Пока ты меня ждала

      Две недели в десять лет это целая геологическая эпоха, за которую во дворе успевает смениться власть, высохнуть лужи после грандиозного ливня и появиться новые правила игры в «банки».       Синий альбом с человеком-пауком Ксюша действительно вынесла. Сдержала слово. Лёша тогда потратил два вечера, сидя на полу в своей комнате, чтобы рассортировать богатство Борьки-дембеля. Там были и обычные карточки, и переливающиеся, и даже две редкие, с фольгированным тиснением, за которые Ромка со второго этажа уже предлагал настоящую лазерную указку с пятью насадками. Лёша чувствовал себя королем двора. Система работала, профит был получен, сделка оказалась феноменально успешной.       Но радоваться почему-то не получалось. Точнее, получалось, но как-то пресно, будто лимонад выдохся. И причиной этому была Женя.       Она его игнорировала.       Причем делала это не тихо и незаметно, как нормальные люди, а громко, демонстративно и с максимальной отдачей. Если Лёша выходил во двор с мячом, Женя тут же собирала девчонок у соседнего подъезда и начинала с остервенением прыгать в резиночки, громко смеясь шуткам, которые Лёша даже не слышал. Если он садился на лавочку почитать энциклопедию про танки (вынесенную специально, чтобы показать свою независимость), она с грохотом проносилась мимо на своем скрипучем велосипеде «Кама», принципиально отворачиваясь в другую сторону и едва не сбивая дворовых котов.       Она смотрела сквозь него. Как будто Лёши не существовало. Как будто он был пустым местом, воздухом, тенью от водосточной трубы.       И Лёшу это категорически, до зубовного скрежета бесило.       Его мозг, привыкший к порядку и логике, отказывался понимать проблему. Ну назвал дурой перед Ромкой, и что? Это же пацанские разборки! Если бы он начал её защищать, Ромка бы засмеял их обоих, придумал бы какую-нибудь обидную кричалку про «тиили-тили-тесто». Он же выбрал оптимальную стратегию, чтобы от них отстали. Это была просто дипломатия! А эта ненормальная восприняла всё всерьез.       Но самое паршивое заключалось в том, что без Жени во дворе стало отвратительно скучно. Никто не лез под руку со своими бредовыми идеями. Никто не предлагал сбросить пластилинового человечка с крыши гаража на самодельном парашюте из пакета-майки. Система дворовой жизни, казавшаяся Лёше такой понятной, дала сбой и теперь работала вхолостую.       В правом кармане его шорт, в самом уголке, где ткань немного протерлась от ключей, лежала карточка. Номер сорок два. Переливающийся Веном. Самая крутая из двойных карточек в коллекции. Лёша таскал её с собой уже двенадцать дней. Углы плотного картона начали едва заметно лохматиться от постоянного перекладывания из шорт в джинсы и обратно. Он не собирался извиняться — пацаны не извиняются за такие глупости. Но карточку он ей обещал. А долги нужно отдавать, это правило он усвоил железно.       Был полдень вторника. Воздух густо пах нагретой пылью и расплавленным гудроном. Лёша бесцельно пинал мелкий камешек вдоль глухой кирпичной стены бойлерной, когда услышал ритмичный, глухой стук. Бам. Бам. Шмяк.       Он завернул за угол и остановился.       Женя была там. Одна. В своей выцветшей майке и шортах она методично лупила ракеткой для бадминтона по облезлой кирпичной стене. Воланчик отскакивал криво, Женя злилась, шумно выдыхала через нос, подбирала его с асфальта и била снова. Судя по красным щекам, занималась она этим самоистязанием уже минут двадцать.       Лёша стоял метрах в пяти, засунув руки в карманы. Камень, который он пинал, откатился в сторону. Он мог бы просто пройти мимо. Развернуться и уйти. Но пальцы в кармане сами собой нащупали гладкую поверхность картонной карточки.       Женя подбросила воланчик, с силой размахнулась и ударила. Удар вышел смазанным. Воланчик полетел не в стену, а круто вверх, по дуге, и с легким шорохом приземлился прямо на толстую нижнюю ветку старого клена, нависавшего над бойлерной. Застрял в густых зеленых листьях, метрах в двух с половиной от земли.       — Да блин! — в сердцах крикнула Женя, топнув ногой.       Она подошла к дереву, поднялась на цыпочки и попыталась достать белую пластиковую юбочку концом ракетки. Не хватало буквально десяти сантиметров. Женя подпрыгнула. Мимо. Подпрыгнула еще раз, злобно крякнув. Ракетка чиркнула по коре, посыпалась сухая труха, но воланчик даже не шелохнулся.       Лёша сделал шаг вперед. Асфальт предательски хрустнул под кроссовком. Женя резко обернулась. Увидев его, она мгновенно изменилась в лице. Злость на застрявший воланчик испарилась, уступив место тому самому непроницаемому, холодному выражению, которое Лёша ненавидел больше всего на свете. Она опустила ракетку, вздернула подбородок и отвернулась обратно к дереву, всем своим видом показывая, что скорее проглотит эту ветку целиком, чем попросит у него помощи.       Она снова подпрыгнула, уже не так энергично, просто для вида.       — Не достанешь, — ровным голосом констатировал Лёша, подходя ближе.       — Иди куда шел, Королёв, — огрызнулась Женя, не поворачивая головы. Голос у нее был звонкий, но какой-то натянутый, как струна на её ракетке. — Без тебя разберусь.       — С ракеткой прыгать — глупо. Сопротивление воздуха мешает, — Лёша остановился в шаге от нее. — Ты не дотягиваешься, потому что рука короткая.       Женя круто развернулась, сверкнув карими глазами.       — Это у тебя ум короткий! — выпалила она. — Я сейчас вообще уйду, пусть он тут висит!       Она сделала шаг в сторону, но Лёша, не глядя на нее, подошел вплотную к стволу клена. Он был выше на полголовы и, в отличие от Жени, умел рассчитывать траекторию. Оценив расстояние до ветки, он не стал прыгать. Он просто уперся носком кроссовка в развилку корней, схватился за ствол, подтянулся на руках и, закинув ногу, вскарабкался на первый узел дерева.       — Эй! Ты зачем полез? Упадешь еще, а мне отвечать! — возмутилась снизу Женя, но уходить почему-то не стала. Лёша проигнорировал её. Балансируя на толстой ветке, он вытянул руку, аккуратно подцепил пальцами пластиковую сетку воланчика и сбросил его вниз. Белый конус шлепнулся прямо к Жениным сандалиям.       Лёша спрыгнул на асфальт, отряхивая ладони от шершавой коры. Дыхание немного сбилось, но внешне он старался выглядеть абсолютно невозмутимым, как герой крутого боевика.       Женя стояла, глядя на воланчик. Поднимать его она не спешила. Она исподлобья посмотрела на Лёшу, явно не зная, как реагировать на эту внезапную спасательную операцию. Сказать «спасибо» было выше её сил, а сказать очередную гадость вроде как не за что.       Повисла неловкая пауза. Было слышно, как вдалеке, на проспекте, гудят машины.       Лёша запустил руку в правый карман. Пальцы скользнули по потертым краям карточки. Он вытащил её и протянул Жене.       — На, — коротко сказал он.       Женя перевела взгляд с его лица на вытянутую руку. На ладони лежал Веном. Солнечный луч упал на голографическую пленку, и карточка блеснула черно-синим переливом.       — Это что? — подозрительно спросила она, не убирая рук из-за спины.       — Карточка. Я обещал тебе одну из Борькиного альбома. За то, что ты базу охраняла, пока я за мороженым ходил, — Лёша старался говорить буднично, словно передавал проездной в автобусе, но голос прозвучал слишком деревянно. — Она переливается. Редкая.       Женя прищурилась. В ней явно боролись гордость и жгучее любопытство. Голографический монстр с длинным языком выглядел жутковато, но завораживающе.       — Я не просила мне ничего приносить, — пробормотала она, но сделала полшага ближе.       — Я знаю. Но я обещал, — упрямо повторил Лёша. Рука с карточкой уже начала уставать, но он её не опускал. — Я всё посчитал. Это твоя доля. Можешь её выкинуть, если хочешь. Мне всё равно. Но долг я отдал.       Женя посмотрела ему прямо в глаза. И в этот момент Лёша понял, что дело вообще не в карточке, не в Ромке и не в дурацкой базе. Дело было в том, что ей просто было обидно. По-настоящему.       Она медленно протянула руку с перемазанными в кирпичной пыли пальцами и взяла картонку. Повертела её на солнце, хмуря светлые брови.       — Урод какой-то зубастый, — наконец резюмировала она, хотя в голосе уже не было прежнего льда. Скорее, снисходительная критика.       — Это Веном. Он инопланетный симбиот, он так и должен выглядеть. У него сила как у Спайдермена, только он злой.       Женя хмыкнула, сунув карточку в карман своих желтых шорт. Она наклонилась, подняла свой вызволенный воланчик и посмотрела на Лёшу.       — А Ромка всё равно дебил, — вдруг сказала она с вызовом, словно проверяя его реакцию.       — Дебил, — легко согласился Лёша, чувствуя, как где-то в районе груди распускается тугой, давивший две недели узел. — У него вообще мозгов нет. Он вчера петарду в луже пытался взорвать, ему все кроссовки грязью заляпало.       Уголки Жениных губ дрогнули. Она изо всех сил пыталась сдержать улыбку, прикусив щеку изнутри, но глаза уже смеялись. Лёд тронулся с оглушительным, хотя и невидимым треском.       — Ладно, — она махнула ракеткой в сторону двора. — Пошли. У меня на балконе лупа лежит. Папа разрешил взять. Если солнце поймать, можно на лавочке выжигать.       Лёша кивнул. Выжигать на общественной лавочке было явным нарушением правил, за которое могли влететь от дворника дяди Миши. Это было нелогично, опасно и совершенно непродуктивно.       — Только чур я выжигаю первый, — сказал Лёша, шагая рядом с ней по пыльному асфальту. — А то ты опять всё криво сделаешь.       — Сам ты криво делаешь! Я хотела череп выжечь!       Они свернули за бойлерную, продолжая привычно переругиваться.       Выжигание лупой на лавочке закончилось тем, что дядя Миша, дворовый дворник, пообещал оборвать им уши, если увидит еще хоть одно черное пятно на свежевыкрашенных досках. Пришлось спешно сворачивать лабораторию. Но главное было сделано — худой мир окончательно превратился в стабильное партнерство.       Август навалился на Вяземск тяжелой, влажной жарой. Асфальт во дворе плавился так, что в нем оставались глубокие следы от протекторов велосипедных шин. Двор вымер. Качели раскалились до состояния сковородки, в песочнице спали разомлевшие коты, а прятаться в тени тополей было откровенно скучно.       Женя сидела на вкопанной в землю автомобильной покрышке, уныло ковыряя палкой сухую землю.       — Я сейчас умру, — театрально возвестила она, запрокинув голову. — Я расплавлюсь и утеку в ливневку.       Лёша сидел рядом, на соседней покрышке. Он был занят делом: сосредоточенно распутывал сложный узел на толстой капроновой веревке, которую нашел утром у мусорных баков. Веревка была отличная, прочная, с красными прожилками. Такую нельзя было просто оставить лежать.       — Люди не плавятся от тридцати градусов, — не отрываясь от узла, педантично заметил Лёша. — Биологически невозможно.       — Ты зануда, Лёха. С тобой даже умирать скучно.       Женя отбросила палку, шумно вздохнула и подперла щеки перемазанными ладонями. Игры в «банки» надоели, кататься на велике по такой жаре не было сил, а дома ждал только скучный телевизор.       Лёша наконец справился с узлом. Он намотал веревку на локоть, проверил натяжение, а потом бросил короткий взгляд на Женю. В его голове шел сложный вычислительный процесс. У него был секрет. Настоящий. Большой. Такой, о котором не знал никто во дворе, даже вездесущий Ромка. Лёша нашел это место еще в начале лета и последние две недели потихоньку его обустраивал.       По правилам секретных баз, делиться информацией было категорически запрещено. Но, с другой стороны, сидеть во дворе действительно было невыносимо, а Женя, как показала практика последних дней, умела держать язык за зубами, когда дело касалось их общих тайн. К тому же, одному там было… ну, не то чтобы страшно, но как-то не так масштабно.       — Слушай, — Лёша понизил голос и огляделся, проверяя, нет ли поблизости Ксюши или старшаков. — А ты крапивы боишься?       Женя мгновенно подобралась. Вялость как рукой сняло. В карих глазах вспыхнул тот самый опасный и до жути знакомый огонек.       — Смотря какой. Если глухой — то нет. А если жгучей, то… а зачем тебе?       — Собирайся. И палку какую-нибудь возьми, отбиваться.       Он спрыгнул с покрышки и уверенным шагом направился за кирпичное здание бойлерной. Женя не задала больше ни единого вопроса. Она схватила отброшенную ветку и вприпрыжку побежала следом, как верный оруженосец.       Путь лежал за гаражи, туда, где кончалась цивилизация их двора и начиналась «ничья» территория. Это был заброшенный пустырь, плавно переходящий в глубокий, заросший диким кустарником овраг. Местные туда почти не ходили — там валялся строительный мусор, ржавые трубы, а заросли репейника и крапивы достигали высоты человеческого роста.       Лёша шел первым, раздвигая колючие ветки найденной по дороге арматуриной. Женя шла след в след, то и дело ойкая, когда злые зеленые листья всё-таки жалили голые коленки.       — Мы куда премся? — прошептала она, когда гаражи скрылись за плотной стеной зелени. Здесь, в низине, воздух был влажным, пахло сырой землей и гниющей древесиной. Жара отступила, сменившись прохладной тенью.       — Почти пришли, — Лёша отодвинул очередную ветку бузины. — Смотри под ноги, тут стекло. И тихо. Это секретный периметр.       Женя послушно замолчала, хотя от нетерпения её буквально распирало. Они спустились по крутому склону, цепляясь за выступающие корни деревьев, и вышли на небольшую утоптанную площадку. Овраг здесь был особенно глубоким, а его дно устилал густой ковер из лопухов.       На краю площадки рос исполинский, старый вяз. Его ствол был толщиной в три обхвата, а могучие ветви нависали прямо над самым глубоким местом оврага.       Но главное было не это. К самой толстой, горизонтальной ветке, метрах в четырех над землей, был привязан толстый, потемневший от времени пожарный канат. Он свисал вниз, а на его конце, на уровне груди, красовалась отполированная руками деревянная перекладина, надежно зафиксированная двумя мертвыми узлами.       Женя открыла рот. Палка выпала из её рук.       — Офигеть… — выдохнула она, глядя на это чудо инженерной мысли. — Тарзанка. Настоящая.       — Я её сам доделывал, — с нескрываемой гордостью сообщил Лёша, подходя к канату. — Канат тут уже висел, кто-то до нас привязал, но он был просто с узлом на конце, неудобно держаться. А я нашел черенок от лопаты, отпилил ножовкой и примотал. Узлы проверял — выдержит даже слона.       Он потянул канат на себя, демонстрируя прочность.       Женя подбежала к краю площадки и заглянула вниз. Овраг казался огромным зеленым морем. Склон резко уходил вниз, и если раскачаться, можно было лететь прямо над этими гигантскими лопухами на огромной высоте. У неё перехватило дух. Это было круче любых дворовых качелей, круче любых гаражей. Это был настоящий полет.       — Я первая! — она тут же вцепилась обеими руками в деревянную перекладину, оттесняя Лёшу плечом.       — Э, нет, стоп! — Лёша строго перехватил канат выше её рук. — Тут техника безопасности нужна. Если просто прыгнешь, тебя назад маятником ударит о ствол. Надо отталкиваться ногами, группироваться, а в верхней точке ноги поджимать. Я покажу. Отойди на метр.       Женя недовольно засопела, но отступила. Лёша взял перекладину, отошел к самому краю площадки, натягивая канат до предела. Он посмотрел вниз, глубоко вдохнул, его лицо стало сосредоточенным, как перед сложным экзаменом.       А потом он просто шагнул в пустоту.       Канат скрипнул где-то высоко в ветвях вяза. Лёша с тихим свистом пронесся над зеленой бездной оврага. Ветер ударил ему в лицо, шорты затрепетали. Он взмыл над лопухами, на секунду завис в воздухе в самой высокой точке, подогнув колени, и плавно полетел назад. Когда до ствола оставалось полметра, он ловко выставил ноги, самортизировал удар и спрыгнул на утоптанную землю.       Всё это время Женя смотрела на него не моргая. В её глазах плескался чистый, незамутненный восторг.       — Моя очередь! — она бросилась к канату, выхватывая перекладину из Лёшиных рук.       Её не нужно было учить технике безопасности. Женя не умела рассчитывать траектории и группироваться по правилам. Она просто сжала деревяшку побелевшими пальцами, зажмурилась, издала дикий, радостный вопль, похожий на крик индейца, и с разбегу бросилась с обрыва.       — Ноги поджимай! — заорал ей вслед Лёша, чувствуя, как сердце прыгает куда-то в горло.       Женя летела. Её пшеничные волосы разметались в разные стороны. Она не поджала ноги, она просто болталась на перекладине, визжа во всё горло так, что с соседних деревьев стайкой сорвались перепуганные птицы.       Маятник пошел назад. Женя неслась прямо на толстый ствол вяза, совершенно не собираясь тормозить.       Лёша бросился наперерез. Он едва успел поймать её за талию, принимая весь удар на себя. Они вдвоем кубарем отлетели в пыльную траву, канат вырвался из Жениных рук и с глухим стуком ударился о дерево.       Лёша лежал на спине, пытаясь отдышаться. Локоть саднило от удара об корень. Он уже открыл рот, чтобы наорать на эту ненормальную, сказать, что она всё делает неправильно, что она чуть не убилась и что он больше никогда в жизни не пустит её на свою тарзанку.       Но Женя, сидевшая рядом на четвереньках в перемазанной земле майке, вдруг запрокинула голову и расхохоталась. Звонко, заливисто, до слез.       — Лёха! — кричала она сквозь смех, хватая его за плечо. — Лёха, это просто класс! Я как птица летела! Ты видел?! Как орел!       Лёша посмотрел на её грязное, счастливое лицо, на сбитую коленку, на сухой лист, запутавшийся в её волосах. Злость куда-то испарилась, так и не успев оформиться в слова. Он фыркнул. Потом улыбнулся. И, наконец, тоже рассмеялся, откидываясь обратно на траву.       — Орел, блин, — пропыхтел он. — Курица ты слепая. Тормозить надо ногами.       — Да ну тебя! Давай еще раз! Теперь вдвоем, за одну палку! Выдержит?       Лёша приподнялся на локтях, посмотрел на толстый канат, быстро прикинул в уме их общий вес и плотность древесины в перекладине.       — Выдержит, — уверенно сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку.       В тот день они не вернулись во двор до самого заката. Они летали над оврагом, сбивали колени, пачкали руки в древесной смоле и спорили до хрипоты о том, кто раскачивается выше. Двор с его качелями, гаражами и старшеклассниками остался где-то далеко, в другой жизни. Здесь, на краю зеленого обрыва, у них появилось свое собственное, никем не тронутое место.       Солнце уже начало цепляться за нагретые за день плоские крыши панельных пятиэтажек, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. От раскаленного асфальта всё еще тянуло жаром, но в воздухе уже появилась та самая легкая вечерняя прохлада, которая бывает только в конце августа.       Они возвращались во двор со стороны гаражей. Шли медленно, едва волоча ноги от приятной, звенящей усталости. У Жени на правой коленке красовалась свежая царапина, щека была перемазана чем-то черным — то ли землей, то ли машинным маслом, — а в растрепанных волосах намертво застрял репейник. Лёша выглядел не лучше: его шорты были безнадежно испорчены зеленой травой, а на ладонях от долгого висения на перекладине вздулись покрасневшие мозоли.       Они молчали. Говорить не хотелось. Им было просто хорошо и спокойно, как бывает только после идеально прожитого летнего дня.       Но мирное возвращение на базу прервалось у самого выхода из-за трансформаторной будки.       На железной трубе, ограждающей палисадник у второго подъезда, сидел Ромка. Тот самый. С новеньким, блестящим велосипедным насосом в руках, который он с важным видом крутил туда-сюда. Увидев вынырнувших из кустов Лёшу и Женю, он тут же перестал крутить насос. На его лице расплылась мерзкая, довольная ухмылка.       — О-о-о! — протянул Ромка на весь двор, громко шмыгнув носом. — Жених с невестой из кустов вылезли! Тили-тили-тесто!       Женя мгновенно подобралась. Вся её усталость испарилась в секунду. Она сжала кулаки, так что побелели костяшки, и сделала резкий шаг вперед, готовая с разбегу кинуться на обидчика. Ей было плевать на то, что Ромка старше на год и выше ростом.       Но Лёша выставил руку, преграждая ей путь.       Он остановился, засунул перемазанные в смоле руки в карманы испорченных шорт и посмотрел на Ромку. Холодно и презренно.       — Пасть закрой, — ровно и очень отчетливо сказал Лёша.       Ромка даже поперхнулся воздухом от неожиданности. Он привык, что Лёха всегда отшучивался или уходил от конфликта, соблюдая пацанский нейтралитет.       — А че ты? — Ромка спрыгнул с трубы, но подходить ближе не рискнул. — Сам же тогда говорил за гаражами, что она дура ненормальная! Че, забыл? Подкаблучник!       Женя рядом с Лёшей замерла и шумно втянула воздух сквозь зубы. Вот оно. Опять. Сейчас он снова скажет что-то про дипломатию или просто промолчит, чтобы не портить отношения со двором.       Но Лёша не отвел глаз.       — Я сказал это, потому что ты дебил, Ромыч, — спокойно ответил он, делая шаг навстречу. — Тебе лишь бы поржать. А она не дура. Она нормальная. В сто раз нормальнее тебя.       Ромка растерянно заморгал.       — И если ты еще раз к ней полезешь или хоть слово вякнешь, — Лёша чуть понизил голос, но так, чтобы Ромка точно услышал каждое слово, — я всем во дворе расскажу, как ты вчера петарду в луже взрывал, обосрался, когда она бахнула, и домой побежал реветь, потому что кроссовки испортил. Понял меня?       Во дворе повисла тяжелая пауза. Ромка густо покраснел. История с петардой была его личным позором, о котором, как он думал, никто не знал. Он попытался найти достойный ответ, чтобы сохранить лицо, но аргументы закончились.       — Психи вы оба, — наконец злобно буркнул Ромка. Он пнул покрышку, развернулся и быстро, почти бегом, скрылся в спасительной тени своего подъезда.       Лёша проводил его взглядом, пока не хлопнула железная дверь. Затем повернулся к Жене.       Она стояла, широко открыв глаза, и смотрела на него так, будто видела впервые в жизни. Вся её злость улетучилась, оставив только какое-то странное, совершенно новое выражение. В уголках её губ пряталась улыбка.       — Че вылупилась? — привычно буркнул Лёша, хотя уши у него тоже немного предательски горели. Защищать кого-то перед пацанами оказалось делом непривычным, но почему-то чертовски приятным. — Пошли, а то мне еще от матери за шорты влетит.       Женя фыркнула, потирая грязный нос.       — Идем, спаситель.       Они дошли до первого подъезда. Тени от деревьев стали совсем длинными, почти слившись с сумерками. Из открытых окон пахло жареной картошкой и укропом — двор готовился к ужину.       Женя взялась за холодную ручку двери, но обернулась.       — Лёх.       — Ну?       — А тарзанка завтра… мы пойдем?       Лёша посмотрел на свои сбитые руки. Потом на её перемазанное, уставшее лицо с дурацким репейником в волосах. Он вздохнул, всем своим видом показывая, как тяжело ему дается это решение.       — Пойдем, — серьезно кивнул он. — Только без глупостей. Я завтра парашют из пакета сделаю, будем тестировать аэродинамику.       Женя просияла, кивнула так энергично, что репейник едва не отвалился, и скрылась за тяжелой дверью.       Лёша остался один. Он постоял пару секунд, слушая, как гудят вечерние провода над головой, улыбнулся своим мыслям и не спеша зашагал к третьему подъезду. Лето только перевалило за середину, и у них впереди была еще уйма нерешенных инженерных задач.