Le mur

Макс плеснул в лицо ещё пригоршню холодной воды, растёр щёки ладонями и выпрямился, упираясь руками в края раковины. Из зеркала на него смотрел словно помятый и побитый жизнью человек: красные глаза, мятое лицо, щетина, которую он так и не сбрил вчера, хотя собирался. Вид был такой, будто он не спал неделю, хотя на самом деле — всего одну ночь, просто эта ночь вместила в себя слишком много. Стыд никуда не делся. Он всё ещё сидел где-то под рёбрами — липкий, горячий, неприятный, — но сейчас на него накладывалось другое чувство — тревога. Понедельник, опять на работу. Они увидятся Шарлем буквально через час, на этот раз ему не спрятаться от него, и Макс понятия не имел, как будет смотреть тому в глаза. Ничего, — сказал он себе, вытирая лицо полотенцем. — Просто сделаешь так, как умеешь — сделаешь вид, что ничего не произошло. Ты всю жизнь так делал. Враньё, конечно, он не мог просто сделать вид, но другого плана у него всё равно не было. Он вышел из ванной, прошлёпал босиком на кухню и машинально глянул на настенные часы: девять сорок. Сердце упало в пятки. — Девять сорок?! — вырвалось у него. Он схватил телефон с тумбочки — экран загорелся, показывая восемь сорок одну. — Да твою ж... Часы врали. Конечно, эта чёртова батарейка, которую он обещал заменить ещё в феврале, он помнил, как говорил себе: "Надо бы заменить батарейку, иначе когда-нибудь это явно создаст мне проблем". И вот, опоздал, вернее — не опоздал пока, но сердце-то уже ухнуло, и адреналин разлился по крови, и теперь, даже зная, что время ещё есть, он не мог унять эту дурацкую панику. — Надо их снять, — пробормотал он, уже натягивая рубашку. — Надо просто снять и выбросить. Или батарейку поменять, или... да какая к чёрту разница! Время же ещё есть! Но руки уже делали всё на автомате — быстрее, чем нужно: застёгивали пуговицы, хватали сумку, искали ключи, которые лежали ровно там же, где всегда, но сейчас почему-то не находились. Макс метался по квартире, как загнанный в угол зверёк, хотя рассудком понимал, что спешить некуда. Просто эти дурацкие часы запустили механизм, и теперь этот механизм работал сам по себе. Ты не опоздал, — твердил он себе, вылетая в коридор. — Время ещё есть, но лучше прийти пораньше. Показать, что ты ответственный сотрудник, что ты не какой-нибудь там... Он осёкся, не додумав. Двери лифта уже закрывались — медленно, неумолимо, — и Макс, плюнув на всё, рванул вперёд. — Придержите! — заорал он на весь этаж. — Пожалуйста! Придержите двери! Двери дрогнули, замерли и поползли обратно. Макс ввалился внутрь, тяжело дыша, хватаясь за поручень, и только потом поднял глаза. В кабине стоял Шарль. Безупречный, впрочем, как и всегда: светло-серый костюм, волосы уложены, в руке — закрытая дорожная кружка, из которой, Макс готов был поспорить, пахло зелёным чаем. Ни складочки, ни морщинки, ни единого намёка на то, что субботний вечер вообще имел место быть. — Доброе утро, — произнёс Шарль, и его голос, как всегда, был ровным, с французской мягкостью гласных. — Ты сегодня рано. — Рано? — выдохнул Макс, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. — Я... у меня часы сломались. Спешат на час, думал, уже почти десять. Шарль чуть нахмурился, достал телефон и повернул экран к Максу. — Сейчас без десяти девять. Макс уставился на цифры. Без десяти девять. Он судорожно выдохнул, прислонился спиной к стене лифта и закрыл глаза. Дурак, какой же дурак. — Чёртова батарейка, — пробормотал он. — Я её полгода не менял. Всё собирался. — Заметно. В этом "заметно" не было насмешки, но Макс всё равно поморщился. Лифт тронулся, и между ними повисла та самая тишина, которая в прошлый раз разрешилась пьяным признанием, а теперь висела невысказанным вопросом. Макс смотрел в стену, Шарль же смотрел прямо перед собой. Тишина нарастала, и Макс чувствовал, что должен что-то сказать — что угодно, лишь бы разбить её, — но слова застревали в горле. — Шарль, — начал он наконец, и голос прозвучал глуше, чем он хотел. — Да? — Я в субботу... был сильно пьян. — Я заметил. — Я... насколько много я наговорил? Шарль помедлил, сделал глоток из своей кружки — не торопясь, с тем самым раздражающим спокойствием, — и ответил: — Достаточно. И всё. Ни продолжения, ни уточнения. Просто "достаточно" — слово, которое могло означать что угодно: "достаточно, чтобы я всё понял", "достаточно, чтобы теперь считать тебя идиотом", "достаточно, чтобы мне было неловко рядом с тобой". Макс хотел спросить — "что именно я тебе сказал?", или: "мы можем просто забыть тот вечер?" — но лифт дзынькнул и остановился на первом этаже. Двери открылись, Шарль вышел первым — прямая осанка, твёрдый шаг, ни одного лишнего движения. Макс поплёлся следом, глядя в пол и чувствуя себя так, будто ему дали пощёчину, но он не понял за что. Достаточно. И что значит это его "достаточно"? ****** В офисе день шёл как обычно, но в воздухе так и висела эта неловкая и всепоглощающая тишина. Макс сидел за своим столом и не мог сосредоточиться ни на одном письме. Цифры расплывались, слова теряли смысл, а перед глазами стояло лишь лицо Шарля — спокойное, непроницаемое, и в ушах звенело это чёртово "достаточно". Нам срочно надо поговорить, — думал он, в десятый раз перечитывая одну и ту же строчку в смете. — Надо подойти и объяснить, сказать, что я был пьян, что я явно нёс какую-то несусветную чушь. Что это ничего не значит, или... нет, не чушь. Это всё правда, но я должен объяснить, что это ничего такого не значит. Он встал, набрал побольше воздуха в лёгкие, сделал шаг в сторону стола Шарля — и зазвонил телефон. Громко, требовательно, городской линией, которую нельзя было проигнорировать. Макс выругался сквозь зубы, развернулся и схватил трубку. Через полчаса он попытался снова. Шарль как раз встал из-за стола и направился к кофемашине — вокруг никого не было, идеальный момент. Макс поднялся, но в ту же секунду дорогу ему перегородила девушка из бухгалтерии с кипой бумаг. — Макс, тут отчёт по прошлому кварталу, ты должен подписать, я тебя с утра искала. — Да, конечно, — пробормотал он, ставя подпись не глядя, а когда поднял глаза, Шарль уже возвращался к столу с чашкой чая. Момент был упущен. Третья попытка случилась после обеда. Макс встал, твёрдо решив, что на этот раз ничто его не остановит, и у самого стола Шарля споткнулся о чей-то портфель, оставленный в проходе. Не упал, но замер, упёршись рукой в край стола, Шарль медленно поднял голову. — Ты что-то хотел? — спросил он. — Нет. То есть да, то есть... у тебя степлер есть? Мой куда-то делся. Шарль молча протянул ему степлер. Макс взял его, чувствуя себя полным кретином, и вернулся за свой стол. Ты идиот, — подумал он. — Просто идиот. Неужели ты не можешь просто поговорить с ним, потому что боишься. Боишься, что он скажет, что всё понял. — Нет, стоп, я не из этих, сто процентов. Что за мысли лезут к тебе в голову, дурень. Он посмотрел на Шарля поверх монитора. Тот сидел, склонившись над чертежом, и покусывал колпачок ручки — та самая дурацкая, детская привычка, от которой у Макса почему-то теплело в груди. Шарль выглядел спокойным, но Макс слишком хорошо научился его читать: спина прямая, плечи чуть напряжены, а ручка покусывается чаще обычного. Он тоже нервничал, тоже думал о том вечере, и точно так же не знал, что ему делать. Мы оба застряли, — понял Макс. — И ни один не знает, как выбраться из этой пропасти. Ровно в восемнадцать ноль-ноль он захлопнул ноутбук. Ни "пока, Леклер", ни "не перерабатывай", ни даже короткого кивка — просто взял сумку и вышел. Он сбежал... сбежал, потому что не мог больше сидеть напротив и делать вид, что всё в порядке. Шарль проводил его взглядом и остался за столом. Он ждал пока Макс уйдёт, и одновременно боялся этого, потому что пока тот был рядом, пусть молча, пусть на расстоянии, Шарль чувствовал странное, почти забытое ощущение. Ощущение, что кто-то есть, что он не один. Теперь же офис опустел, лампы гасли одна за другой, и только его собственная, настольная, всё ещё горела — жёлтый круг света над чертежами, которые он не мог заставить себя доделать. Спустя некоторое время он отложил ручку и потёр глаза. Тот вечер стоял перед глазами: Макс в кресле, пьяный, беззащитный, говорящий то, что никогда не сказал бы трезвым. Шарль прокручивал все его слова в голове снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз они звучали по-новому. Все его тогдашние слова, это точно не про дружбу, не про соперничество. Это про... что-то другое. Но что, если я ошибаюсь? Что, если Макс имел в виду совсем не то, что я услышал? Что, если это и правда был просто пьяный бред — бессвязный, бессмысленный, не имеющий отношения к реальности? Люди говорят много глупостей, когда выпьют. Признаются в любви, в ненависти, в страхах — и на утро, о чудо, ничего не помнят. Может, и Макс не помнит. Может, он вообще не понимает, что наговорил. Но тогда почему он сегодня столько раз пытался подойти и поговорить? Шарль видел каждую его попытку — и телефонный звонок, и девушку с бумагами, и дурацкий степлерный предлог. Макс хотел что-то сказать и не решался. Значит — помнил. Значит, что-то всё-таки было. Шарль встал, выключил лампу и вышел из офиса. Домой идти совсем не хотелось — там, за стеной, снова будет Макс, снова будут шаги и тишина, и невозможность сделать вид, что ничего не происходит. Но больше идти было некуда. ****** Дома Шарль принял душ, переоделся в домашнее и привычно заварил чай. Квартира встретила его всё той же пустотой, что и всегда: неразобранные коробки в углу, одна чашка на столе, и тишина. Он постоял у окна, глядя на тёмное небо и редкие огни, а потом, сам не зная зачем, открыл балконную дверь и вышел. Макс был там. Он стоял, облокотившись на перила, с сигаретой в руке. Услышав шаги, он обернулся — и на секунду замер. В свете уличного фонаря его лицо казалось уставшим и каким-то... обнажённым. Без обычной усмешки, без той привычной маски. — Привет, — тихо сказал он. — Тоже не спится? — Тоже. — Шарль встал у своих перил и достал сигарету. — Расстояние между балконами в два метра сейчас казалось одновременно ничтожным и огромным. — Ты сегодня ушёл раньше обычного. — Да нет, как обычно — в шесть. — Но ты не попрощался. Макс затянулся, выдохнул дым и долго молчал. Потом сказал — тихо, почти неразборчиво: — Слушай, я бы поговорить с тобой хотел, впрочем, ещё утром, но как-то не получилось. — И о чём же? — О вчерашнем. О том, что я тебе тогда наговорил... Шарль повернул голову, но Макс не смотрел на него — он смотрел куда-то вниз, на огни города, и пальцы его, сжимающие сигарету, чуть подрагивали. — Ты же помнишь, что вчера мне сказал? — спросил Шарль. — Частично. — Макс криво усмехнулся. — И мне действительно стыдно. я всё время хотел спросить: что ты теперь думаешь обо мне? Шарль помолчал, стряхивая пепел в пустую банку. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как промокшая ткань, и требовал ответа. Но Шарль не знал, какой ответ будет правильным. — Если честно, думаю, — сказал он наконец, — что ты был довольно таки честен. Не только со мной, но и с собой. Но то, что ты тогда сказал, ты же сам боишься признать этого на трезвую голову. Макс резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх? Или панику? — Что? Ты всё не так понял, я точно не из этих! — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. — Мне точно нравятся девушки, да и у меня их навалом, каждая хочет меня. Это точно ошибка какая-то, просто... просто ты... это ты меня запутал, понимаешь? Ты странный какой-то, и я вообще без понятия, почему так много думаю о тебе! — Макс. Ты сейчас стоишь на балконе почти что ночью, и говоришь мне, что постоянно обо мне думаешь. — Шарль говорил тихо, без напора, но каждое слово попадало точно в цель. — Говоришь, что постоянно ждёшь меня, что помнишь свои вчерашние слова, что не можешь выкинуть меня из своей головы. И, судя по твоему выражению лица, тебе явно не всё равно на то, что я сейчас говорю. После всего этого, как думаешь, на что это всё похоже? Макс молчал. Сигарета в его пальцах догорела до фильтра, но он, кажется, этого не замечал. — Я... я не знаю, — его дыхание участилось. — Не знаю я, слышишь? — Вот когда узнаешь, когда ты наконец поймёшь, — сказал Шарль, затушив сигарету, — вот тогда-то и поговорим. Он повернулся и ушёл в квартиру, оставив Макса одного на балконе. А Макс стоял и смотрел на тёмное окно соседней квартиры, и внутри у него всё дрожало. На что это похоже? — спросил себя Макс. Он прекрасно знал ответ, знал всё с самого начала. Просто не мог произнести тех слов признания. Это похоже на любовь, — подумал он, и от этой мысли стало страшно, но и одновременно как-то легко, как будто он наконец снял с плеч тяжёлый груз, который тащил слишком долго. — Это похоже на любовь... Я это знаю, но я не могу... мне не могут нравиться парни. Я не такой, да же? Он повторял это как молитву, как заклинание, как последнюю линию обороны, которая уже трещала по швам. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, он уже знал: ещё немного — и вся его оборона рухнет.