анархия

Мори остался сидеть за столом ещё долго после того, как дверь за сыном закрылась. Он смотрел на неё — на эту дорогую, обитую натуральным шпоном дверь с бронзовой табличкой «Главврач нейрохирургического отделения», — и видел не её, а что-то другое. Что-то, что было дальше, глубже, давнее. Он помнил Осаму ребёнком. Тихим, странным мальчиком, который не плакал, когда разбивал коленки, и не смеялся, когда ему дарили подарки. Он просто смотрел — большими, тёмными, не по-детски серьёзными глазами, — и в этом взгляде Мори всегда чудился укор. Или вопрос. Или что-то такое, на что он, отец, не знал ответа. Жена говорила ему: «Ты слишком много работаешь. Ты не видишь, как он растёт». А он отвечал: «Я работаю, чтобы у него было будущее». И он действительно верил в это. Верил, что спасать чужие жизни — оправдание тому, что он не замечает, как утекает жизнь его собственного сына. А потом жена умерла, и Мори с головой ушёл в работу. Так было проще. Скальпели, диагнозы, операции — это был его язык, его способ существования. Он понимал мозг лучше, чем человеческую душу, и это делало его блестящим нейрохирургом. И никудышным отцом. Теперь Осаму вырос. Он приходил к нему — редко, всегда с этим своим холодным, подчёркнуто ласковым «папа», которое звучало как издевательство. Или как крик о помощи. Или и то, и другое. Мори так и не научился отличать. Сегодня он заметил что-то новое. Что-то в том, как Осаму смотрел, как говорил, как замер на полуслове, когда отец упомянул личное. Сын сказал: «Мы с ней спали». Просто, без эмоций, как говорят «сегодня шёл дождь» или «я забыл купить хлеб». Но Мори видел — за этим ничего не скрывалось. Вообще ничего. И это пугало. Он снова снял очки и потёр переносицу. Мысли о сыне всегда вызывали у него головную боль — не резкую, пульсирующую, а тупую, ноющую, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Он знал о галлюцинациях Осаму. Знал с тех пор, как мальчику было четырнадцать и его нашли в ванной, полной воды, окрашенной кровью. Психиатры говорили что-то о депрессии, о суицидальных наклонностях, о визуально-слуховых расстройствах. Мори тогда слушал их и молчал, а сам думал: «Это моя вина. Это всё моя вина». Он пытался помочь. Предлагал лечение, лучших специалистов, экспериментальные программы. Но Осаму отказался — с той же холодной, раздражающей вежливостью, с какой делал всё. «Я предпочитаю свою компанию, папа. Она никогда не разочаровывает». Мори не понял тогда, о чём он. Теперь, кажется, начинал догадываться. Смерть. Его сын называл свою галлюцинацию Смертью. И спал с ней — если верить его же собственным словам, брошенным вскользь, небрежно, как будто речь шла о чём-то обыденном. Мори пытался представить это — представить, как его мальчик, его маленький странный мальчик, лежит в тёмной комнате и обнимает пустоту, принимая её за женщину, — и не мог. Это было за пределами его понимания. Нейрохирургия учила его: у всего есть причина. Опухоль можно найти на МРТ, аневризму — на ангиограмме, гематому — дренировать. Но как найти причину того, что его сын предпочитает общество галлюцинации обществу живых людей? Как дренировать боль, которую невозможно увидеть на снимке? Он не знал. И это было самым страшным. Мори встал и подошёл к окну. Город за стеклом жил своей жизнью — равнодушный, суетливый, бесконечный. Где-то там, среди этих улиц, сейчас шёл его сын. И Мори ничего не мог сделать. Как всегда. — Я мог бы быть лучшим отцом, — прошептал он своему отражению в стекле. — Но я не знал как. Отражение молчало. Оно вообще редко отвечало — в отличие от тех галлюцинаций, с которыми разговаривал Осаму. Мори вздохнул, поправил галстук и вернулся к столу. Ему предстояла операция. Ему всегда предстояла операция. ➤ Вечер опустился на Яматэ мягко, как бархатный занавес. Узкие улочки, засаженные старыми платанами, наполнились тенями, и в этих тенях прятались те, кто предпочитал ночь дню. Ресторан «Le Prunier Rouge» сиял витриной, как драгоценный камень в оправе из плюща и кованого железа. Внутри было тепло, тихо и дорого — так дорого, что даже воздух, казалось, имел цену. Озаки Коё стояла у окна в малой гостиной на втором этаже и смотрела на улицу. На ней было кимоно цвета запёкшейся крови с вышитыми золотыми хризантемами, волосы собраны в высокую причёску, заколотую старинными шпильками. Веер лежал рядом, на подоконнике, но она не раскрывала его — просто стояла, сложив руки на груди, и ждала. Она думала о Чуе. О том, как он выглядел сегодня утром, — напряжённый, бледный, с тенью страха в глазах, которую он так старательно прятал за привычной колкостью. Она знала его с собственной юности — с тех пор, как её отец впервые привёл в дом этого странного рыжеволосого человека, не стареющего год от года, и сказал: «Коё, это Накахара-сан. Он когда-то спас нашу семью от разорения. Мы перед ним в неоплатном долгу». Тогда она была девчонкой, только начинавшей постигать семейное дело, — и сразу поняла, что Чуя не человек. Достаточно было одного взгляда в его глаза, менявшие оттенок в зависимости от освещения, одного прикосновения к его вечно холодной руке. Позже отец рассказал ей всё — и о вампирах, и о старом долге, и о том, что семья Озаки веками служила мостом между миром людей и миром тех, кто живёт в тени. Коё приняла это знание как наследство — бережно и без страха. Теперь отца уже не было в живых. Никого из старших не осталось. Только она — и Чуя, который за эти годы стал ей ближе, чем многие кровные родственники. Если тот, кого он боится, действительно вернулся, дело плохо. Озаки помнила старые легенды — те, что передавались в её семье шёпотом, от отца к дочери, от деда к внучке. Легенды о Том, Кто Создаёт. О существе, которое было древним, когда Япония ещё не знала письменности. О мастере, который обращал людей в вампиров не ради пропитания, а ради искусства — потому что ему было скучно, потому что он хотел оставить след, потому что он считал себя творцом, а свои жертвы — материалом. Чуя был его лучшим творением. И его единственной неудачей — потому что сбежал, не склонился, не вернулся. Если создатель действительно жив, он захочет завершить начатое. Или уничтожить то, что когда-то ему не покорилось. Коё вздохнула и взяла веер. Ей нужно было подготовиться к вечернему приёму — сегодня в ресторане ждали важных гостей, включая Фудзивару-сана, фармацевтического магната. Но мысли её были далеко. Где-то в этом городе, возможно, прямо сейчас, ходил тот, кто убил женщину по имени Сасаки. И тот, кто убивал в порту. Один из них — профессионал, возможно, сам создатель. Второй — неизвестный. И между ними — Чуя, который пытался найти правду, и его странный союзник-человек, который, по словам Чуи, спал с собственной галлюцинацией. Коё усмехнулась, раскрывая веер. Она повидала всякое, но такого сочетания — вампир, боящийся своего создателя, и консультант полиции, спящий со Смертью, — ещё не встречала. Внизу хлопнула дверь. Она услышала шаги — лёгкие, стремительные, знакомые. Чуя. — Поднимайся, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я здесь. Он вошёл в гостиную через минуту — всё такой же бледный, в неизменном чёрном пальто и шляпе. Но что-то в нём изменилось. Что-то появилось — может быть, решимость, может быть, просто усталость, достигшая того предела, за которым уже ничего не страшно. — Ты одна? — спросил он. — Пока да. Гости начнут прибывать через час. — Она повернулась к нему. — Ты пришёл раньше. Это на тебя не похоже. — Я хотел поговорить до того, как здесь появится Дазай. — Тот самый человек? — Коё чуть приподняла бровь. — Который считает тебя низкорослым? — Он не считает, — буркнул Чуя, и на его щеках проступил слабый румянец — то ли от раздражения, то ли от смущения. — Он просто... шутит. Постоянно. Это невыносимо. — И тем не менее ты приводишь его сюда. В моё заведение. В место, куда не ступала нога посторонних уже много лет. — Он не посторонний. — Чуя отвёл взгляд. — По крайней мере, уже нет. Он знает. Не всё, но достаточно. — Знает — что? — Что я не человек. Он догадался. И он... принял это. Коё медленно закрыла веер. Это меняло дело. Люди, которые знали о существовании нелюдей, делились на две категории: тех, кто боялся и ненавидел, и тех, кто пытался использовать. Третьего варианта обычно не было. Если этот Дазай действительно принял правду о Чуе и не отшатнулся — значит, он либо глупец, либо что-то гораздо более редкое. — И ты доверяешь ему? — спросила она. — Не до конца. — Чуя покачал головой. — Но он умён. И у него свои счёты с тем, кто убил Сасаки. Он хочет найти убийцу не меньше моего. А может, и больше. Он просто не умеет этого показывать. — Ты говоришь о нём так, будто он тебе дорог. Чуя промолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Что ж, — сказала Коё, смягчая тон. — Тогда я рада познакомиться с ним. Если он действительно тот, за кого ты его принимаешь, возможно, он сможет помочь. Но, Чуя... — Она помедлила. — Ты понимаешь, что если твой создатель действительно здесь, то этот человек — Дазай — может стать мишенью? Не просто как твой союзник, а как... приманка? — Понимаю. — Голос Чуи стал жёстче. — Поэтому я и прошу тебя: если что-то случится, если я не смогу его защитить — защити ты. Ты и твои люди. Коё долго смотрела на него. Потом кивнула — медленно, торжественно. — Обещаю, — сказала она. — Ради тебя. Ради того, что твоя доброта к моему предку до сих пор живёт в нашей семье. Внизу звякнул колокольчик входной двери. Первые гости. — Он скоро будет, — сказал Чуя, бросив взгляд на часы. — Я встречу его внизу. — Иди. — Коё махнула веером. — И, Чуя... постарайся не убить его до конца вечера. Я знаю, он тебя раздражает, но это будет дурным тоном. — Постараюсь, — хмыкнул Чуя, выходя. — Но ничего не обещаю. Коё проводила его взглядом и снова повернулась к окну. За стеклом сгущались сумерки, и в них, как всегда, прятались тени — старые и новые, опасные и любопытные. Она чувствовала приближение бури. И знала, что сегодняшний вечер изменит многое. Где-то там, в метро, консультант полиции по имени Дазай Осаму ехал в её ресторан. Он ещё не знал, что его ждёт. Но Коё знала. И она была готова.