Anatomy of a Fall (Анатомия падения)

             Олимпийская деревня ночью сверкает. Сверху можно охватить одним взглядом почти всё вокруг. Мерцающие улицы забиты олимпийцами, заполняющими каждый уголок деревни, мягко увенчанны сияющими огнями старых зданий Милана, окружающие её развитую инфраструктуру. Илья роется в куртке в поисках пачки сигарет. Закуривает одну, а остальные прячет в карман. Телефон выключен. Это даст ему, может быть, тридцать минут, чего едва хватит, чтобы перевести дух, но он возьмёт то, что есть. Не то чтобы у него был другой выбор. Наконец-то наслаждаясь темнотой, Илья перекидывает ноги через перила на крыше и садится на них, свесив ноги с края. Он наблюдает за танцующими перед глазами точками уличных фонарей. Во многих моментах жизни Ильи гравитация была чем-то, о чём можно было просто забыть — или, по крайней мере, старательно игнорировать, прибегая к усердной, разумной и грубой силе. А иногда… Илья с трудом поднимается с перил, одной рукой опираясь на металлический прут, а другой всё ещё сжимая зажжённую сигарету. Он поворачивается на одной ноге над выступом. Наклоняет голову вниз. Тем сильнее они падают. Ещё один вдох, пока горький дым не наполняет его лёгкие, позволяя втянуть пусть и совсем немного. — Сделай мне одолжение, — говорит голос, почти такой же тихий, как шаги, следующие за ним. — Отойди от выступа и вернись внутрь. Илья не готов обернуться, чтобы увидеть обладателя этого голоса. Пока нет. — Ох, в чём дело? — говорит Илья легко и непринуждённо. Снова постукивая ногой. — Ты не доверяешь мне, что я удержу равновесие? Думаешь, я могу упасть? — Пожалуйста, Илья, — это было мягкое замечание, абсолютно мягчайшее, и в нём не было и следа того упрека, которого Илья заслуживает всего лишь этим, не говоря уже обо всём остальном. Илья на мгновение закрывает глаза. А затем снова поворачивается, перекинув ноги через перила и отодвигается на безопасное расстояние от края неба. Просто чтобы приблизиться к другому краю, потому что это Джун наблюдает за Ильёй из дверного проёма на другой стороне крыши, крепко держась за дверную ручку. Даже в этой темноте Илья мог проследить за напряжённым изгибом его плеч, и ему не нужно было видеть, чтобы понять, какое выражение сейчас было бы на лице Джуна. Илья расслабил плечи, потому что когда-то в прошлом он говорил себе, что не хочет быть ещё одним поводом для такого выражения лица Джуна — обещание, которое он редко выполнял, — и вместе с этим повернулся, чтобы опереться на перила, устремив взгляд на огни внизу, но ничего не увидел, пока тихие шаги Джуна не преодолели расстояние между ними, и они не оказались плечом к плечу. Джун молчал, лишь бросил на него медленный, широкий взгляд, и остановился, когда его взгляд зацепился за сигарету, небрежно зависшую между кончиками пальцев. — Ты заимел какие-то ужасные привычки, пока я не следил, — заметил Джун, и теперь упрёк прозвучал в его голосе. Илья широко улыбнулся Джуну. Широко и ужасно. — О, ты даже не представляешь. Когда у тебя будет настроение испытать со мной некоторые из моих пороков, я весь твой. Не говоря ни слова, Джун выхватывает сигарету из пальцев Ильи и тушит её о бетон под ногой. В истинном я-Джунхван-Ча-стиле, он даже собирает остатки с земли и сметает их ногой, пока не остаётся и следа пепла. Илья закатывает глаза и тянется к пачке сигарет в карман куртки. — Я бы подумал дважды, — предупреждает Джун, его голос тихий и приятный, — если ты рассчитываешь сегодня вечером получить какие-нибудь объятия. Илья замирает, чувствуя себя, возможно, немного и, вероятно, несправедливо преданным, но Джун безжалостен в таких вещах. Илья ослабляет хватку на пачке и засовывает её обратно в карман. Илья разворачивает пустую ладонь и машет ею в воздухе. — Вот. Счастлив? — Очень, — говорит Джун. Тогда и только тогда Джун кладёт обе руки на плечи Ильи, крепко держа, и поворачивает его к себе. Он смотрит Илье прямо в глаза. В одно мгновение Джун обнимает его. Медленно. Нежно. Обволакивающе и тепло. Такие объятия Джуна всегда напоминают Илье о первой встрече с ним: солнечная улыбка над головой Ильи и протянутая рука. — Илья… Малинин, верно? Я Джунхван. Можешь называть меня Джун. — Илья, — говорит Джун. — Мне очень жаль. Его дыхание перехватило на льду — вот что сейчас помнит Илья. Это всё, что он помнит. Один-единственный сдавленный вздох в одном-единственном замершем сердцебиении, который остановил его на месте, запутал его лезвия, а потом всё остальное — всё уже закончилось. Сотни соревнований, ни секунды колебания, а сегодня Илья колебался во всех смыслах, когда это было важнее всего. Так вот кто он сейчас. Кто он был тогда и есть сейчас. Претендент на предполагаемую корону, которая, по мнению всех в мире и его самого, всегда была его именем. Илья вдыхает воздух, который больше не оставляет знакомого горького послевкусия. Он поднимает лицо с плеча Джуна. — Как, чёрт возьми, ты это сделал три раза? Джун смеётся. Лёгкий смешок, но его голос звучит почти по-детски, чего Джун в последнее время никогда не делает. — В первый раз я ничего не понимал. Во второй раз я был безмерно благодарен за то, что вообще попал туда. И в третий… — Джун делает паузу. — И сейчас? — Илья слегка подталкивает его, когда пауза затягивается. — Спроси меня через год, — наконец отвечает Джун, успокаивающе проводя рукой по волосам Ильи. — Может быть, тогда я узнаю ответ. Илья роняет лицо на плечо Джуна обратно. — Похоже на правду. Вероятно, мне понадобится примерно столько же времени, чтобы понять, почему я полный неудачник. — Не надо. Ты однажды оступился. Только эта ночь тебя не определяет. — Но определяет. И будет определять, — Илья старается не вспоминать выражение лица отца, когда тот вернулся со льда. Те скольжения и шаги, которые он никогда, никогда не хочет повторять. — И я не просто… я не просто оступился. Я упал. Я… ты не понимаешь. — Может быть, — снова мягко говорит Джун. Его рука по-прежнему нежна. — Но, по крайней мере, я знаком с этим понятием. Чёрт. Он хватает Джуна за другую руку и подносит её к своему лицу, прижимая к щеке. Своего рода извинение. Джун, конечно, позволяет ему, и Илья крепче обнимает Джуна другой рукой. Не то чтобы Джун обычно был достаточно массивным, но Илья снова почувствовал, какой он хрупкий. Словно одно неверное прикосновение могло повредить все его связки. — Должно было быть… — какой смысл говорить это сейчас, но слова всё равно вырываются из Ильи, — одна из этих медалей должна была быть твоей. Ты её заслужил. Рука Джуна замирает на мгновение, прежде чем снова двинуться. — Просто так не должно было случиться. — Да ну нахер, — шипит Илья, отстраняясь, потому что ему нужно увидеть Джуна, увидеть его лицо. — Знаешь… мы все знаем, что они сделали с твоими результатами. — Многие, многие уже негодуют в мою защиту. Тебе не стоит к ним присоединяться, — Джун, раздражающе, лишь слабо улыбается. — К тому же, это ничего не изменит. — А почему бы и нет? Ты же знаешь, что наша федра будет оспаривать результаты Мэди и Эвана? Ты всё ещё можешь… Джун качает головой. — Мои и раньше не утруждали себя оспариванием результатов. И сейчас не будут. — Джун… — Всё в порядке, я принял это. Просто… — говорит Джун, и его взгляд задерживается где-то за огнями деревни. Гораздо дальше. — Я подумал об этом после. Может быть, было бы лучше, если бы я просто не... если бы я не поверил в это в тот момент. Что я наконец-то смог выполнить программу так, как всегда хотел. Может быть, это было бы не так сложно. Если бы я никогда в это не верил. Илья отшатывается. — Почему ты всегда... — он останавливается, и его дыхание, едва слышное, обжигает ноздри. — Почему ты никогда не злишься? Почему ты не должен злиться из-за этого? Потому что он хочет вытрясти Джуна, чтобы тот сделал что-нибудь другое. Плакал. Кричал. Вопил. Ударил что-нибудь. Что угодно должно быть лучше этого. Что угодно, кроме этого непоколебимого принятия. Джун снова встречается с ним взглядом. — Хорошо, я злюсь. И что дальше? — в его голосе едва заметная дрожь, и абсолютно ничего больше. — Что мне остаётся, когда я отдал всё, что мог? И остатки дыхания покидают Илью. Он хочет вырвать Джуна из-под бремени — тяжелого, как горе, — прежде чем оно станет невыносимым. — Хорошо, давай просто уйдём отсюда, — импульсивный и граничащий с отчаянием, Илья тянется к Джуну и хватает его за руку. — Свалим из деревни. Бросим все обязательства и просто уйдём. Отправимся туда, где нас не узнают, — даже произнося эти слова, Илья знает, каким будет ответ Джуна. — Нет, мы не станем, — говорит Джун тоскливо и твёрдо, аккуратно заправляя прядь волос за ухо Илье. — У тебя через несколько минут пресс-конференция, и у меня тоже. Мы будем присутствовать на оставшейся части Игр, болеть за наших друзей, праздновать их победы и утешать их поражения. А потом, в марте, ты поедешь на Чемпионат мира и покажешь им. — Чемпионат мира? Зачем ты вообще… какой это имеет смысл даже сейчас? — Потому что ты — это ты. Действующий чемпион США. Действующий чемпион мира. Ты поедешь на чемпионат мира и защитишь свой титул. Ты покажешь им, что падение — это всего лишь падение. Джун обхватывает лицо Ильи руками и смотрит ему в глаза. — Потому что ты снова поднимешься. Разве нет? Потому что падение — это всего лишь падение. Падение — это всего лишь падение, если дело никогда не в приземлении. Илья на мгновение закрывает глаза, а когда открывает их снова, то, что Джун видит на лице Ильи, заставляет его снова улыбнуться. — Хорошо, — говорит Джун, опуская руки. Илья тянет Джуна за запястье. — А ты? — Я? — повторяет Джун и проводит рукой по волосам. — Я, — на мгновение Джун задумывается над этим словом, словно оно ему чуждо, а затем делает вдох. — Когда всё это закончится, я смогу отправиться домой. Джун наклоняет голову набок и улыбается Илье своей маленькой сокрушающей улыбкой. — Хорошо, я правда не могу опоздать на следующий ряд интервью. Увидимся завтра, ладно? Он один раз сжимает руку Ильи, быстро целует его в макушку, прежде чем отвернуться. Илья думает о своём оставленном на льду дыхании. Ещё не до конца набравшемся сил, медленно волочащемся по земле, но теперь отягощённом удушающей скорбью. И о чём-то ещё, тоже оставленном. Об одном пропущенном шаге, о котором он даже не осознаёт, что не сделал. Или просто решил забыть. — Тогда я найду тебя весной, — говорит Илья, стоя за спиной Джуна. — У твоей реки. Джуна застыл по пути к выходу. Простая пауза, которая не должна была стать остановкой, постепенно ею становится. — Я не держу на тебя зла, ты же знаешь, правда? — говорит Джун после долгой паузы. Он не оборачивается к Илье. — Словно прошла другая жизнь. Всё изменилось. — Ты имеешь в виду… я изменился. Джун по-прежнему не оборачивается. Он не возражает. Молчание объясняет всё. Илья сглатывает. — Ты прав, изменился. Ты хочешь помешать мне сдержать обещание? Ты вообще когда-нибудь этого хотел? Если нет, то у тебя есть полное право остановить меня. Так скажи мне. И сердце Ильи — вместе с тем сердцебиением, которое, как он думал, он оставил на льду вместе со всем остальным, — снова бьётся. Сильно и быстро. Перезапуск. Почти как застывшее дыхание, возвращающееся к жизни. — Скажи мне, Джун. Должен ли я? Мгновение. И ещё одно. Тишина в тридцать секунд перед началом твоей музыки. Джун наклоняет голову, слегка улыбаясь через плечо. — Если ты вернешься с титулом чемпиона мира, может быть, я подумаю об этом. Возможно. Илью охватывает мгновенное, головокружительное облегчение. Радостное. — О, ты же знаешь, что я смогу, — говорит Илья. — Подожди-ка. Затем Джун начинает смеяться. На его лице — знакомое раздражение, мягкое и нежное. А также широкая улыбка, настолько ощутимая, что кажется почти прикосновением через расстояние между ними. Легкое покачивание головой. — Ты невозможный. После ухода Джуна Илья остается ещё на мгновение, наблюдая, как огни Милана снова танцуют перед его глазами, словно огни арены. Вспоминая ощущение льда под коньками, когда время остановилось. Он ждал, когда его дыхание, медленно и неизбежно вернётся. Рука. Улыбка. Роща деревьев, белоснежные лепестки. Он залез в карман, скомкал пачку сигарет в кулаке и отвернулся от огней. _______________________________________________ КОНЕЦ