Le mur

Всю неделю Макс пытался встретиться и познакомиться с новой соседкой из сорок первой квартиры, но сколько бы он не стучал — ему никто не открывал дверь. Это начинало его раздражать, не то чтобы он был этим одержим — вовсе нет, он просто не любил, когда что-то шло не по плану, а план у него был простой, как швейцарские часы, и, как ему казалось, абсолютно безотказный: постучать в дверь сорок первой, опереться плечом о косяк, слегка улыбнуться и сказать что-нибудь обезоруживающее. Дальше — как пойдёт. Обычно шло хорошо. Но для того чтобы план сработал, нужно было, чтобы дверь открыли, а дверь не открывали. Ни во вторник вечером, когда он, нарочно задержавшись после ужина, поднялся на восьмой этаж и постучал — сначала негромко, потом настойчивее. Ни в среду, когда он, возвращаясь из спортзала, снова остановился у сорок первой и прислушался, но за дверью стояла гробовая тишина, даже свет не горел. Ни в четверг, когда он, уже начиная злиться, постучал три раза с интервалом примерно в полчаса и в итоге ушёл к себе, чувствуя себя полным идиотом. Может, там вовсе никто и не живёт, — думал он, лёжа на диване и глядя в потолок. — Может, старушка всё перепутала, или же жилец съехал, не успев даже въехать. Или это квартира-призрак, и я уже в конец сошёл с ума. Но шаги — те самые, лёгкие, с музыкальным ритмом, он слышал их каждую ночь. Это было довольно поздно, около десяти или одиннадцати, когда город за окном уже затихал, а Макс сидел с пивом перед телевизором. Шаги поднимались по лестнице, останавливались у сорок первой, звякали ключами — и дверь закрывалась. Иногда после этого наступала тишина, иногда — звук льющейся воды, иногда — тихая музыка, настолько тихая, что Макс не мог разобрать ни мелодии, ни слов, только чувствовал её: что-то классическое, фортепианное, спокойное. Кто же ты такая? — думал он, внимательно прислушиваясь. — Почему ты никогда не открываешь дверь? Ты что, вампир какой-то? Спишь днём, выходишь только по ночам? В пятницу он решил: последняя попытка. Если сегодня дверь не откроется — значит, судьба против, и он перестанет играть в детектива. В конце концов, в городе полно красивых женщин, и незачем зацикливаться на той, которую он даже в глаза не видел. Он вернулся домой в девятом часу — задержался в баре с коллегами, выпил пива, обсудил проект, посмеялся над шутками коллег. Настроение было хорошим, почти беззаботным, и мысль о соседке уже не вызывала прежнего раздражения, а скорее — лёгкое любопытство. Ну не открывает и не открывает. Может, оно и к лучшему, а вдруг она страшная какая-то, или замужняя женщина, или же вообще не в его вкусе. Он поднялся на восьмой этаж — лифт сегодня работал, чудо из чудес, — и остановился у двери сорок первой, и замер. Затем он слегка пожал плечами, постучал — три раза, негромко, но отчётливо. Тишина. Ну и ладно, — подумал он, уже собираясь уйти. — Значит, не судьба. И в этот момент услышал шаги. Они поднимались по лестнице — те самые, лёгкие, с паузами на площадках. Макс замер. Сердце, вопреки всякой логике, забилось быстрее. Идиот, — сказал он себе. — Тебе не пятнадцать. Ты уже взрослый мужик, это всего лишь соседка, обычная девушка, не более. Шаги приближались. Он повернулся, уже начиная улыбаться — та самая улыбка, обезоруживающая, проверенная на практике не раз, — и застыл. Перед ним стоял Шарль Леклер. Он был в светло-сером костюме, и с пакетом из супермаркета, из которого торчал зелёный хвост лука-порея и горлышко винной бутылки. Он смотрел на Макса с тем же выражением спокойной настороженности, что и в офисе, — но теперь к нему примешивалось лёгкое удивление. — Я... — Он перевёл взгляд с лица Шарля на дверь сорок первой, потом обратно. В голове начали крутиться шестерёнки, но картинка не складывалась. — Ты здесь живёшь? — Да. — Шарль подошёл ближе и достал ключи. — Сорок первая. А ты? — Сорок вторая. Они уставились друг на друга. Пауза была до ужаса долгой, наполняясь чем-то густым и неловким — тем, что бывает, когда реальность вдруг опрокидывает все твои ожидания и ты не знаешь, смеяться тебе или же просто провалиться сквозь землю. — Так это ты, — выдохнул Макс, и в его голосе смешались потрясение, разочарование и что-то ещё — что-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Ты — моя так называемая "соседка". — Сосед, — поправил Шарль, вставляя ключ в замок, — а не соседка. — Да, точно, сосед... Чёрт. Шарль открыл дверь и обернулся через плечо. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — или на тень улыбки, которая никак не отражалась на его лице. — Ты ждал кого-то другого? — Я... нет. То есть да. То есть я думал... — Макс осёкся и провёл ладонью по лицу. — Неважно. Доброй ночи, Леклер. — Доброй ночи, Макс. Дверь закрылась, а Макс остался стоять в коридоре, глядя на облупившуюся краску косяка и чувствуя, как внутри что-то переворачивается — медленно, неумолимо, как огромный корабль, что уже не развернуть обратно. Ты ждал девушку, — сказал он себе, заходя в квартиру. — Ты представлял её: стройную, в летнем платье, с музыкальным голосом, а получил Шарля. Шарля Леклера, с его дурацкой манерой смотреть на тебя так, будто ты — забавный экспонат в музее. Он сел на диван, сжал ладонями бутылку виски и засмеялся — коротко, нервно, невесело. Ситуация была до того нелепой, что оставалось только смеяться. И что теперь? Забудь. Просто-напросто забудь. Это Шарль — твой коллега, твой соперник, и человек, который бесит тебя каждой своей идеально выглаженной рубашкой. Это не может быть интересно. Не должно. Но шаги за стеной — те самые, лёгкие, с музыкальным ритмом, — продолжали звучать. И Макс, сам того не замечая, прислушивался к ним так же, как прислушивался всю эту неделю. С той лишь разницей, что теперь он знал, кто эти шаги издаёт. И почему от этого знания они не стали менее прекрасными? ****** Суббота началась с духоты и головной боли — не физической, а какой-то фоновой, тянущей, которую Макс не мог объяснить. Он провёл день бесцельно: пытался читать, пытался смотреть футбол, пытался не думать о вчерашнем. Ничего не вышло. Мысль о том, что Шарль Леклер живёт через стенку, засела в голове как заноза и не желала уходить. К вечеру он не выдержал. Достал бутылку виски — хорошего, выдержанного, который обычно берёг для особых случаев, но сегодня случай был особый, хотя он сам не смог бы объяснить, почему. Налил, выпил, затем налил ещё. Алкоголь делал своё дело: мысли становились мягче, тишина — не такой гнетущей, а стена между квартирами — не такой уж и значимой. Макс включил музыку — ту самую, с тяжёлым басом, от которой вибрировало стекло в книжном шкафу, — и сделал музыку громче, чем обычно. Почему-то захотелось, чтобы Шарль слышал, чтобы знал, что он здесь. К полуночи он был пьян — не в стельку, но достаточно, чтобы мысли потеряли чёткость, а язык — осторожность. Он сидел на диване, смотрел в одну точку и думал о том, что Шарль, наверное, сейчас лежит в постели и проклинает его за шум. И от этой мысли почему-то становилось тепло. Стук в дверь раздался около часа ночи. Громкий, требовательный, без всяких церемоний. Макс нехотя встал, доплёлся до прихожей и открыл. На пороге стоял Шарль, он был в одной рубашке, с влажными после душа волосами. Выглядел он уставшим и злым — по-настоящему злым, не тем холодным офисным гневом, а чем-то более горячим, более настоящим. Его глаза, обычно спокойные и настороженные, сейчас метали молнии. — Ты можешь сделать потише? — спросил он, и голос его, как всегда, был ровным, но Макс уловил в нём напряжение. — Уже час ночи, у меня завтра есть дела. Вообще-то, у меня и сегодня были дела, но я не смог их доделать, потому что твоя музыка гремит так, что у меня книжный шкаф ходуном ходит. — Извини. — Макс опёрся плечом о дверной косяк и попытался изобразить раскаяние, но улыбка всё равно пробивалась. — Я не знал, что ты такой чувствительный к басам. — Я не чувствительный. Я просто хочу уже нормально поспать. — Заходи. Шарль моргнул. — Что прости? — Заходи. — Макс отступил вглубь квартиры, освобождая проход. — Раз уж ты пришёл, давай выпьем, у меня есть виски. Хороший. — Ты пьян. — Немного. Но это не мешает мне быть гостеприимным. Шарль помедлил, глядя на него с тем же оценивающим выражением, что и при первой встрече. Потом — то ли из любопытства, то ли из вежливости, то ли по какой-то другой, менее объяснимой причине — кивнул и вошёл. В квартире Макса было пусто — он сам знал это лучше всех, — но сейчас, в полумраке, при свете одного торшера, пустота эта казалась не запущенностью, а аскетизмом. Шарль огляделся: голые стены, минимум мебели, ни одной лишней вещи. Только на журнальном столике — початая бутылка виски, два стакана и ноутбук с погасшим экраном. — Тут... чище, чем я ожидал, — сказал он, садясь на край дивана. — Ты странный, Леклер, — сказал он, глядя на Шарля поверх стакана. — Знаешь, я тебя всю неделю выслеживал. — В каком смысле? — В прямом. Каждый грёбанный вечер стучал в твою дверь думаля, что там живёт миленькая девчушка. Макс поставил стакан на стол и посмотрел на Шарля — долгим, изучающим взглядом. Тот сидел на краю дивана прямо, с влажными волосами, и свет торшера падал на его лицо, делая скулы ещё острее, а глаза — темнее. Он был красив, но Макс не позволял себе думать об этом раньше, но сейчас, когда барьеры рухнули, мысль всплыла сама собой — ясная, простая, неоспоримая. Шарль Леклер был красив, и Макс это видел, и от этого было ещё страшнее. — Ты меня бесишь, — сказал он, не отводя взгляда. — Постоянно, каждый божий день. Твои идеальные костюмы, твои дурацкие запонки и часы, что выглядят неприлично дорого, твой чай, твоя манера говорить со мной так, будто я пустое место. Всё это безумно бесит. Но когда тебя нет рядом, мне... скучно. Понимаешь? Я жду, когда ты прийдёшь в офис, считаю минуты до шести, чтобы бросить тебе своё дурацкое "пока, не перерабатывай". Я слышу твои шаги за стеной и не могу уснуть, потому что хочу знать: дома ли ты. Один, или, может быть, с кем-то... Он замолчал, переводя дыхание. Шарль сидел неподвижно, и только сжимающиеся пальца его побелели. — Это ненормально, — продолжил Макс. — Мне точно не нравятся парни. У меня никогда не было ничего с парнями, я точно люблю женщин. Всегда любил женщин, и только их. Это просто... просто ты странный какой-то... всё время путаешь меня и вводишь в заблуждение. — Я тебя не путал, — тихо сказал Шарль. — Ты сам себя путаешь. — Да знаю я. Макс уронил голову на спинку кресла и закрыл глаза. Виски сделал своё дело: мысли путались, слова кончились, осталась только пустота — тёплая, звенящая, и странное чувство облегчения. Он сказал это, высказал всё вслух, и мир от этого не рухнул. Шарль поставил нетронутый стакан на стол и встал. — Тебе нужно поспать, — сказал он. — Завтра тебе будет стыдно, сам же об этом пожалеешь. — Уже стыдно, уже жалею о всём сказанном мной. — Это пройдёт. Он подошёл к двери и обернулся. Макс сидел в кресле с закрытыми глазами, и в полумраке комнаты его лицо казалось моложе и беззащитнее — без обычной усмешки, без маски. — Спокойной ночи, Макс. Дверь закрылась. За стеной — тишина, а затем — лишь шаги. Макс слушал их и проваливался в сон — глубокий, тёмный, без сновидений. ****** Воскресное утро началось с надоедливых солнечных лучей, что настойчиво били в глаза, и похмелья. Макс проснулся около полудня — голова гудела, во рту был мерзкий привкус, а в памяти зияла чёрная дыра размером с половину вчерашнего вечера. Он помнил музыку, помнил, что кто-то стучал, что открыл дверь, — и дальше провал. Обрывки фраз, смутные образы: Шарль на пороге, влажные волосы, стакан виски в его руке, он так и не сделал ни единого глотка. О чём мы говорили? Он сел на кровати и потёр виски. Воспоминания возвращались медленно, неохотно, как рыбки, всплывающие из мутной воды. И тут все воспоминания резко нахлынули на него, словно огромная морская волна. — Чёрт, — сказал он вслух. — Чёрт, чёрт, чёрт. Стыд накрыл его с головой, как ледяная волна. Он сказал это. Он, Макс Ферстаппен, который всегда контролировал каждое своё слово, каждую эмоцию, каждую чёртову ситуацию, — он напился и вывалил соседу всё, что копилось внутри последнюю неделю. Всё, в чём он боялся признаться даже себе. И что теперь? Как я завтра появлюсь в офисе? Как я посмотрю ему в глаза? Ответа не было. Только стыд — липкий, горячий, всепоглощающий. Он встал, доплёлся до ванной, умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало, выглядел он, мягко говоря, не очень: мешки под глазами, щетина, взгляд затравленный. О чём бы они ни говорили вчера, Шарль наверняка теперь считает его идиотом. Полным, безнадёжным идиотом.