синий, но не твой.

Слух режет помеха-тишина. Она не живая, а пластмассовая. Тягучая, резиновая, пластиковая. Неприятно режущая чувствительную кожу. Глеб вздыхает, свешиваясь под кровать, чтобы в запыленном углу откопать колонку. Совсем древнюю, тоже с помехами — но помехами старости, живыми помехами. Помехами-отголосками прошлого. Приходится порыться чтобы найти провод — сейчас такими ничего не заряжают. Да и приходится найти переходник, потому что розетки не подходят. Намучившись, набив синяк — синий, но не ярко-неоновый, как все вокруг — заряжает доисторическую колонку. И вроде она даже работает. Глеб роется в кармашке, чтобы найти флешку — из той же эры, которую он купил на окраинной барахолке, отдав взамен старый диск. С мультиками. Он не знает другого мира, являясь порождением этого. Но его бабушка ещё помнила. Уже нет. Уже не может помнить. Уже не может ничего. Уйдя, она оставила лишь осколки того времени. Глеб их бережет, прячет — они хрупкие, но он бережет их. Меняется на другие с такими же как он — коллекционерами. Он бережно гладит потрескавшийся корпус флешки и с некоторым трудом вставляет в разъем. Нажимает на кнопочки, как бабушка когда-то показывала, а Артем учил в барахолке. — Кхр-рт-т-т, — отвечает ему сетчатое чрево колонки. — Пожалуйста, — шепчет Глеб в ответ, прижимаясь к ней лбом.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Глеб прячется в переулках — ярких, как звёзды когда-то. Сейчас их не видно из-за неоновой подсветки полиса — даже ночью та ярче, чем свет жёлтого карлика днём. Глеб прячется в переулках, а подмышкой прячется кряхтящая машинка той эры. Тишины нет, только гул — полис живой, шумящий в пароксизмах. Муравейник вечности, залитый неоном. Для Глеба его гул родной и чуждый — неприятный, но вечный спутник. Он его тона различает лучше, чем свои мысли. Полис дышит, гудит, он недоволен, но Глеб бежит мимо его стен и труб-сосудов — на окраину. Там воздух чуть менее синтетический, туда проникает извне что-то чужое. И манящее. Там серая дверь — открывается со скрипом от лёгкого толчка. Там тоже синие стены, но огни перегорели и неона меньше. И глаза не болят так сильно. — Она не работает, — расстроено говорит Глеб, вытаскивая бережно свою колонку. — Дай посмотреть, — тянется рука Артема. — Не сломай, — обижается Глеб.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Глеб чешет ладонь в двадцать шестой раз за последние двенадцать минут, но чесотка лишь усиливается, вызывая раздражение. На коже и у Глеба в голове, в мыслях. Мерзкое ощущение копошения под слоями кожи мелких таракашек. Ему приходится отвлечься от этого развлечения, когда часы на тумбочке у кровати мигающими неоново-синими цифрами говорят, что пора, а рука продолжает чесаться. Глеб встаёт и дергает окно. Открывает его со второго раза, потому что в первый раз ручка не поддается, и он меланхолично пытается ее сломать. Не получается тоже, но зато окно решает сдаться и все же открывается. Глеб распахивает его пошире, подтягивается на руках и запрыгивает на карниз. Он широкий, металлический. Возможно он бы рухнул, но у Глеба половина органов из синтетики, он весит как девочка-анорексичка. С карликовостью. Уродливая такая. Глеб садится на карниз, медленно опуская ноги вниз, и смотрит. Девять этажей вниз струятся океаном. Всеми оттенками синего, голубого, белого, серого. Неоново до скрежета на зубах. Он поднимает голову. Выше ещё один этаж и крыша. На крыше разные постройки, его не интересуют их смыслы. От штырей на парапете тянутся провода. Они толстые, старые и провисают. С здания напротив на него смотрят соседские штыри, что связаны с штырями его дома. Он рассматривает пустые окна, неоновое небо и слушает бесконечное жужжание. Гул, проникающий под кожу, за глазные яблоки и прямо в мозг. Он ждёт. Серафим появляется скоро. Он держит подмышкой скейт, на голове мерзотно-синяя кепка, через плечо перевязанные собственными шнурками висят кеды. Он балансирует на проводах. Шаг за шагом. В зубах жвачка на палке, скейт угрожающе тянет его вниз, но он лишь потягивает его выше, поправляет кеды и ступает дальше. Шаг. За. Шагом. На половине самое страшное. Провод провисает под весом, это слабое место. Слабое звено. Серафим замирает. Взгляда на Глеба не опускает — голову потеряет, а вместе с ней и себя. Можно, конечно, собраться из синтетики и железа, но за поломки и искусственные части тела в их компании Глеб — сорок процентов техномассы вместо пары костей, печени, части позвоночника, правого легкого, сердца и ещё чего-то там. Шаг за шагом. Опасное место пройдено, по проводам поднимается почти бегом, преодолев последнюю треть пути. Глеб почти отворачивает голову от проводов, когда слышит странный звук. Следом за Серафимом бежит кот. Кошачье тело, хвост и лапы, а вместо головы коробка. Искусственные уши шевелятся поверх коробки, лапы передвигаются с грацией, тело изгибается, удерживая на тонкой шее голову-коробку. Серафим с крыши тянет руку к Глебу. Он глаза закатывает, вновь чешет ладонь. На коже выступает кровь. Здоровая ладонь хватается за верхний карниз — немного скрипа, и он на окне десятого этажа. Рука Серафима помогает ему забраться выше, и крыша встречает холодом бессмысленных построек. Серафим тянет обнимать, и Глеб старается сжать его несильно, чтобы не сломать парочку ребер. Садятся на парапет и смотрят. Кот добегает до них и с тихим, скрежущим мурчанием ложится на колени Глеба. Живой, мяукающий и абсолютно нелепый. Пластиковый куб, внутри которого что-то пищит, мигает и урчит, показывает на морде-экране помехи серые-серые, и Глебу нравится, что там нет синего. Помехи выстраивают ему мяу, а затем подобие звука слышится откуда-то сбоку от коробки. Глеб улыбается и гладит животное по шершавому покрытию между ушек. Те пригибаются к голове. — Это тебе, подарок, — говорит Серафим с улыбкой, — будете вместе меня ждать, хорошо? Глеб смотрит на кота. Кот смотрит на Глеба помехами, и в них угадываются глаза. Или ему чудится. Ему всегда что-то чудится. — Ты идиот, — говорит Глеб. — Он уродливый. — Как и всё, что мы любим, — жмет плечами Серафим. — Да, — кивает Глеб, гладя мягкий, пушистый хвост кота, — спасибо. Серафим хмыкает, тыльной стороной ладони трет голову-коробку сбоку, и кот начинает мурчать. Тоже с помехами. Глебу нравится. Глебу ещё нравится, когда Серафим поворачивается к нему и целует. Жадно-жадно. И весь неон тускнеет в этот же миг, потому что поцелуй ярчит мятной жвачкой и любовью. Не синтетической.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Небо давит на плечи и макушку. Такое синее, неприятное, неоновое, словно вены наркомана на бледной коже. Глеб этот цвет ненавидит — цвет рекламных дронов, цвет жидкой смерти, что течет по его синтетическим трубочкам вместо нормальной человеческой крови. Коленка под щекой ноет ссадиной, а щека на коленке немеет от неподвижной позы. Он смотрит поверх крыш — там тянутся провода, тонкие, белые, искрящиеся. Они гудят, потому Глеб их не любит. Через них течет полис. Слишком близко, почти липко. Они хотя бы белые, а не синие. Сносно. Глеб чешет нос. В боку что-то колет третью неделю. Шум — кот с коробчатой мордой, спит неподалеку, тоже на парапете. Ветер — искусственный, как и весь полис, как и Глеб на сорок процентов, — ерошит его шерстку. Кот еле слышно сбоит. Глеб слышит его даже сквозь гул. Здесь никогда не бывает тихо. Редкая «тишина» тоже с помехами. Больная, цифровая тишина — тоже неоново-синяя. Словно весь воздух пропитан синим. — Опять смотришь на него, как на главного врага, — раздается сзади голос, и скейт с тихим шорохом останавливается в полуметре. Серафим. Сегодня весь в синем, как назло. Куртка неоновая, волосы выбелены до мертвенной бледноты, и только глаза — живые, тёплые, человеческие. Серо-голубые. Оттенок другой — Глеб в полисе такого нигде больше не встречал. И хорошо. Иначе пришлось бы возненавидеть и их. В синтетическом сердце места для ненависти уже не хватает. Полис огромный, монолитный, несоизмеримо больше, чем Глеб. — Я его ненавижу, — цедит Глеб, но улыбка растягивается на лице. Серафим синий, но родной. Бледный, но живой. Восемьдесят процентов живой матери. Мяса. И кровь у него — красная. Бледноватая, но красная. — И тебя за компанию, — нагло врет, они оба это знают. Серафим спрыгивает на парапет с неуклюжей грацией, и Шум поднимает коробчатую голову. Сбоит помехами, что-то урчит. Приветствует, наверное. Серафим подходит ближе, балансирует на краю. Всегда рискует. — Поцелуешь меня назло синему небу? — спрашивает он, чуть склонив голову. — Назло ему — нет, — отвечает Глеб, но тянется целовать в ту же секунду. И мир гаснет на пару минут, перестав хищно скалиться неоном. И чужие теплые руки (у Глеба ледяные) забирают себе все страхи. А в боку перестает колоть.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Их дни — бесконечное падение. Они гуляют по проводам между домами. Глеб легко балансирует, потому что его позвоночник на тридцать процентов состоит из карбоновых тяг, а Серафим не может остаться позади. Они спускаются на скейте по почти вертикальным поверхностям, скатываются с труб, разгоняясь до того, что мир размазывается в синюю полосу, и ветер свистит в ушах, угрожая сбить их с ног и колес. — Ненавижу, — без повода выдает Глеб, глядя вниз. Они сидят сидят на краю строительной балки сорок седьмого этажа недостроенной высотки. Внизу расстилается море синего неона — рекламные растяжки, световые трассы дронов, голографические вывески. Глеб смотрит на это с привычным отвращением, почесывая ладонь. Серафим, сидящий рядом, чинит подвеску скейта и не поднимает головы. — Знаю. — Оно везде. Слишком много, — хрипло жалуется Глеб. — Подари мне красный фильтр на зрительный нерв. — Тогда ты не увидишь мою куртку, — Серафим поднимает взгляд и улыбается. Чуть кривовато, чуть глупо. Нежно. Живо. — А она синяя. — Твоя куртка — единственное синее, что я готов терпеть. — Лестно. А мои глаза? — Они не синие, а голубые, — отзывается Глеб, поворачивая голову навстречу ветру. — Это не тоже самое. Серафим молчит. Но Глеб чувствует его улыбку, даже не видя. Ветер нежно касается волос, и в такие моменты он позволяет себе простить ему искусственность. Серафим протягивает руку и осторожно заправляет один выскочивший штекер обратно в разъём на шее Глеба. Жест такой привычный, такой домашний, пронизанный несинтетической нежностью — Глеб на секунду забывает, что они висят на высоте ста пятидесяти метров над пропастью. Над полисом, гудящем, жужжащем внизу. Вечно недовольным, неоново-синим, мерзотным. — Покатаемся? — спрашивает Серафим, кивнув на каркас башни. Каркас уходит вниз спиралью — этажи ещё не залиты бетоном, только голые перекрестья балок, арматурные прутья и монтажные пандусы для дронов. Место для тех, кто хочет рискнуть жизнью и почувствовать, что жив. Еще жив. — На тридцать пятом пролом. Вчера строительный бот провалился, — говорит Глеб так, словно их это остановит, а сам поднимается на ноги, потирая лодыжку. — Так интереснее. Серафим прыгает на скейт первым, Глеб пристраивается сзади, обхватив его за талию. Запах озона, синтетики и химии, а еще чего-то тёплого, человеческого, что сохранилось в Серафиме вопреки всему. — Держись, — кричит Серафим и отталкивается. Вниз они не скатываются, а натурально падают. В полисе из натурального — только падение. И смерть. Потому что ее победить не смогли даже технологии и синий неон в крови. Ветер рвет куртки, выдирает слёзы из глаз, превращает вечный полис в синюю смазанную кашу. Серафим лавирует между балками, перепрыгивает на соседние пандусы, и Глеб крепче хватается за него, пытаясь проморгаться. — Левей! — кричит он на ухо Серафиму, заметив торчащую арматуру. Тот наверняка оглох на это ухо, но это меньшее из их проблем. Главное, что Серафим поворачивает. Но слишком резко. Скейт скользит боком, опасно накренившись. Его синие, блестящие колеса искрят. Глеб чувствует, как гравитация (или длинная рука полиса) берёт их за шкирку и тянет в пустоту. Он не думает, а наполовину синтетические мышцы рефлекторно хватают гадкую синюю куртку Серафима, чтобы потянуть на себя. Мир переворачивается перед глазами, и они падают. Невообразимо долгие, растянутые неоново-синей кутерьмой перед глазами секунды — и Глеб падет на широкую балку, на четвереньки, больно ударив и так травмированную коленку. Серафим приземляется на него сверху, и они оба замирают, тяжело дыша. Скейт улетает вниз, звонко ударяется о перила тремя этажами ниже и затихает. Пронесло. Глебу чудится смех — цифровой, с помехами, где-то в воздухе — или в сердце. — Ты… — Серафим поднимается, случайно заехав локтем Глебу под ребра. Тот шипит, но не жалуется. Поднимается следом, потянувшись за штанину Серафима. — Ты псих. Ты мог погибнуть. — Я на сорок процентов мертв, — выдыхает Глеб, чувствуя, как что-то горячее течет по щеке. Наверное, рассек бровь о собственный же штекер. — Меня сложнее убить. Внутри одни заплатки. И каждая из них болит. — Глеб, — звучит в голосе Серафима что-то слишком болезненно-искреннее, чтобы это стерпеть. — А ещё ты слишком тяжелый для такого тощего, — перебивает он, проверяя провода на шеи. Будь они прокляты. Глаз заливает синим неоном — техно-кровь внутри него течет уже много лет, можно привыкнуть, но не смириться. Серафим не смеется. Он смотрит на него так, что Глеб не может этого описать. Слишком много в его глазах живого — чувств. Живого и запретного — в полисе полном синтетики, дронов, неоновых вспышек и чувства взгляда, спрятанного в каждой щели. А потом Серафим смотреть перестает — глаза закрывает, чтобы поцеловать. Поцелуй соленый на вкус — от крови, от пота, от слёз, которые ветер выжал из них обоих. Глеб запускает пальцы в мертвенно-бледные волосы Серафима, притягивает ближе. Над ними висит небо — синее-синее. — Твоя куртка, — шепчет Глеб, отрываясь от его губ, — единственное синее, что я не ненавижу. — Почему? — Она пахнет тобой. Серафим утыкается лицом в его шею и смеется — тихо, сбивчиво, ломко. — Пошли искать мой скейт, — говорит он. — А потом залезем наверх и попробуем снова. — Ты ненормальный. — Я знаю. Они поднимаются, а где-то внизу, на подоконнике под парапетом, спит кот с головой-коробкой и ждет их возвращения. Но это будет потом. А сейчас есть только это — высота, ветер, синий свет и губы Серафима, которые Глеб целует как в последний раз.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Глеб попадает туда случайно. Или не случайно — он всегда лезет, куда не просят. Заброшенная станция техподдержки — покрытая пылью, неоновые разбитые лампы, гудение трансформаторов, похожее на гул самого полиса. Отсюда синее небо почти не видно. Может — в этом причина. У Глеба что-то сбоит в позвоночнике, что-то идет не так — у них всегда все идет не так, успевает подумать он — и пол уходит из-под ног. Он летит — падает с высоты своего обычного безрассудства. Или безумия. Глеб всегда рисковал жизнью, чтобы жить. Он сокрушительно падает, а внизу — пять метров бетона и арматуры; в голове — тишина, а потом боль, такая яркая и красная, что Глеб глупо радуется: не синее. Он лежит на спине и смотрит, как из разорванных трубок в руке течёт его синтетическая кровь — синяя-синяя, как ночное небо над их крышей, и лишь местами алые капли перебивают буйство синего неона. Вокруг медленно собирается лужа, вязкая, липкая, почти шипящая — или Глебу чудится. Сознание размывается, а лужа отражает ненавистные неоновые огни полиса. Вокруг гудит. Или в ушах. Или в сердце. Серафим находит его по сигналу геолокации. Бежит, спотыкаясь о собственные ноги, а неизменный скейт волочится следом на ремне. Они всегда были неизменны — Глеб на сорок процентов синтетика и трубки, Серафим в синем и со скейтом в руках. А еще у них есть Шум — кот с коробчатой головой и помехами вместо жизни. — Глеб. Глеб, смотри на меня, — ломается голос на полуслове, когда Серафим над ним склоняется. Глеб поломанный — со всех сторон и буквально тоже. Крови так много — она такая синяя-синяя. Ее разводы почти не видно на куртке Серафима. А ведь Глеб ее не ненавидит. Глеб хочет сказать, что он в порядке, что все хорошо, и Серафиму не нужно плакать — кристальные капли падают на его кожу, — что он его любит и ещё миллион слов, но из разорванного горла пробивается лишь синяя пена. Серафим подхватывает его — тяжёлого, поломанного, с торчащими наружу ребрами — настоящими и искусственными — и несет. Несет через весь полис. Над головой шумят белые провода и синее небо, по бокам гудят сияющие голограммы и равнодушные люди. Они расступаются, потому что парень с трупом на руках выглядит неправильным в блестящем, неоновом мире. Потому что смерть — слишком настоящая для искусственного синего. В больнице их встречают белые стены и спокойные лица. Могильные. Похоронные. Словно «больница» лишь название. Лишь пустой звук — в вечно гудящем полисе. Врач с цифровым глазом качает головой еще до того, как Серафим открывает рот. Руки немеют от усталости, а ему кажется, что Глеб слишком лёгкий для своих лет. Для своего безрассудства. Для своей жизни. — Сорок процентов синтетики, — говорит врач. — Органы отказали каскадно. Даже если бы мы успели… тут шансов не было. Серафим стоит в коридоре и сжимает в пальцах свой скейт. Слезы почему-то не идут. А вокруг становится так тихо и пусто. Или он просто оглох на оба уха и ослеп на оба глаза. Глеба зашили. Починили, пересобрали. Потому что так положено, даже если он уже не дышит. Только в синтетические трубки больше не заливали кровь — неоново-синюю. Такую же, как небо за окном. Оно равнодушно смотрит сверху вниз, и Серафим вдруг понимает, почему Глеб его всегда так усердно ненавидел всем сердцем. Оно забирает. Оно всегда забирает.

⁴⁰⁴ error ⁴⁰⁴

Крематорий выдает баночку. Самую обычную, пластиковую, синюю — будто издеваясь. Будто стирая грань между жизнью и смертью. Будто синяя пластмассовая баночка — все, чего заслуживает Глеб. Серафим держит её в руках, возвращаясь на пустую крышу. На парапете сидит Шум. Кот с головой-коробкой мяучит. Все тем же странным, механическим шипением-помехами, будто ломающийся голос. Серафим ступает ближе. Спотыкается. Сам не знает, обо что. Об усталость, горе, синий закат вдали, шнурки на кедах, которые Глеб вечно для него завязывал. Баночка падает — летит — из рук. Ударяется об пол. Звук глухой, плоский, искусственный. Пластик трескается, и пепел рассыпается по бетону серой лужей — с вкраплением синих песчинок. Серая лужа такая же, какой сине-красная кровь была на бетоне той проклятой станции. Или Серафиму чудится. Шум бесшумно подходит ближе. Тычется коробчатой мордой в прах, рассыпает в стороны, превращая лужу в кляксу. Мяучит, сбоит снова. Протяжно, на одной ноте, с помехами и скрежетом. И этот плач — самое уродливое, что Серафим слышал. Он садится на бетон. Прямо в пепел. Обхватывает кота с головой-коробкой — тёплого, жужжащего, живого, — руками — теплыми, испачканными синей кровью, — и прижимает к груди. — Мы будем его ждать, — шепчет он в макушку кота. В середину коробки. Где-то между упавших ушей. Шепчет назло синим огням за окном. Шепчет Шуму, который не может ответить. Шум моргает помехами и затихает. Его пушистый хвост обвивает запястья Серафима. Небо темнеет, но звезд не видно. Серафим никогда их не видел, только на картинках — в книжках Глеба. Наверное, теперь сейчас он видит звезды. Потому что Глеб любил все то, чего не мог увидеть. Потому что Глеб коллекционировал осколки прошлого. Потому что лезть туда, куда не следовало — это про Глеба. Бояться сломать Серафиму ребра, потому что на половину синтетика — это про Глеба. Дружить с Артёмом с барахолки на краю полиса ради осколков прошлого — это про Глеба. Не выносить синий и терпеть куртку Серафима — это про Глеба. Ненавидеть небо до самого конца — это про Глеба.