не на своём месте, чувствует себя лишним, думает, что его ухода никто и не заметит.        Тихо выскальзывает сначала из-за стола, а потом и из комнаты. Выйдя из зала в коридор, тихо, почти крадучись, заходит на кухню, а от туда проходит на балкон, прикрывая дверь. Свет решает не включать ни на кухне, ни в своём маленьком убежище. Прислоняется к стене спиной, выдыхает и прикрывает глаза. Из соседней комнаты раздаются приглушённые голоса и смех.        — Ну, вот видишь? Им хорошо и без тебя. Никто твоего ухода даже и не заметил. А на что ты вообще надеялся? Что все сразу прервутся и будут спрашивать, куда ты? Серьёзно? Как глупо! Да, давай, поплачь ещё из-за какой-то херни, Королева драмы! Да, построй из себя такого бедного-несчастного! И почему нельзя нормально на всё реагировать?! Без этих лишних и слишком ярких эмоций?! — и прочие подобные мысли крутились в голове, пока Антон, кутаясь в лёгкую кофту, залипал на пока что чистое и спокойное небо. На улице всё было покрыто белым пуховым одеялом.        Залипая на мерно кружащиеся и падающие хлопья снега, за шумом тараканов в голове не замечает тихий щелчок двери и аккуратные шаги. Резко дёргается и разворачивается, когда на плечи падает тёплое одеяло, а чужие руки приобнимают за плечи. Обернувшись, видит Ника, недовольно сощуривщегося и поджавшего губы. Сложив руки на груди, но всё-таки кутаясь в предложенное одеяло, Антон тоже хмурится и смотрит в глаза.       — Ну и? Чего так смотришь? — закатив глаза и отвернувшись к улице, выплёвывает парень.        — Антош... Мы так и не договорили. Я так и не договорил. Нужно, всё-таки нужно всё уже решить. Я не хочу, чтобы это всё продолжалось и в новом году.        — Ну так говори! Кто тебе мешает? Чего ты вечно ходишь вокруг да около? Надо-надо! Кому оно надо? Так зачем вообще нужно было это начинать так, если хочешь нормально? Да и со мной? Сам же прекрасно знаешь, что со мной невозможно нормально.        Сжав на мгновение кулаки, подходит ближе, сокращая расстояние между лицами до минимума. Никита целует, прерывая поток слов. Упирает спиной в перила, запуская ладонь в копну светлых кудрей. На губах чувствуется горьковатый привкус вина, а в движениях чувствуется какая-то заторможенность. Антон чуть морщится от привкуса алкоголя, но в этот раз не отстраняется, понимая, что бежать так-то и некуда, максимум с балкона спрыгнуть, но это не вариант. Вскоре сдаётся под напором Ника и гормонов и чуть расслабляет мышцы, позволяя губам немного приоткрыться, но сам никаких активных действий не предпринимает.        Стоит только расслабиться и перестать сопротивляться, как из квартиры перестаёт звучать приглушённый бой курантов, а через пару мгновений начинают раздаваться крики поздравлений, а следом за ними и салюты. Антон резко отстраняет от себя Русакова и отходит чуть в сторону, делая вид, что ничего и не происходило. Спустя немного времени из комнаты начинают раздаваться шаги и гомон голосов.        — Блин, почти всё пропустили, — недовольно пыхтит Крис, подходя к перилам и выглядывая на улицу.       Антон ничего не отвечает и просто накрывает её плечи снятым с себя одеялом. Отходит в дальний угол и отводит глаза, пытаясь сосредоточиться на небе и ярких огоньках.       Стоят ещё минут пять, в тишине залипая на фейерверки. К половине первого наконец разбредаются по своими комнатам. Антон уже почти засыпает, как краем уха слышит тихие шорохи, а следом нечётко видит и силуэт в комнате.       — Чё надо, — уже чуть хрипловатым и тихим голосом спрашивает, уверенный, что у дверного проёма стоит именно Никиту.        — Заснуть не могу... — подаёт такой же тихий голос, подтверждая догадку.        — А я те чё? Просто глаза закрой и спи, — чуть морщится, кутаясь в одеяло сильнее.        — Нам всё-таки нужно поговорить...        — Знаешь, Ваас говорил, что безумие – это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение. И я вот не понимаю, чего ты хочешь добиться, раз за разом повторяя одно и тоже? И при этом ты раз за разом ничего толком и не говоришь. Что, ну вот что ты так отчаянно пытаешься сказать? — приподнимаясь на локте, упорно смотрит на Русакова.        — Я не могу и дальше заниматься самообманом. И меня бесят недомолвки и нерешённые вопросы. Ты мне нравишься и я, вроде бы, вполне ясно это показывал. Вот...        — Всё сказал? – дождавшись положительного ответа, продолжает, — ну так и иди спать! Время же позднее.