анархия

Она пришла, как всегда, без приглашения — просочилась сквозь щели в оконных рамах, сквозь замочную скважину, сквозь поры его собственной кожи. Смерть никогда не спрашивала разрешения. Она просто была — всегда, сколько Дазай себя помнил. Иногда она принимала облик женщины, иногда — тени, скользящей по стенам, иногда — нежного голоса, звучащего где-то на границе слышимости. Сегодня она выбрала женщину. Она сидела в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и рассматривала свои тонкие, неестественно длинные пальцы. На ней было чёрное платье — простое, без украшений, облегающее фигуру так, словно его сшили из самой ночи. Волосы — тёмные, струящиеся, как вода в портовом канале, — спадали на плечи и растворялись в полумраке комнаты. Лицо её было прекрасным и пугающим одновременно: черты, которые невозможно запомнить, глаза, в которых не отражался свет. — Ты долго возился сегодня, — произнесла она, не поднимая взгляда от своих пальцев. Голос её звучал как шорох осенних листьев, как звон разбитого стекла под водой, как эхо далёкого колокола. — Я уже начала скучать. Дазай лежал на диване, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. На нём расплывалось старое пятно от протечки — похожее на карту неведомого континента или на лицо, искажённое болью. Он мог бы включить свет, но не стал. В темноте было честнее. В темноте он мог не притворяться. — Скучать? — переспросил он. — Ты? Мне казалось, ты выше таких человеческих слабостей. — Я — всё, что ты хочешь, чтобы я была. — Она улыбнулась, не разжимая губ. — Ты создал меня, Осаму. Ты вдохнул в меня жизнь своими попытками её отнять. Так что не удивляйся, если я перенимаю твои привычки. Она говорила правду. Дазай знал это. Знал с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать и он впервые увидел её — не просто как концепцию, не как философскую категорию, а как реальное, осязаемое присутствие. Тогда она явилась ему в ванной, где он пытался вскрыть вены отцовским скальпелем. Она сидела на бортике, болтая ногами в воде, окрашенной его кровью, и смотрела на него с выражением, похожим на нежность. «Рано», — сказала она тогда. И он выронил скальпель. С тех пор она не уходила. Сопровождала его повсюду, комментировала его поступки, шептала на ухо непристойные нежности и философские парадоксы. Психиатры называли это визуально-слуховыми галлюцинациями, ставили диагнозы, выписывали таблетки — но Дазай знал лучше. Она была не галлюцинацией. Она была его единственным другом. Его любовницей. Его проклятием. — Сегодня ты думаешь о ней, — произнесла Смерть, и в комнате вдруг запахло ландышами — духами Сасаки. — О Нобуко. — Я думаю о многих вещах, — отозвался Дазай. — Но о ней — особенно. Ты винишь себя. Тебе кажется, что если бы ты остался с ней, если бы ты был рядом... — Ты прекрасно знаешь, что я не умею винить себя. Я вообще не умею чувствовать вину. Ты выжгла её из меня много лет назад. Она рассмеялась — тихо, гортанно, и звук этот прошёл сквозь Дазая, как холодный ветер сквозь пустой дом. — Лжёшь. Ты чувствуешь. Просто прячешь это так глубоко, что сам не можешь найти. Но я-то вижу. Я вижу всё. Она поднялась с кресла и подошла к дивану. Её шаги не производили ни звука, половицы не скрипели под её босыми ногами. Она склонилась над Дазаем, и её волосы коснулись его лица — он ощутил их прикосновение, хотя знал, что её здесь нет. Это было частью его безумия: он знал, что она ненастоящая, но чувствовал её так же остро, как чувствовал холод воды в реке или боль от верёвки на шее. — Посмотри на меня, — прошептала она. Он посмотрел. Её глаза были бездонными колодцами, в которых не отражалось ничего — ни он сам, ни комната, ни свет уличных фонарей за окном. Только тьма. Только пустота. Только обещание конца. — Ты хочешь знать, кто убил её? — спросила она, проводя невидимыми пальцами по его щеке. — Хочешь знать, кто убивает в порту? Я могу сказать тебе. Я знаю всё. Я — конец всего. — Тогда скажи. — Нет. — Она улыбнулась шире, и в её улыбке блеснули зубы — ровные, белые, нечеловечески совершенные. — Это было бы неинтересно. Ты же любишь разгадывать загадки, мой дорогой. Ты живаешься ими, как я — твоими попытками умереть. Я не лишу тебя этого удовольствия. — Тогда зачем ты здесь? — В голосе Дазая прорезалась усталость — глубокая, древняя, как сама Йокогама. — Если ты не хочешь помочь, если ты просто сидишь и смотришь, зачем ты вообще приходишь? Смерть выпрямилась и отошла к окну. Лунный свет проходил сквозь её фигуру, делая её полупрозрачной, призрачной. Она стояла спиной к нему, глядя на ночной город, и Дазай вдруг подумал, что она похожа на него самого — такая же одинокая, такая же вечная, такая же равнодушная ко всему, кроме своей единственной функции. — Я прихожу, потому что ты зовёшь меня, — сказала она. — Каждую минуту, каждую секунду, каждым своим вздохом. Ты зовёшь меня, даже когда спишь. Даже когда улыбаешься. Даже когда трахаешь очередную женщину или пьёшь с очередным другом. Я — твоя истинная пара, Осаму. Единственная, кто никогда тебя не оставит. Единственная, кто понимает тебя до конца. Разве этого недостаточно? — Недостаточно, — ответил он тихо. — Тогда чего ты хочешь? Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Чуи — бледное, прекрасное, с этими невозможными синими глазами, в которых мерцал тот же холод, что и в глазах его персональной гостьи. Чуя был другим. Чуя был настоящим. И в этом настоящем скрывалась какая-то тайна, которую Дазай хотел разгадать, даже если разгадка убьёт его. — Я хочу понять, — прошептал он. — Хочу понять, почему ты не берёшь меня. Почему ты держишь меня здесь, в этой клетке из плоти и костей, и не даёшь уйти. Я устал. Я так устал... Смерть обернулась. На её лице появилось выражение, которого Дазай никогда не видел раньше, — что-то похожее на печаль. Но это длилось лишь мгновение. Уже через секунду она снова была бесстрастна, как мраморная статуя. — Я не беру тебя, потому что ты ещё не готов, — сказала она. — Ты думаешь, что готов, но это не так. Ты ещё не встретил того, ради кого захочешь остаться. Или того, ради кого захочешь умереть по-настоящему. — Чушь. — Дазай резко сел, свесив ноги с дивана. — Это просто слова. Красивые, поэтичные, но пустые. Ты не знаешь, чего я хочу. Ты — просто сбой в моей голове, химический дисбаланс, проекция моей больной психики. — Возможно. — Она пожала плечами. — Но разве это меняет дело? Разве от того, что я — твоя галлюцинация, я становлюсь менее реальной? Боль реальна. Одиночество реально. Я реальна, Осаму. Реальнее, чем большинство людей, которых ты встречаешь. Она подошла к нему, опустилась на колени и взяла его руки в свои — холодные, эфемерные, невесомые. Её лицо оказалось на уровне его лица, и Дазай снова увидел эту бездну в её глазах — манящую, пугающую, обещающую покой. — Ты встретил кого-то, — прошептала она. — Кого-то, кто похож на меня. Кого-то, кто не умирает. Я чувствую это. Я чувствую его запах на тебе — старый, как мир, и холодный, как склеп. Расскажи мне о нём. — Тебе-то зачем? — Потому что мне любопытно. Потому что я — это ты, а тебе любопытно. Потому что он — первая загадка за долгое время, которая заставила твоё сердце биться чаще. А я люблю, когда твоё сердце бьётся чаще. Это значит, что ты ещё жив. Дазай долго молчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова, словно выкладывая мозаику из осколков. — Его зовут Накахара Чуя. Он невысокий, рыжеволосый, с глазами, в которых застыла вечность. Он курит французские сигареты и пьёт чёрный кофе. Он похож на тебя — такой же холодный, такой же чужой всему живому. И он что-то знает. Что-то об убийствах, о трупах в порту, о Сасаки. Но он не говорит. Он играет со мной, как кошка с мышью. — И тебе это нравится, — констатировала Смерть. — Да, — признался Дазай. — Мне это нравится. Она улыбнулась — на этот раз почти тепло, почти по-человечески. — Тогда следуй за ним. Разгадывай его. Может быть, он — тот, кого ты ждал. Может быть, он — тот, кто наконец даст тебе то, что ты ищешь. — И что же я ищу? — Покой. — Она провела пальцами по его волосам, и он ощутил это прикосновение как дуновение ветра. — Ты ищешь покой, мой милый. И ты найдёшь его. Так или иначе. Она начала таять, растворяться в полумраке комнаты, и последнее, что Дазай услышал, был её шёпот: — Завтра ты встретишься с ним на маяке. Будь осторожен. Он не человек. И он опасен. Но, возможно, именно это тебе и нужно. Дазай остался один. Комната опустела, но присутствие Смерти всё ещё ощущалось в углах, в складках занавесок, в запахе ландышей, который постепенно уступал место привычному запаху табака и старых книг. Он сидел на диване, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. Он знал, что она ненастоящая. Он знал, что она — лишь игра его воображения, защитный механизм психики, способ справляться с реальностью. Но знание не делало её менее реальной. И её слова не становились менее весомыми оттого, что исходили из глубин его собственного разума. «Он не человек. И он опасен». Дазай усмехнулся. Опасность никогда не останавливала его. Наоборот — она была единственным, что ещё заставляло его чувствовать себя живым. А Чуя был опасен, как дикий зверь, как огонь, как падение с большой высоты. И это будоражило. Он встал, подошёл к окну и распахнул шторы. Город лежал перед ним, раскинувшись до самого горизонта, — море огней, море жизней, море смертей. Где-то там, среди этих огней, бродил рыжеволосый вампир, который не был человеком. И где-то там же бродил убийца, оставлявший на шеях жертв две аккуратные дырочки. Дазай не знал, одно ли это лицо или разные. Но он собирался выяснить. Даже если для этого придётся заглянуть в глаза самой смерти — на этот раз настоящей, а не той, что жила в его голове. Он закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Ночь пахла морем, бензином и отцветающей сакурой. И где-то на границе слышимости, в шёпоте ветра и далёком гуле машин, ему снова почудился её голос: «До завтра, Осаму. Я буду рядом. Как всегда». Он не ответил. Просто стоял и курил, глядя на огни Йокогамы, пока рассвет не начал размывать ночную тьму на востоке, превращая её из чёрной в серую, а из серой — в тускло-золотую. Новый день. Новые вопросы. И новый шаг навстречу разгадке — или навстречу гибели. Дазай не знал, что ждёт его на маяке Осамбаси. Но, пожалуй, впервые за долгое время ему было по-настоящему интересно.