анархия

Ночь над пирсом была густой и вязкой, как дёготь. Фонари вдоль причала горели вполнакала — жёлтые, больные, они не столько разгоняли тьму, сколько подчёркивали её глубину. Море дышало тяжело, со свистом, и волны лизали бетонные опоры с механическим упрямством, словно пытались подточить сам фундамент реальности. Где-то вдалеке, за пеленой мороси, гудел портовый кран, и его гудок походил на крик раненого животного. Дазай поднимался по винтовой лестнице маяка медленно, давая себе время подумать. Ступени под ногами дрожали, поручни были холодными и скользкими от влаги, а эхо шагов металось в бетонном колодце, создавая иллюзию, что следом идёт кто-то ещё. Смерть, разумеется, шла. Она не могла пропустить такое представление. Сегодня она была особенно навязчивой — шла вплотную, дышала в затылок, касалась его шеи невесомыми пальцами, и от этих прикосновений кожу покалывало, словно от слабых электрических разрядов. — Ты взволнован, — прошептала она, и её голос прозвучал прямо в его ухе, хотя она стояла на ступень позади. — У тебя сердце бьётся чаще обычного. Неужели всё дело в нём? В этом рыжеволосом коротышке с французскими сигаретами? — Ты ревнуешь? — тихо спросил Дазай, не оборачиваясь. Он знал, что если обернётся, увидит лишь пустоту и ржавые стены. Она редко показывалась, когда он был в движении. — Я не умею ревновать. Я — конец всему, Осаму. Конец не ревнует. Он просто ждёт. — Она провела пальцами по его плечу, и холод прошёл сквозь ткань пальто. — Но мне любопытно. Ты спишь со мной каждую ночь, а думаешь о нём. Это что-то новенькое. Дазай ничего не ответил. Он действительно спал с ней — если это можно было назвать сном. Она приходила к нему в те часы, когда грань между явью и бредом истончалась, когда таблетки переставали действовать, когда одиночество становилось невыносимым. Она ложилась рядом, обнимала его ледяными руками, шептала на ухо слова, которые никто другой не мог бы произнести — слова о конце, о покое, о вечном ничто. И он принимал её. Он прижимался к ней, к этой пустоте, облечённой в женскую форму, и находил в этом странное, извращённое утешение. Она была его единственной постоянной любовницей — верной, терпеливой, никогда не требующей больше, чем он мог дать. Но сегодня она была права. Сегодня он думал о другом. На смотровой площадке горел лишь один источник света — красный огонёк сигареты, вспыхивающий и гаснущий в такт дыханию. Чуя стоял спиной к перилам, облокотившись на них локтями, и смотрел не на море, а в пустоту перед собой. Он курил — длинную, тонкую сигарету, ту самую французскую, с золотым ободком — и дым, смешиваясь с туманом, окутывал его фигуру, делая её похожей на мираж. Рыжие волосы, небрежно перехваченные на затылке, казались единственным цветным пятном в этом монохромном мире. Он был похож на старую фотографию — выцветшую, надорванную по краям, но всё ещё хранящую следы былой яркости. — Вовремя, — произнёс Чуя, не поворачивая головы. — Я как раз думал, не ушёл ли ты топиться. С тебя бы сталось. — Я ещё не закончил с тобой развлекаться. — Дазай шагнул на площадку, и Смерть скользнула за ним, бесшумная и невидимая. — Топиться подожду до выходных. Он встал рядом — не слишком близко, но и не на почтительном расстоянии — и тоже опёрся на перила, лицом к морю. Ветер немедленно атаковал его, запутался в волосах, заставил сощуриться. Соль оседала на губах, и это было почти приятно — вкус моря, вкус надвигающейся бури, вкус чужого присутствия. Смерть стояла за его плечом, молча наблюдая, и он чувствовал её любопытство так же остро, как холод от тела Чуи. — Я пришёл, — сказал Дазай. — Маяк, полночь, одиночество — очень драматично, браво. Теперь твоя очередь. Что ты знаешь? Чуя выдохнул дым через нос и медленно, почти лениво повернул голову. При свете луны его глаза отливали серебром — холодным, древним, нечеловеческим. — Я смотрел материалы по твоей Сасаки, — произнёс он. — То, что просочилось в прессу. И то, что не просочилось. У меня есть свои источники. — Какие, например? — Например, неважно. — Чуя стряхнул пепел, и тот развеялся в воздухе, смешавшись с туманом. — Важно другое. Почерк на теле твоей знакомой... он мне знаком. Не в том смысле, что я знаю убийцу лично. А в том, что я уже видел такое раньше. Давно. В другом городе. В другое время. Дазай напрягся. Смерть за его плечом тоже — он почувствовал, как холодок пробежал вдоль позвоночника. — Почерк? — переспросил он. — Ты говоришь о нём как о стиле. — Потому что это и есть стиль. — Чуя наконец повернулся к нему всем корпусом, и огонёк сигареты осветил его лицо снизу, делая черты резкими, почти демоническими. — Аккуратные проколы, полное обескровливание, отсутствие борьбы. Жертва не мучилась. Она, скорее всего, даже не поняла, что произошло. Это работа... скажем так, профессионала. Того, кто делал это много раз. Того, кто контролирует себя. — В отличие от портовых трупов, — медленно произнёс Дазай, догоняя его мысль. — Именно. — Чуя кивнул. — Портовые — другое. Там грубее. Следы борьбы есть, хоть и слабые. Крови выпито больше, чем нужно. Это либо новичок, который не умеет себя контролировать, либо кто-то намеренно небрежный. Либо... — он помедлил, — либо подражатель. Кто-то, кто хочет, чтобы все эти смерти выглядели одинаково, но не обладает нужными навыками. Дазай достал сигарету и закурил, переваривая услышанное. Дым щипал горло, но это помогало думать. — Значит, ты считаешь, что убийца не один? — спросил он. — Что их двое? — Я ничего не утверждаю. Я предполагаю. — Чуя снова прислонился спиной к перилам, возвращаясь к своей излюбленной позе. — Возможно, это один и тот же, но в разных состояниях. Возможно, двое разных с разными почерками. Возможно, подражатель и оригинал. Я не знаю. Но я знаю, что аккуратный почерк — на теле Сасаки — я уже где-то встречал. Очень давно. И это меня тревожит. — Где встречал? — Не помню точно. — Чуя отвёл взгляд, и Дазай готов был поклясться, что он лжёт. Не помнит — как же. Такие вещи не забывают. — Где-то в Европе. Может, в Париже. Может, в Лондоне. Может, ещё где. Я много путешествовал. — В своё долгое время, — подсказал Дазай с лёгкой усмешкой. — В своё долгое время, — согласился Чуя, не поведя бровью. Смерть за спиной Дазая тихо рассмеялась — он услышал её смех, похожий на перезвон разбитого стекла. Ей определённо нравился этот разговор. Ей нравилось, как они ходили кругами, не договаривая, оставляя между словами больше смысла, чем в самих словах. — Ты говоришь загадками, — сказал Дазай. — Но я уже привык. Скажи мне хотя бы вот что: если почерк на Сасаки — работа профессионала, а портовые — любителя или подражателя, то кто из них опаснее? — Оба, — ответил Чуя без колебаний. — Любитель опасен своей непредсказуемостью. Он может сорваться, убить не того, привлечь внимание. А профессионал... профессионал опасен тем, что он всё просчитывает. Он не оставляет следов. Он не ошибается. И если он убил твою Сасаки, значит, у него была причина. Возможно, она что-то знала. Возможно, она просто оказалась не в то время не в том месте. А возможно... — он запнулся. — Что? — Возможно, это послание. — Кому? Чуя долго молчал, глядя на море. Волны внизу бились о бетон с ритмичностью метронома, и в этом звуке было что-то гипнотическое. — Не знаю, — сказал он наконец. — Может, тебе. Может, мне. Может, кому-то ещё. Но что-то во всём этом не сходится. Что-то... личное. Дазай затянулся и медленно выпустил дым. Он смотрел на профиль Чуи — бледный, острый, словно вырезанный из кости, — и думал о том, что этот человек знает больше, чем говорит. Гораздо больше. Но по какой-то причине не может или не хочет поделиться. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Как нам найти того, кто это делает? — Для начала — не спешить. — Чуя повернулся к нему, и его глаза снова блеснули серебром. — Тот, кто убил Сасаки, профессионален. Он не оставляет следов. Если мы начнём активно копать, он это заметит и заляжет на дно. Или, хуже того, уберёт нас. Нам нужна информация. А информация — это время и осторожность. — Осторожность, — повторил Дазай с иронией. — Ты говоришь это человеку, который каждую неделю пытается покончить с собой. — Именно поэтому я и говорю. — В голосе Чуи прозвучала неожиданная жёсткость. — Ты не боишься смерти. Это делает тебя ценным союзником, но также и уязвимым. Ты можешь пойти на риск, который не оправдан. А я не хочу, чтобы ты умер раньше времени. — О, ты хочешь оставить это удовольствие себе? — Может быть. — Чуя усмехнулся краем губ. — Может быть, я хочу посмотреть, сколько ещё дурацких шуток ты успеешь отпустить, прежде чем твоя спутница наконец заберёт тебя. Дазай хмыкнул. Смерть за его плечом издала тихий, довольный звук. Ей льстило, когда о ней говорили. — Хорошо, — сказал он. — Допустим, я принимаю твою версию. Два разных почерка. Один — грубый, портовый. Второй — аккуратный, профессиональный, как на Сасаки. Что дальше? Ты говорил, что почерк Сасаки тебе знаком. Может, вспомнишь, откуда именно? Любая деталь может помочь. Чуя задумался. Он потушил сигарету о ржавый металл перил и достал новую — тот же ритуал, те же движения, за которыми Дазай наблюдал почти заворожённо. В этом было что-то медитативное, что-то от вечности, от бесконечного повторения одних и тех же жестов на протяжении десятилетий. Или веков. — Я помню другое тело, — произнёс Чуя тихо. — Женщина. Лет тридцать. Тёмные волосы. Она лежала на кровати, так же как твоя Сасаки, — руки вдоль тела, никаких следов борьбы. И такие же две ранки на шее. Я видел это... очень давно. Тогда это списали на болезнь. Люди были менее просвещёнными. — Где это было? — В Киото. В тысяча девятьсот... нет, не помню точно. До войны. Задолго до войны. — Чуя покачал головой. — Но я помню, что убийцу тогда не нашли. И убийства прекратились так же внезапно, как начались. Словно он просто уехал. — Или залёг на дно, — добавил Дазай. — И теперь всплыл здесь. — Возможно. — Чуя кивнул. — А возможно, это кто-то другой, но с тем же... обучением. С той же школой. Если такое слово вообще применимо. — Школа убийц, — протянул Дазай. — Звучит как название дешёвого романа. — Реальность часто звучит как дешёвый роман. Поэтому в неё никто не верит. — Чуя бросил на него короткий взгляд. — Ты веришь? — Я верю в то, что вижу. А вижу я человека, который стоит на маяке в полночь, курит французские сигареты и рассказывает мне о столетних убийствах так, будто сам там был. — Может, и был. — Может, и был, — согласился Дазай, и на его губах снова заиграла та самая улыбка — раздражающая, провокационная. — Знаешь, ты такой загадочный, что мне хочется тебя разгадать. Как головоломку. Как старый шифр. Только ты всё время ускользаешь. — Я не ускользаю. Я просто не даю тебе ответов, к которым ты не готов. — А к чему я, по-твоему, не готов? Чуя посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, ирония и что-то ещё, чему Дазай не мог подобрать названия. — Ты не готов признать, что мир больше, чем ты думаешь, — сказал он наконец. — Что в нём есть место для... существ, которых ты считаешь вымыслом. Что твоя спутница за плечом — не единственная нечеловеческая сущность в этом городе. — Ты сейчас говоришь о вампирах? — Я сейчас говорю о возможностях. — Чуя выпустил струйку дыма. — О том, что реальность пластична. Что за каждым углом может прятаться то, чего ты не ожидаешь. И что иногда лучше принять это как данность, чем пытаться найти рациональное объяснение. Дазай смотрел на него, и в голове у него складывалась картинка. Разрозненные фрагменты — холодная кожа, серебристые глаза, избегание прямых ответов, «не всегда доступен в дневное время», знание столетних убийств, странная грация, нечеловеческая красота — собирались в единое целое. Он знал, кто стоит перед ним. Знал с самого начала, если быть честным. Но знание и принятие — разные вещи. — Хорошо, — сказал он тихо. — Допустим, я допускаю, что ты... не совсем человек. Не спрашиваю, кто именно. Но допускаю. Что дальше? — Дальше мы работаем, — ответил Чуя. — Ты — со своей стороны, я — со своей. Ты копаешься в полицейских отчётах, я копаюсь в... других источниках. И мы оба ищем того, кто убил Сасаки. И того, кто убивает в порту. Это могут быть разные люди, а может быть — один. Мы не узнаем, пока не найдём. — А когда найдём? — Тогда и решим, что делать. — Чуя отбросил окурок в море. — Я не сторонник самосуда, если ты об этом. Но я и не сторонник того, чтобы позволять убийцам разгуливать на свободе. В этом городе есть свои правила, и те, кто их нарушает... ну, скажем так, им не позавидуешь. Дазай усмехнулся, качая головой. — Ты говоришь как мафиози. — Я говорю как человек, который живёт здесь дольше, чем существует мафия в её нынешнем виде. — О, ещё одна оговорка. — Дазай поднял палец. — Ты становишься неосторожным, Накахара. Сначала сто лет, теперь мафия. Может, ещё расскажешь, где ты был во времена реставрации Мэйдзи? — В Киото, — бросил Чуя, и по его лицу невозможно было понять, шутит он или нет. — Но это неважно. Важно то, что завтра ты пойдёшь в свой участок и попробуешь найти связь между Сасаки и портовыми жертвами. Что-то должно их объединять, помимо способа смерти. Место, время, знакомства, привычки. Если найдёшь — звони. — А ты? — А я наведаюсь в одно место, где могут знать о приезжих... хищниках. В этом городе всё ещё есть те, кто помнит старые времена. Возможно, кто-то из них слышал о нашем убийце. — Или об убийцах. — Или об убийцах. Чуя оттолкнулся от перил и выпрямился, давая понять, что разговор подходит к концу. Дазай невольно отметил, что без каблуков — а Чуя, кажется, носил ботинки на плоской подошве — он действительно был невысок. Эта мысль немедленно оформилась в очередную шутку, которую он не смог удержать. — Знаешь, — сказал он, прищурившись, — я тут подумал. Тебе, наверное, очень удобно в толпе. Ты можешь затеряться среди людей, и никто тебя не заметит. Идеальный рост для тайного наблюдателя. Чуя замер. Его плечи напряглись, и Дазай физически ощутил, как температура воздуха вокруг него упала на пару градусов. — Ты опять? — произнёс он тихо, и в этом тихом голосе было что-то опасное. — Я просто пытаюсь найти плюсы в твоей ситуации, — продолжал Дазай с самым невинным выражением лица. — Например, тебе, наверное, легко покупать одежду в детском отделе. Экономия. — Ты сейчас договоришься. — До чего? До того, что ты укусишь меня? — Дазай склонил голову набок. — О, подожди, ты же не кусаешь людей. Или кусаешь? Я всё ещё не разобрался в твоих... диетических предпочтениях. Чуя сделал шаг к нему — быстрый, хищный, — и внезапно оказался так близко, что Дазай почувствовал запах его одеколона и табака. Смерть за плечом напряглась, но не вмешалась — она смотрела с любопытством, как зритель в театре. — Ты играешь с огнём, Дазай, — произнёс Чуя, глядя на него снизу вверх, но каким-то образом умудряясь делать это так, словно он был выше. — Я не человек. Я не давал тебе прямого признания, но ты и сам догадался. И если ты продолжишь испытывать моё терпение... — То что? Убьёшь меня? — Дазай улыбнулся. — Я только об этом и мечтаю. Но ты не убьёшь. Ты сам сказал — я тебе нужен. И вообще, я тебе нравлюсь. Ты просто не хочешь это признавать, потому что ты — трагический бессмертный герой, а трагическим бессмертным героям не положено привязываться к раздражающим смертным. Они смотрели друг на друга — глаза в глаза, — и в воздухе между ними трещало напряжение, которое можно было резать ножом. Потом Чуя выдохнул, покачал головой, и на его лице промелькнула тень улыбки — помимо его воли, вопреки его раздражению. — Ты невыносим, — сказал он. — Ты повторяешься. — И ты самый раздражающий человек, которого я встречал за последние сто лет. — Опять сто лет. — Дазай поднял бровь. — Ты совсем перестал следить за языком. Может, тебе нужен редактор? Чуя закатил глаза и, резко развернувшись, направился к лестнице. Его пальто взметнулось за спиной, рыжие волосы блеснули в лунном свете. — Завтра, Дазай! — бросил он через плечо. — Ищи связь между жертвами. Я выйду на связь, когда буду готов. — Не забудь взять с собой табуретку, если понадобится что-то достать! — Заткнись! Эхо его голоса разнеслось над пирсом, и Дазай, ухмыляясь, проводил его взглядом. Чуя спускался по лестнице быстрыми, раздражёнными шагами, и звук этих шагов — гулкий, ритмичный — ещё долго стоял в бетонном колодце маяка. Смерть вышла из тени и встала рядом с Дазаем у перил. Её чёрное платье развевалось на ветру, а босые ноги не касались ржавого металла. Она парила — слегка, на пару сантиметров над поверхностью. — Он интересный, — произнесла она задумчиво. — Гораздо интереснее, чем я думала. И он прав. Ты играешь с огнём. — Я всегда играю с огнём. Ты же знаешь. — Знаю. — Она провела невесомыми пальцами по его затылку, и он вздрогнул от холода. — Но этот огонь — другой. Он может согреть тебя. Или сжечь. Я пока не решила, что мне больше нравится. — Ты — моя галлюцинация. Ты не решаешь. — Я — твоё подсознание. — Она улыбнулась, и в её улыбке блеснули зубы — ровные, белые, нечеловеческие. — А подсознание решает гораздо больше, чем тебе кажется. Дазай не ответил. Он стоял на вершине маяка, смотрел на чёрное море и думал о том, что его персональная галлюцинация права: этот огонь был другим. Он манил. Он обещал. Он грозил. И впервые за долгие годы Дазаю было всё равно, чем это закончится. Где-то внизу, у подножия маяка, рыжеволосый вампир поднял воротник пальто и зашагал прочь от пирса, в сторону спящего города. Его губы всё ещё кривила усмешка — раздражённая, но не злая. Этот несносный человек в бинтах, который спал с собственной смертью и отпускал дурацкие шутки о его росте, кажется, стал ему немного дорог. Совсем чуть-чуть. На самую малость. И это было опасно. Но Чуя слишком давно жил, чтобы не знать: самое ценное всегда опасно. И самое опасное — всегда самое ценное.