Правила подлой игры

Библиотека юридического факультета в семь вечера превращалась в склеп. Студенты исчезали, словно вампиры на рассвете, оставляя после себя пустые стаканы из-под кофе и запах паники. Гермиона Грейнджер не паниковала. Она анализировала. Она сидела в самом дальнем углу, за «столом для групповой работы», который превратила в личную крепость. Вокруг неё веером лежали распечатки судебных решений по делу «Тисдейл против химического концерна». Жёлтые стикеры торчали из каждой страницы, как знамёна на захваченной территории. Гермиона перечитывала показания свидетеля, бывшего рабочего, у которого за годы работы развилась хроническая астма. Глаза слипались. Кофе давно кончился. В голове пульсировала одна мысль: «Если мы проиграем дело этого человека, я лично сожгу здание суда». — Ты выглядишь так, будто кончаешь от каждого пункта процессуального кодекса, — раздался голос у левого уха. Гермиона не подняла головы. Она узнала этот тембр, низкий, с ленивой усмешкой, от которой хотелось вымыть уши хлоркой. — Беллатрикс Блэк, — сказала она, переворачивая страницу. — Как мило. Ты заблудилась по дороге на вечеринку к своим ублюдочным дружкам? Беллатрикс опустилась на стул напротив. Это движение было слишком грациозным для женщины в нелепом вязаном жилете на голое тело. Она скинула на спинку пиджак от «Александра Маккуина», такой дорогой, что Гермиона могла бы купить на его стоимость все учебники за три курса. Её длинные чёрные волосы торчали из небрежного пучка, словно сама причёска выражала презрение к миру. — Острый язычок, Грейнджер. — Белла положила на стол папку из чёрной кожи с золотым тиснением «Малфой и партнёры». — Острый, но такой предсказуемый. Ты, наверное, даже в постели действуешь по плану? Пункт первый: снять носки. Пункт второй: выключить свет. Пункт третий: пожалеть, что не взяла с собой диаграмму. Гермиона медленно подняла глаза. Внутри всё кипело, но голос оставался ровным, года тренировок в дебатах давали о себе знать. — А ты, Беллатрикс, наверное, считаешь, что хамство заменяет аргументы? — Она аккуратно закрыла папку и сложила руки на ней. — Как успехи по гражданскому праву? Всё ещё путаешь деликт с договором? Или ты уже доросла до понимания, что «исковая давность» — это не срок годности твоих отношений? Рот Беллы дёрнулся. Это не было улыбкой. Это было движение хищницы, которая почуяла запах крови, но вдруг поняла, что жертва может укусить. И это... это было интересно. — О, дорогая, — она наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. Теперь их разделяло не больше тридцати сантиметров. Гермиона впервые заметила, что от Беллы пахнет не сигаретами, как она предполагала, а горьким миндалем и какими-то очень дорогими духами. Запах был резким, почти вызывающим, как и она сама. — Моя команда выиграла последние три дела. Твои «правозащитники» — это жалкая стайка щенков, которые лают на акул. Пэнси Паркинсон теперь с вами? Та самая Пэнси, которая два года назад целовала мои туфли за приглашение на вечеринку к Малфоям? — Люди меняются, — отрезала Гермиона. В голосе прорезались металлические нотки. — В отличие от тебя, Беллатрикс. Ты осталась той же ходячей карикатурой на злодейку из дешёвого сериала. Всё те же дешёвые провокации, всё то же отсутствие эмпатии. Ты бы работала в прокуратуре, если бы не папины связи. Беллатрикс рассмеялась. Громко, от души, запрокинув голову. Чёрные пряди упали на лицо, и на секунду она стала похожа на сумасшедшую художницу, а не на юриста из элитной корпорации. Несколько студентов за соседними столами обернулись — и тут же отвернулись, будто боялись, что их убьют одним взглядом. — Я тебя обожаю, — сказала Белла, вытирая несуществующую слезу. — Ты единственная, кто не скулит при мне. Остальные либо хотят переспать с моей фамилией, либо боятся моей репутации. Ты... — она прищурилась, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты просто бесишься. И это восхитительно. Гермиона захлопнула папку с такой силой, что стикеры взлетели в воздух и белыми бабочками опустились на стол. — Если ты пришла не для того, чтобы уточнить вопросы по римскому праву, а судя по твоему интеллекту, ты считаешь, что «римское» — это блюдо в итальянском ресторане, то зачем? Наслаждаешься моим обществом? Соскучилась по здоровой порции унижения? — Дело Тисдейла, — Беллатрикс щёлкнула длинным алым ногтем по своей папке. Ноготь был идеально заточен, как лезвие. — Корпорация против профсоюза. Вы взялись представлять рабочих. Это ошибка. Причём не тактическая, а этическая. Гермиона даже замерла на секунду. Потом медленно переспросила: — Этическая? Ты говоришь мне об этике? Беллатрикс Блэк, которая на первом курсе подставила одногруппницу так, что ту отчислили? Которая подделала подпись в документах, чтобы выиграть мутный спор о наследстве? — Именно, — Беллатрикс нисколько не смутилась. Наоборот, расплылась в довольной улыбке, будто эти воспоминания грели её душу. — Я знаю, что такое этика. И я знаю, что такое победа. Вы не сможете помочь этим людям. У вас нет ресурсов, нет связей, нет денег на хороших экспертов. Вы только подарите им ложную надежду, а потом они проиграют, и вы будете плакать в своей дешёвой квартирке, что мир несправедлив. Сдайтесь сейчас, Грейнджер. Скажи своим идеалистам, что дело проиграно ещё до суда. — Это не ошибка, это принцип, — Гермиона встала, собирая бумаги в сумку. Движения были резкими, почти агрессивными. — И если ты пришла запугивать меня перед слушаниями, то зря. Я не Нарцисса, чтобы плакать в углу от твоего тона. И не Пэнси, чтобы просить прощения за то, что дышу с тобой одним воздухом. Беллатрикс тоже поднялась. Она была выше на полголовы. И это давило, её физическое присутствие, её уверенность, её абсолютное, почти патологическое отсутствие совести. — Принципы, Грейнджер, — она медленно обошла стол, сокращая расстояние, пока между ними не осталось меньше десяти сантиметров. Гермиона упрямо не отступила. — Принципы — это то, что бедные придумали, чтобы чувствовать себя благородными. На самом деле есть только власть. Или ты сверху, или ты снизу. Или ты та, кто диктует правила, или та, кто по ним играет. Её голос понизился до шёпота, почти до шипения: — А ты, Грейнджер, никогда не будешь сверху. Потому что у тебя нет денег. Нет связей. Нет фамилии, которая открывает любые двери. У тебя есть только твои дурацкие оценки и твоё упрямство. Но оценки не купят тебе судью. Упрямство не отмажет твоего клиента от тюрьмы. Гермиона выдержала паузу ровно на три удара пульса. Она чувствовала запах миндаля, жар тела Беллы, видела расширенные зрачки и впервые заметила, что на Блэк нет косметики, кроме ярко-алой помады, которая выглядела как кровь. — Знаешь, Беллатрикс, — сказала она тихо, почти ласково, и это было страшнее крика. — Есть кое-что, чего у тебя нет. Чего никогда не будет, сколько бы денег ты ни украла у своей семьи. Уважение. Люди приходят к тебе на приём с замиранием сердца, но не потому, что ты гениальный юрист. А потому что боятся, что ты нашлёпаешь их папкой по голове. Ко мне приходят за помощью. Ко мне приходят, потому что я могу. Потому что я решаю проблемы. Думай об этом, когда в следующий раз будешь спать одна в своей пентхаусной кровати, обнимая подушку и делая вид, что тебе не одиноко. Она толкнула плечом Беллу, не сильно, но достаточно, чтобы пройти к выходу. Плечо Беллы оказалось твёрдым, как камень. Но Беллатрикс схватила её за запястье. Сильно. До хруста костей. — Отпусти, — голос Гермионы стал ледяным. Таким тоном разговаривают с особо опасными преступниками. — Ты забыла свою закладку, — Белла улыбнулась той самой улыбкой, с жалостью, с отвращением, с чем-то ещё, что Гермиона не могла расшифровать. В этой улыбке было восхищение. И ненависть. И что-то совсем неуместное. Она вложила в руку Гермионы полоску кожи от переплёта, ту самую, которой та вместо закладки пользовалась уже три года. — Будь осторожна в следующий раз. Такие вещи терять нельзя. Они могут рассказать о тебе слишком много. Она ушла первой. Высокие каблуки цокали по мраморному полу библиотеки, как удары гильотины. Гермиона осталась стоять, сжимая закладку. Ладонь горела там, где Белла касалась запястья. Она разжала пальцы. На обратной стороне, там, где она никогда ничего не писала, кто-то вывел красной помадой: «Ты даже не представляешь, как я люблю проигрывать в начале. Это делает финал таким вкусным) Б.Б.» Гермиона смотрела на эти буквы минуту. Потом вторую. Потом медленно убрала закладку в карман джинсов, подальше от чужих глаз.

***

Слушания по делу Тисдейла проходили в зале 4C, маленькой, душной комнате без окон, где даже воздух, казалось, был против истца. Гермиона сидела за столом защиты вместе с Джинни и Пэнси, перебирая бумаги. Нервно. Слишком нервно. — Ты дрожишь, — прошептала Джинни, касаясь её руки. Рыжие волосы подруги были собраны в тугой пучок, веснушки выделялись на побледневшей коже. — Это только предварительное слушание. Мы их раскатаем. — Она права, — добавила Пэнси с другой стороны. Короткая стрижка, чёлка на один глаз, кожаная куртка поверх делового костюма, Пэнси Паркинсон выглядела как панк, случайно затесавшийся в адвокатуру. — Ты видела их документы? Дырявые, как решето. Нарцисса забыла приложить таблицу расчётов. Гермиона кивнула, но не успокоилась. Её взгляд был прикован к противоположному столу. Беллатрикс Блэк сидела в идеальном чёрном костюме, белой блузке и туфлях на таких шпильках, что ими можно было убить человека. Она перебирала бумаги с ленивой грацией кошки, которая точно знает, что мышь никуда не денется. Рядом с ней Нарцисса, спокойная, ледяная, идеальная. Рудольфус, массивный молчаливый мужчина с тяжёлым взглядом. — Слушание начинается, — объявил судья, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Дело Тисдейла. Истец — профсоюз химического завода, ответчик — корпорация «Малфой и партнёры». Слово представителю истца. Гермиона встала. Дрожь прошла. Зал перестал существовать. Остались только бумаги, только аргументы, только справедливость. — Ваша честь, — начала она ровным голосом. — Мой клиент, Джеймс Тисдейл, проработал на заводе ответчика пятнадцать лет. За это время он трижды обращался к руководству с жалобами на условия труда, а именно недостаточную вентиляцию, нарушения техники безопасности, отсутствие средств индивидуальной защиты. Каждый раз его игнорировали. Через десять лет работы у него диагностировали хроническую астму. Через двенадцать, он потерял пятьдесят процентов лёгочной функции. Через пятнадцать его уволили по сокращению, заменив на двух стажёров с половиной действующей зарплатной ставки. Она положила руку на плечо Джеймса, невысокого мужчины лет пятидесяти с серым лицом и запавшими щеками. Он смотрел в стол. — Мы требуем компенсацию морального и физического вреда, оплату лечения и восстановление на работе. Доказательства. — Она подняла стопку бумаг. — Медицинские заключения, показания других сотрудников, доклад инспекции труда, которая обнаружила те же нарушения три года назад, но не наложила штраф потому что... — она сделала паузу, — потому что ответчик оплатил проверку. По залу прошелестел шёпот. Судья поморщился. — Слово представителю ответчика, — сказал он. Беллатрикс поднялась медленно. Очень медленно. Она поправила манжеты, посмотрела на свои идеальные ногти, потом на Гермиону. В её глазах был океан превосходства. — Ваша честь, — начала она, и её голос был мёдом, смешанным с ядом. — Это трогательная история. Почти шекспировская трагедия. Но в ней есть одна маленькая проблема. Она не соответствует действительности. Она подошла к столу истца, не спрашивая разрешения. Остановилась напротив Джеймса, нависла над ним. — Мистер Тисдейл, вы когда-нибудь проходили медосмотр впервые несколько лет работы? Джеймс поднял глаза. Он смотрел на неё как на змею. — Да... Д-да. — И что показал этот медосмотр? — Лёгкие в норме. — Прекрасно. А последний медосмотр, перед увольнением? — Показал хр... хроническую астму. — И вы утверждаете, что это результат условий труда? — Да! Беллатрикс улыбнулась. Оскалилась. Она выудила из своей папки бумагу и протянула судье. — Ваша честь, вот медицинская карта мистера Тисдейла из городской поликлиники. Запись за второй год работы: «Обратился с жалобами на кашель, одышку. Поставлен диагноз — бронхиальная астма на начальной стадии». То есть, — она повернулась к Гермионе, — астма была у него уже на второй год. Но в иске указано, что через десять. Где логика, мисс Грейнджер? Гермиона побледнела. Она не видела эту карту. Джеймс не говорил. Она быстро зашелестела бумагами, ища опровержение. — Я... Это не отменяет факта, что условия труда усугубили болезнь. — Усугубили? — переспросила Беллатрикс. Её голос стал сладким, почти ласковым. — О, конечно, усугубили. Но дело не в этом. Дело в доверии. Ваш клиент солгал в иске. А значит... Она подошла к Гермионе. Близко. Очень близко. Наклонилась к самому уху и прошептала так, чтобы слышали только они: — ...ты проиграла, зубрилка. С первой фразы. Твой клиент лжец. Твои доказательства дырявые. И ты будешь плакать сегодня в душе. Сладких снов. Она вернулась на своё место. Гермиона стояла, сжимая край стола так, что побелели костяшки. — Ваша честь, — сказала она, взяв себя в руки. — Мы просим перерыв для уточнения обстоятельств. Мой клиент мог ошибиться в датах... — Перенос слушания, — кивнул судья. — Продолжим завтра в десять. Коридор зала суда был холодным и безликим, белые стены, люминесцентные лампы, запах дезинфекции. Джинни обнимала Гермиону за плечи, Пэнси ругалась сквозь зубы. — Как он мог не сказать? Как он мог не сказать про эту карту? — Я не знаю, — ответила Гермиона. Голос звучал глухо. — Я спрошу. Но сейчас... — Грейнджер. Беллатрикс стояла в конце коридора. Одна. Нарцисса и Рудольфус ушли вперёд. Гермиона жестом остановила Джинни и Пэнси. — Идите. Я догоню. Джинни хотела возразить, но Пэнси потянула её за рукав. Они ушли, оставив соперниц наедине. — Хочешь покрасоваться? — спросила Гермиона. — Или пришла добить? Беллатрикс подошла. На этот раз в её глазах не было насмешки. Вернее, была, но какая-то другая, уставшая. — Хочу сказать, что это была подстава, — сказала она тихо. — Что? — Медицинская карта. Нарцисса нашла её вчера вечером. Она заплатила секретарю в поликлинике, чтобы получить копию. Твой клиент не врал. Он просто забыл. Ему поставили астму на второй год, но тогда она была лёгкой. Через десять лет она стала тяжёлой. Но формулировка в иске... — она вздохнула. — Ты допустила ошибку. Доверилась клиенту, не проверила все бумаги. Он сказал «через десять лет заболел», ты написала «диагноз поставлен через десять лет». А должна была написать «заболевание обострилось». Гермиона смотрела на неё, не веря своим ушам. — Ты... ты говоришь мне, как выиграть завтра? — Я говорю тебе, как не проиграть. — Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Знаешь, Грейнджер, я ненавижу, когда победа достаётся легко. Когда она куплена, подделана, украдена. Нарцисса очень хороший юрист, но она срезает углы. Я хочу обыграть тебя честно. Чтобы ты знала: я лучше. А если я выиграю, потому что у твоего клиента плохая память... это скучно. Она развернулась и пошла к лифту. Но на полпути остановилась. — Кстати, — бросила через плечо, — та помада, которой я писала на закладке... она называется «Ruin». Дорогая. Очень стойкая. И очень пойдёт тебе. Лифт закрылся. Гермиона осталась стоять в коридоре, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и совершенно неуместное.

***

Клуб «Азкабан» находился в подвале старого здания, где когда-то была тюрьма. Теперь там играл джаз, пахло виски и сигарами, а по стендам развешаны были фотографии судей в молодости, с автографами и пожеланиями «всех благ». Сюда приходили только свои. Те, кто понимал, что такое прецедентное право. Те, кто не спал ночами над апелляциями. Те, кто мог цитировать статьи кодекса в состоянии сильного алкогольного опьянения. Гермиона не хотела идти. Но Джинни настояла. — Тебе надо выпить, забыться и, возможно, переспать с кем-нибудь, кто не будет цитировать тебе судебную практику в постели. — Ты говоришь так, будто это плохо. — Это плохо, Грейнджер. У тебя уже были отношения с парнем из налогового кодекса. Ты называла его «Изыскание номер три». — Это была шутка! — Ты серьёзно хотела надеть на него футболку с надписью «Статья 174». — Ладно. Возможно, это было странно. — Гермиона вздохнула и взяла бокал. — Но сегодня я не хочу никого. Я хочу выиграть дело. — А я хочу, чтобы Пэнси перестала пялиться на официантку, — фыркнула Джинни, кивая в сторону подруги. Пэнси действительно смотрела на высокую девушку с короткой стрижкой и татуировкой на шее. — У неё хороший вкус, — заметила Гермиона. — У неё вкус на девушек, которые выглядят как её мать в молодости. Это тревожный сигнал. Они выпили. Потом ещё. Джаз сменился чем-то более ритмичным. Гермиона начала расслабляться, впервые за неделю. А потом в клуб вошла Беллатрикс. На ней было чёрное платье, открывающее плечи и ключицы. Волосы распущены, падают на спину тяжёлой волной. Без пиджака, без папок с делами, без защитной брони дорогого костюма она выглядела... по-другому. Опасной, но по-новому. — Твою мать, — выдохнула Джинни. — Она что, преследует тебя? — Нет. — Гермиона смотрела, как Беллатрикс проходит через зал, как к ней оборачиваются мужчины и женщины, как она ни на кого не смотрит. — Она здесь по делу. Или... не знаю. Может просто устала? Хочет выпить? Расслабиться? Беллатрикс села за барную стойку, заказала виски, залпом выпила, заказала ещё. Её плечи были напряжены, даже когда она сидела. — Иди, — сказала вдруг Пэнси, появившись с другой стороны. — Что? — Иди к ней. Вы обе выглядите так, будто вас уволили с работы и отобрали любимую кошку. К тому же, я знаю ее достаточно, чтобы знать когда она спускает тормоза, она может проболтаться и сказать еще что-то относящееся к делу! — Это глупо. — Гермиона. — Пэнси посмотрела ей прямо в глаза. — Я знаю тебя три года. Если ты упустишь этот момент, то будешь винить себя. Или потом пожалеешь. Гермиона подошла к бару. Села на соседний стул, оставив между собой и Беллой одно свободное место. — Ты выглядишь как помойка, — сказала Беллатрикс, не поворачивая головы. — А ты как её содержимое. Рада, что мы это выяснили. Пауза. Белла допила виски, повернулась. Её глаза были красными. Не от алкоголя, от слёз. — Ты плакала? — тихо спросила Гермиона. — Я не плачу, Грейнджер. У меня аллергия на идиотов. — Их много вокруг? — Сегодня особенно. — Беллатрикс заказала третий виски. — Мой отец сказал, что я позор семьи. Потому что проигрываю «девчонке из трущоб». Гермиона моргнула. — Это он обо мне? — А есть ещё девчонки из трущоб в моем окружении? — Беллатрикс усмехнулась, но в усмешке не было силы. Была усталость. — Он сказал, что я должна была уничтожить тебя в суде. А я... я не смогла. Потому что ты хороший юрист. Потому что ты готовилась. Потому что ты веришь в своё дерьмо. А я не верю ни во что. — Ты же веришь в победу? — Это не вера. Это инстинкт. Как у крысы, которая бежит по лабиринту к сыру. Крысы не верят в сыр. Они просто знают, что если не добегут, то умрут. Гермиона молчала. Она смотрела на профиль Беллы, острый нос, жёсткая линия подбородка, длинные ресницы, которые сейчас казались слишком большими для её лица. — Твой отец мудак, — сказала она наконец. Беллатрикс рассмеялась. Громко, надрывно, почти истерично. — Да. Да, он мудак. Но он прав. Я правда ни на что не годна, кроме как запугивать людей и выигрывать грязные дела для грязных богачей. — Ты могла бы уйти? — Куда? В правозащитники, как ты? — Белла покачала головой. — Меня убьют. Не отец, а репутация. Я слишком много знаю. Слишком много сделала. Если я уйду, они вывернут меня наизнанку. Она допила третий виски и заказала четвёртый. Гермиона накрыла её руку своей. — Хватит. — Не трогай меня! — Хватит, Белла. Это прозвучало так странно, просто «Белла», без фамилии, без яда, просто имя. И Беллатрикс замерла. Они смотрели друг на друга. Бар шумел, музыка играла, кто-то смеялся за соседним столиком. Но для них время остановилось. — Зачем ты здесь? — спросила Беллатрикс хрипло. — Не знаю. — Гермиона убрала руку. — Наверное, чтобы сказать, что завтра я выиграю это дело. И ты будешь злиться. Но потом... потом, когда я выиграю, может быть, мы выпьем кофе? Как два человека, которые друг друга ненавидят, но уважают. Беллатрикс долго молчала. Потом сказала тихо: — Ты даже не представляешь, Грейнджер. Ты даже не представляешь, насколько я тебя ненавижу. И насколько я тебя... Она не договорила. Встала, бросила на стойку деньги, накинула пальто и ушла. Не обернулась. Но Гермиона видела, её плечи дрожали. Совсем не от холода.

***

Дело Тисдейла они выиграли. С разгромным счётом. Гермиона подготовила новых свидетелей, нашла ещё три экспертизы, доказала, что карта из поликлиники была подделана. Судья вынес решение в пользу истца, обязав корпорацию выплатить компенсацию и восстановить Джеймса на работе. Когда судья объявил вердикт, Гермиона посмотрела на Беллатрикс. Та сидела с непроницаемым лицом. Но пальцы её были сжаты в кулаки. В коридоре они столкнулись лицом к лицу. — Поздравляю, — сказала Беллатрикс. Голос был ровным. — Ты была лучше. — Я знаю. — Не наглей. — А что ты сделаешь? — спросила Гермиона. — Укусишь? Беллатрикс шагнула вперёд. Ещё шаг. И ещё. Гермиона отступала, пока не упёрлась спиной в стену. — Ты думаешь, что ты умная? — прошептала Белла. — Думаешь, что ты особенная? — Я знаю, что я умная. А особенная... не знаю. Но тебе, кажется, не всё равно? М? — Мне всё равно на всё. — Ты врёшь. — А ты зануда. Они замерли. Расстояние между ними было ровно на один вдох. Гермиона чувствовала запах миндаля, видела родинку у виска Беллы, слышала её дыхание. — Поцелуй меня, — сказала Гермиона. — Что? — Ты слышала. Поцелуй меня, если хочешь. Или отойди. — Я не хочу… — Врёшь. Беллатрикс сжала кулаки. Её глаза метали молнии. Потом она резко подалась вперёд и впилась в губы Гермионы. Это не был нежный поцелуй. Это был укус, атака, признание в войне. Белла кусала её за нижнюю губу, царапала щёку ногтями, прижимала к стене всем телом. Гермиона не сопротивлялась. Она ответила, так же жёстко, так же отчаянно. Она вцепилась в плечи Беллы, в её волосы, в её шею. Они целовались, как будто ненавидели друг друга. Как будто хотели убить. Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. Губы были припухшими, на нижней губе Гермионы выступила кровь. — Это была твоя идея, — прошептала Беллатрикс. — И я не жалею. — Будешь жалеть. — Спорим? Час спустя они были в квартире Гермионы. Маленькой, тесной, заваленной книгами, с дешёвой мебелью из ИКЕА и запахом корицы. Беллатрикс огляделась с брезгливым любопытством. — Ты живёшь в коробке из-под обуви, Грейнджер. — А ты живёшь в мавзолее, где всё пахнет смертью и деньгами. Что лучше? Беллатрикс не ответила. Она стояла посреди комнаты, обводя взглядом полки с книгами, стопки бумаг, одинокую кружку на столе. И вдруг её плечи опустились. Броня, которой она так гордилась, куда-то исчезла. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она тихо. — Знаешь, — ответила Гермиона, подходя ближе. — Просто не хочешь себе признаваться. Она остановилась в шаге от Беллы. Подняла руку, коснулась её щеки. Белла вздрогнула, но не отшатнулась. — Ты такая тёплая, — прошептала Гермиона. — Я думала, у тебя внутри лёд. — У меня внутри хаос, Грейнджер. И если ты войдёшь туда, то не выберешься. — А кто сказал, что я хочу выбираться? Гермиона потянула её за собой к дивану. Старому, облезлому, но уютному. Беллатрикс шла, как во сне, не сопротивляясь, но и не помогая. Они упали на диван вместе. Гермиона сверху, Беллатрикс снизу. Чёрные волосы разметались по выцветшей обивке, глаза блестели в полумраке. — Ты красивая, — сказала Гермиона. — И ты это знаешь. Но я скажу тебе это всё равно… — Заткнись, — выдохнула Белла, но в голосе не было злости. Гермиона наклонилась и поцеловала её. Теперь медленнее. Изучая. Её губы скользнули по скуле Беллы, по линии челюсти, вниз по шее. Беллатрикс выгнулась, вцепившись пальцами в плечи Гермионы. — Ты... ты что делаешь? — То, что хотела сделать с первого курса. Гермиона расстегнула пуговицы на блузке Беллы, одну за другой. Она не помогала, но и не мешала. Она смотрела в потолок, тяжело дыша и казалась потерянной. — Я не умею быть нежной, — прошептала Беллатрикс. — Если ты ждёшь романтики, то ошиблась адресом. — Я ничего не жду. Я просто хочу тебя. Эти слова сломали последний барьер. Белла перевернула их одним резким движением, оказавшись сверху. Теперь она нависала над Гермионой, тяжело дыша, с горящими глазами. — Ты сама напросилась, Грейнджер, — прорычала она. — Не ной потом. — Не буду. Беллатрикс сорвала с неё свитер, грубо, нетерпеливо, едва не порвав ткань. Потом сама скинула блузку, оставшись в тонком чёрном кружеве. Гермиона замерла на секунду, разглядывая её, бледную кожу, ключицы, татуировку в виде змеи на левом ребре. — Ты пялишься, — усмехнулась Белла. — Ты стоишь того. — Заткнись. Поцелуй стал глубже, жёстче. Белла кусала губы Гермионы, оставляя на них привкус крови и помады. Её руки блуждали по телу, нетерпеливые, жадные, изучающие каждый изгиб. Гермиона ответила тем же. Она провела ладонями по спине Беллы, по рёбрам, по талии, такая узкая, такая горячая. Беллатрикс выгнулась навстречу, тихо застонав. — Ты... — выдохнула Беллатрикс ей в шею. — Ты даже не представляешь, как долго я хотела этого. — Представляю, очень даже хорошо… Руки Гермионы скользнули под кружево и Белла вздрогнула, не от холода, от прикосновения. Гермиона провела пальцами по её животу, вверх, к груди и Беллатрикс выдохнула что-то неразборчивое, ругательство или молитву. — Ты вся горишь, — прошептала Гермиона, целуя её ключицы. — Это ты... это ты виновата, — прохрипела Белла. Гермиона поменяла их положение, снова оказалась сверху. Теперь она медленно, почти нежно, снимала с Беллатрикс кружево, оставляя дорожку из поцелуев. — Посмотри на меня, — попросила Гермиона. Беллатрикс открыла глаза. В них было что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела, уязвимость. Настоящая, неподдельная. — Я боюсь, — прошептала Белла. — Чего? — Что утром тебя не будет рядом. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Это же моя квартира. — Заткнись, ты знаешь о чем я… Гермиона наклонилась и поцеловала её, теперь без горечи, без крови. Просто губы к губам, обещание к обещанию. То, что произошло дальше, было не войной. Это было перемирие. Изучение друг друга без оружия. Белла трижды теряла контроль, сжимаясь в комок и бормоча проклятия, и каждый раз Гермиона возвращала её назад тихими словами и поцелуями в висок. Они двигались в унисон, как будто всю жизнь готовились к этому танцу. Гермиона целовала её плечи, ключицы, живот, и каждый раз, когда её губы касались новой точки, Белла вздрагивала и сжимала пальцы на её спине. Беллатрикс была не нежной. Она была жадной, почти грубой, словно боялась, что в любой момент это исчезнет. Она царапала спину Гермионы, оставляя красные полосы, кусала её шею, шепча проклятия и ругательства, которые звучали как признания. Но к финалу она сдалась. Рухнула головой на грудь Гермионы и замерла, слушая сердцебиение. — Ненавижу тебя, — прошептала она в темноту. — Знаю, — ответила Гермиона, поглаживая её по волосам. Они лежали долго. Беллатрикс впервые за много лет не чувствовала необходимости убегать. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Что угодно. — О чём? — О себе. О том, почему ты стала правозащитником? Гермиона задумалась. — В школе надо мной издевались. За то, что я была слишком умной. За то, что я не носила дорогую одежду. За то, что у меня не было связей. Я решила, что когда вырасту, буду защищать таких же, тех, кого толкают, потому что они слабее. — А я была из тех, кто толкает, — тихо сказала Белла. — Была. Но теперь ты здесь. — Теперь я здесь. Идиотка. Гермиона улыбнулась и поцеловала её в макушку. Они уснули так, сплетённые в клубок, как два врага, которые вдруг поняли, что война была бессмысленной. Беллатрикс проснулась от того, что её лицо грело солнце, а под боком никого не было. Она села, растрёпанная, с размазанной вчерашней помадой, и уставилась на пустую половину дивана. — Грейнджер! Из кухни донеслось: — Не ори, я здесь. Белла сползла, натянула рубашку Гермионы, потому что свою блузку она вчера порвала, и это была даже не её вина, и побрела на запах кофе. Гермиона стояла у плиты в джинсах и футболке. Варила яйца. Имела наглость варить яйца, вместо того чтобы лежать в постели и ждать, пока Беллатрикс соизволит проснуться. — Ты что делаешь? — голос Беллы был низким, хриплым и недовольным. — Завтрак готовлю. Ты вчера сказала, что растворимый кофе — это «помои для бомжей», вот я и решила сварить тебе нормальный. — Я спросила не про кофе. Я спросила, почему ты не в постели? Гермиона обернулась, подняла бровь. — Потому что мне надо работать. У меня завтра дедлайн по иску. — Посмотри на меня, Грейнджер. — Беллатрикс скрестила руки на груди. — Я встала с кровати. Я надела твою рубашку. Я пришла на кухню. А ты варишь чёртовы яйца. — И что ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты отложила свои грёбаные яйца и вернулась в постель. Потому что я не выспалась, а без тебя там холодно. Гермиона усмехнулась, выключила плиту. — Ты не выспалась, потому что вчера до трёх ночи занималась со мной сексом, а потом листала мои заметки по делу и делала вид, что тебе не интересно. — Мне было не интересно. Я просто проверяла, насколько ты тупая. — И как? — Очень глупая. Но местами гениальная. — Белла подошла, прижалась к спине Гермионы, уткнулась носом в её шею. — А теперь в кровать. Я сказала. — А если я откажусь? — Тогда я привяжу тебя к стулу и буду смотреть, как ты пытаешься работать, пока я буду делать всякие... отвлекающие вещи. Гермиона развернулась в её руках, посмотрела в глаза. — Ты ненормальная? — Угу. А теперь в кровать! — Подумаю... — Грейнджер! — Лааадно! Беллатрикс замерла, потом медленно улыбнулась, той улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. — Ты будешь меня обнимать, — сказала она и ушла в спальню одна. Через три минуты Гермиона вошла следом, с двумя чашками кофе и тарелкой яиц. — Я передумала, — сказала она, ставя всё на тумбочку. — Ты права. — Я знаю, — фыркнула Белла, но подвинулась, освобождая место. И когда Гермиона легла, сразу прижалась к ней всем телом, жарко, собственнически. — Не вздумай вставать до обеда, — пробормотала Белла в её плечо. — А если мне нужно будет в туалет? — Терпи. — Ты невыносима. — Я знаю.

***

Через три дня после первой ночи у них было очередное предварительное слушание. Гермиона представляла истца, Беллатрикс ответчика. Они спорили три часа, не щадя друг друга. Судья трижды просил их «снизить градус». В перерыве Гермиона вышла на парковку, глотнуть воздуха и унять дрожь в руках. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. — Ты сегодня была... зрелищной, — раздался голос справа. Гермиона открыла глаза. Беллатрикс стояла в двух шагах, прислонившись к чужой машине, с чашкой кофе в руках. — Спасибо. Ты тоже была... стервозной. — Это комплимент. — Я знаю. Белла сделала глоток, поморщилась. — Этот кофе дерьмо. У тебя дома лучше. — У меня дома растворимый. — Я привыкла. — Белла посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты почему не подошла ко мне после слушания? — Потому что ты сейчас мой процессуальный противник, Блэк. Я не могу просто подойти и... — И что? — И поцеловать тебя при всех. — А я могу. И Беллатрикс сделала шаг. Потом второй. Потом схватила Гермиону за ремень брюк и притянула к себе. — Ты с ума сошла? — прошипела Гермиона, оглядываясь. — Здесь камеры! — Я проверила. Эта стена — слепая зона. — Ты проверила? Когда? — Вчера. Специально приезжала. Гермиона замерла. — Ты приезжала на парковку суда в свой выходной, чтобы найти слепую зону для камер? — Ага. И ещё купила новые шторы на случай, если придётся встречаться у меня. Потому что твоя квартира — это катастрофа, Грейнджер. У тебя даже нормального дивана нет. — Боже, ты невыносима. — А ты всё ещё не поцеловала меня. Гермиона поцеловала. Коротко, жёстко, прикусывая нижнюю губы. — Довольна? — Нет. Но пока сойдёт. — Белла отстранилась, поправила воротник Гермионы. — Вечером у меня. Я пришлю адрес. Не опаздывай, а то начну без тебя. — Начнешь без меня? В каком смысле? — В прямом. Я не буду ждать, Грейнджер. Если ты не придёшь в восемь, я сама с собой справлюсь. И буду думать о тебе. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как горят щёки. «Она ненормальная», — подумала она. «Она совсем, совсем ненормальная». Вечером она приехала в 19:55.

***

На шестой день Беллатрикс приехала в квартиру Гермионы без звонка. Открыла своим ключом и застала удручающую картину. Гермиона сидела за столом, заваленным бумагами. Она была в пижаме, с пучком на голове и печатала что-то с такой скоростью, что клавиатура дымилась. — Ты чего не отвечаешь? — спросила Белла, бросая ключи на полку. — Работаю, — буркнула Гермиона, не поднимая головы. — Я тебе написала «приеду в семь». Сейчас половина восьмого. — Я видела. — И ты не ответила? — Потому что я работаю, Белла. Беллатрикс подошла к столу, выдернула шнур из ноутбука. — Ты с ума сошла! — заорала Гермиона. — У меня там не сохранилось ничего! — На здоровье. — Белла скрестила руки на груди и надула губы как ребёнок, которому не купили мороженое. — Я приехала. Я специально уехала от отца пораньше. Я купила вино. А ты сидишь и пялишься в свои грёбаные бумаги. — Это важные бумаги! — А я важнее. — Белла... — Нет, ты посмотри на меня. — Беллатрикс ткнула пальцем себе в грудь. — Я стою здесь. В твоей убогой квартире. В джинсах, которые тебе нравятся. Я даже помаду нанесла ту, про которую ты сказала «интересная». А ты? Гермиона наконец подняла голову. Белла и правда выглядела... непривычно. Не в костюме, не при полном параде. В простой футболке, джинсах, с распущенными волосами. И губы у неё были накрашены тёмно-вишнёвым, тем самым, который Гермиона случайно похвалила неделю назад. — Ты... ты запомнила, какая помада мне понравилась? — тихо спросила Гермиона. — Не тупи, Грейнджер. Я запоминаю всё, что ты говоришь. Это называется контроль над ситуацией. — Но уши у неё покраснели. — А теперь выключи ноутбук. У нас есть вино и я намерена его выпить, глядя на тебя. Гермиона вздохнула, сохранила документ, благо Белла выдернула шнур, а не выключила питание, и закрыла крышку. — Ты невыносима. — Я знаю. Они пили вино на полу. Белла сидела между ног Гермионы, прислонившись спиной к её груди, и жаловалась на отца, на Нарциссу, на мир. — Он сказал, что я бесполезна, — бормотала Белла, уже слегка пьяная. — Что я только деньги трачу и позорю фамилию. — Твой отец мудак. — Это ты уже говорила. — Повторю ещё раз. Мудак. — А ты зануда. — Это ты уже говорила. — Повторю. Они замолчали. Беллатрикс взяла руку Гермионы, переплела пальцы. — Не работай так много, — сказала она тихо. — А то я начинаю скучать. А когда я скучаю, я злюсь. А когда я злюсь... — Ты делаешь глупости. Гермиона поцеловала её в макушку. — Буду стараться. — Не старайся. Делай. — Ты командуешь мной в моей же квартире? — Да. Привыкай. Гермиона усмехнулась и не стала спорить.

***

На десятый день у Беллы было заседание в другом конце города и она не могла встретиться с Гермионой до полуночи. Она приехала в половине одиннадцатого. — Ты сказала, что приедешь в двенадцать, — удивилась Гермиона, открывая дверь. — А я закончила раньше. — Белла протиснулась внутрь, скинула пальто прямо на пол. — Идём. — Куда? — В машину. — Зачем? — Потому что в твоей квартире слишком тесно, стены тонкие, а я хочу, чтобы ты сегодня не сдерживалась. — Белла... — Не спорь, Грейнджер. У меня тонированные стёкла, звукоизоляция и широкий задний ряд. А ещё я хочу тебя так, что готова трахнуть тебя прямо на капоте, но на улице холодно. Так что идём. Гермиона хотела возразить, но Белла уже схватила её за руку и потащила вниз. Машина, огромный чёрный внедорожник, стояла у подъезда, заведённая. — Ты что, мотор не глушила? — спросила Гермиона, когда они забрались на заднее сиденье. — Ждала тебя. И грела салон. Не хочу, чтобы ты замёрзла. — Двадцать минут? — Я приехала, поднялась, мы спустились. — Белла захлопнула дверь и нажала кнопку блокировки. Замки щёлкнули. — А теперь слушай меня, Грейнджер. Она развернулась к Гермионе, села на неё верхом, прижала плечами к дверце. — Ты сегодня не отвечала на сообщения. — Я была в библиотеке. — Три часа? — Да. — И ты не могла написать простое «я в библиотеке. Жива, отвечу потом»? — Я работала. — Ты всегда работаешь, Грейнджер. — Белла наклонилась, впилась зубами в её нижнюю губу. Не больно, но чувствительно. — А я сегодня проиграла дело. По глупости. Потому что отвлеклась. Потому что думала о том, как ты вчера стонала моё имя. — Белла... — Заткнись и слушай. — Она расстегнула пуговицу на джинсах Гермионы, потом вторую. — Я хочу, чтобы следующие полтора часа ты не думала ни о каких делах. Только обо мне. Только о том, как я тебя трахаю. Гермиона сглотнула. — А если я откажусь? — Ты не откажешься. — Белла запустила руку под её свитер, провела ногтями по животу. — Ты уже мокрая. Я чувствую. — Ты не можешь чувствовать через джинсы. — Могу. Я чувствую всё, что связано с тобой. — Она наклонилась и поцеловала Гермиону в шею, долго, оставляя след. — А теперь раздевайся. Или я сделаю это сама и порву твой любимый свитер. Гермиона дрожащими руками стянула свитер. Беллатрикс откинулась назад, устроившись у неё на бёдрах, и смотрела, жадно, медленно, разглядывая каждый сантиметр. — Ты красивая, — сказала она. — Я ненавижу это. — Ненавидишь? — Я ненавижу, что ты можешь так на меня действовать. Что я не могу уснуть, если ты не рядом. Что я готова убить любого, кто посмотрит на тебя дольше трёх секунд. — Это собственничество, Белла. — Это любовь. — Она произнесла это так, будто признавалась в страшном грехе. — Моя любовь. Идиотская, но моя. Она стянула с себя футболку, осталась в чёрном кружевном лифчике. Её кожа в полумраке салона казалась фарфоровой, татуировка-змея на ребре извивалась при каждом движении. — Ложись, — скомандовала она. Гермиона опустилась на спину, головой на подлокотник. В машине было тепло, пахло кожей и духами Беллы, горьким миндалём. Беллатрикс нависла над ней, упёрлась ладонями по бокам от её головы. — Если ты хотя бы раз подумаешь о работе, я остановлюсь и буду дуться до утра. — Ты не сможешь дуться, если сама хочешь... — Я могу всё, Грейнджер. Я терпеливая. — Но её дыхание уже сбивалось. Она наклонилась и поцеловала Гермиону так, что та забыла, как дышать. Глубоко, языком, с прикусами, с рычанием, таким низким, что вибрация отдавала в грудь. Их языки сплелись, горячие и мокрые, Белла втянула нижнюю губу Гермионы в рот, провела по ней зубами, потом языком, зализывая след. Рука Беллатрикс скользнула вниз, накрыла грудь Гермионы поверх кружева. Она сжала, сильно, почти больно, и Гермиона выгнулась. — Чувствуешь? — прошептала Белла ей в губы. — Чувствуешь, как я хочу тебя? — Да... — выдохнула Гермиона. — Но ты могла бы быть нежнее. — Нежнее? — Белла усмехнулась. — Ты пришла не по адресу, зубрилка. Я не умею быть нежной. Но я умею делать так... Она стянула лифчик Гермионы одним движением, благо застёжка была спереди. И сразу припала губами к груди, взяла сосок в рот, одновременно сжимая второй другой рукой. Гермиона вцепилась в её волосы. Белла сосала, покусывала, водила языком вокруг, пока сосок не стал твёрдым как камень. — Белла... — Молчи. — Она подняла голову, посмотрела на Гермиону сверху вниз. Её глаза в темноте горели. — Сейчас ты будешь только стонать. Просто звуки. Я хочу их слышать. Она спустилась ниже. Поцелуями, укусами, языком, по животу, по рёбрам, по впадине между бёдер. Стянула с Гермионы джинсы вместе с трусами одним резким движением. Гермиона ахнула от резкости и от холода, и от внезапной наготы. — Подожди... — Нет. — Белла раздвинула её бёдра коленями, устроилась между ними. — Я ждала весь день. Весь грёбаную день. Я сидела в зале суда и смотрела на ответчика, а представляла тебя. Как ты лежишь подо мной. Как ты стонешь. Как ты кончаешь. Она наклонилась и провела языком по клитору. Гермиона вскрикнула громко, резко, не сдержавшись. Беллатрикс подняла голову, довольно усмехнулась. — Громче. У меня звукоизоляция. Она снова опустилась, теперь уже полностью, втянула клитор, начала водить языком быстро, ритмично, безжалостно. Гермиона извивалась под ней, вцепившись в кожаное сиденье. Пальцы ног скрючились. Она кусала губу, чтобы не закричать. — Не смей сдерживаться. — Её голос был низким, почти угрожающим. — Я хочу, чтобы соседи вызвали полицию. Чтобы они думали, что кого-то убивают. Поняла? — Ты... ты ненормальная... — Ага, не было заметно? А теперь кричи. И она снова взялась за дело, но теперь добавила пальцы. Сначала один, медленно, чувствуя, как Гермиона сжимается вокруг. Потом второй. — Ты такая тугая... — прошептала Белла. — Такая горячая. Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Она двигала пальцами внутри, языком снаружи, быстро, глубоко, почти грубо. Гермиона уже не контролировала себя, она стонала, выгибалась, царапала спинку сиденья. — Белла... пожалуйста... — Чего ты хочешь? Скажи. — Я хочу... — Она не могла выговорить. — Я хочу кончить... — Кончай. — Белла ускорилась. — Кончай для меня. Сейчас. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь. И Гермиона кончила. С криком, с такой силой, что её выгнуло дугой, а перед глазами взорвались белые круги. Беллатрикс не остановилась. Она продолжала, пока спазмы не стали слабее, пока Гермиона не обмякла. Только тогда Белла поднялась, облизала пальцы, медленно, смакуя, глядя Гермионе в глаза. Она наклонилась, поцеловала Гермиону в лоб, неожиданно нежно, почти ласково. — Но я ещё не закончила. Гермиона приоткрыла один глаз. — Что? — Я сказала: я хочу тебя следующие полтора часа. Прошло только двадцать минут. — Белла взяла её руку и приложила к своей груди, к лифчику. Она расстегнула лифчик, скинула его. Потом сняла джинсы и трусы, не глядя, просто стащила с себя. — Ты хочешь меня? — спросила она. — Да, — выдохнула Гермиона. — Тогда докажи. Гермиона перевернула их, поменялась местами, оказалась сверху. Белла выгнулась под ней, довольная, как кошка. — Вот это я понимаю, — прошептала она. — Моя умница. Гермиона наклонилась и провела языком по её шее, по ключицам, по груди. Белла вздохнула, запрокинув голову. — Сильнее, — потребовала она. — Ты можешь сильнее. — Я делаю, как хочу. — Делай, как я говорю. — А если нет? — Тогда я снова окажусь сверху. И ты не кончишь до утра. Гермиона сжала зубы. Беллатрикс была невыносима. Но она всё равно сделала так, как та хотела, сильнее, глубже, быстрее. Она взяла сосок Беллы в рот, потянула, покусывая. Белла застонала, низко, гортанно, вцепляясь в волосы Гермионы. — Да... вот так... не останавливайся... Гермиона спустилась ниже, поцелуями по животу, языком по татуировке, змея, казалось, оживала под её губами. И когда она добралась до бёдер Беллы, та уже дрожала. — Грейнджер... — М? — Если ты сейчас меня поцелуешь там... — Что будет? — Я... — Белла запнулась. Это было так на неё не похоже, терять контроль. — Я кончу через пять секунд. — А если я хочу, чтобы ты кончила через десять? — Тогда я убью тебя. Гермиона медленно, дразняще, провела языком по её бедру, по складочкам, вокруг клитора, но не касаясь. — Грейнджер! — Белла уже рычала. — Прекрати меня дразнить! — А что ты сделаешь? — Я... — Что? — Я... — у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста. Гермиона замерла. — Ты сказала пожалуйста? — Заткнись! — Сначала повтори. — Грейнджер, я клянусь, если ты сейчас... — Повтори. Беллатрикс сжала кулаки, зажмурилась, выдохнула: — Пожалуйста. Пожалуйста, сделай это. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты... чтобы ты заставила меня кончить. Я прошу. Это первый и последний раз, когда я прошу. Гермиона наклонилась и поцеловала её, туда, где Белла хотела. Языком, глубоко, ритмично, не давая опомниться. Белла вскрикнула. Громко, так, что даже звукоизоляция, наверное, не спасла. — Да... да... не останавливайся... боже, Грейнджер... я сейчас... Она кончила с содроганием, вцепившись в волосы Гермионы, сжимая бёдрами её голову. Долго. С всхлипами, с проклятиями, с её именем, сорвавшимся с губ. Когда Беллатрикс обмякла, Гермиона поднялась. Блэк лежала с закрытыми глазами, растрёпанная, потная, абсолютно счастливая. — Ты... — прошептала она. — Ты чудовище, Грейнджер. — Твоё чудовище. — Моё, — выдохнула Белла. — Только моё. Она открыла глаза, посмотрела на Гермиону, улыбнулась, той улыбкой, которую никто никогда не видел. — Иди сюда. Гермиона легла рядом, прижалась к ней. В машине было тепло, тесно, пахло потом, сексом и миндалём. — Ты невыносима, — прошептала Гермиона. — Я знаю. — Белла поцеловала её в висок. — Но ты меня любишь? — Да. Люблю. — И будешь любить? — Всегда. — Тогда в следующий раз, когда я скажу «приходи в машину», не спорь. Просто беги. — Хорошо. — И не работай так много. — А ты не дуйся. — Не обещаю. Гермиона усмехнулась и закрыла глаза. Через час они всё-таки поднялись в квартиру, потому что в машине стало холодно. Но эту ночь они запомнили надолго.

***

За день до того, как все сломалось, Беллатрикс приехала к Гермионе с бутылкой виски и злая как чёрт. — Ты сегодня не писала, — сказала она вместо приветствия. — Я писала. Четыре раза. — «Ок» и «скоро будешь?» не считаются. Это не сообщения, это плевки в мою сторону. Гермиона вздохнула, пропуская её внутрь. — У меня был тяжёлый день. Клиент чуть не сорвал сделку, пришлось переписывать договор с нуля. — А у меня был лёгкий день. Я с утра думала о тебе, в обед думала о тебе, вечером приехала к тебе. А ты написала «ок». — Ты невыносима. — Ты повторяешься. Они сели на пол, Беллатрикс налила виски в две кружки, потому что бокалов у Гермионы не было. — Я хочу тебя кое о чём спросить, — сказала Белла, глядя в свою кружку. — М? — Ты... — она запнулась, что было на неё совершенно не похоже. — Ты вообще... как ты к этому относишься? — К чему? — Ну, к нам. К тому, что мы делаем. К тому, что я приезжаю к тебе каждую ночь и бешусь, если ты не отвечаешь. Гермиона отставила кружку. — Ты волнуешься, что я скажу? — Я не волнуюсь. Я просто собираю информацию. — Ты волнуешься, Белла. — Я не волну... — Ты приехала с виски и задаёшь вопросы, ответы на которые, боишься услышать. Беллатрикс подняла глаза. В них была такая уязвимость, что Гермиона на секунду забыла, как дышать. — Я... — Белла сглотнула. — Я хочу, чтобы это продолжалось. И я хочу, чтобы ты была только моей. Но я не умею... я не умею просить. И не умею быть нежной. И я знаю, что я сложная. Но ты... ты единственная, кто не бежит от меня. И я боюсь, что однажды ты устанешь. — Ты боишься, что я тебя будет недостаточно? — Я боюсь, что ты меня бросишь, — выдохнула Белла. — Потому что все бросают. В конце концов. Гермиона взяла её за руку. — А я не брошу. — Не обещай. — Обещаю. — Ты не можешь обещать. Ты не знаешь, что будет в будущем… — Я знаю себя. И я знаю, что не хочу быть ни с кем другим. Даже если ты дуешься, когда я работаю. Даже если ты вламываешься в мою квартиру без стука. Даже если ты невыносима. — Я невыносима, — эхом повторила Белла. — Я знаю. И мне всё равно. Беллатрикс уткнулась лицом ей в шею. — Ты идиотка, Грейнджер. — Твоя идиотка. — Моя, — прошептала Белла. — Только моя. Они просидели так до полуночи. Не целовались, не занимались любовью. Просто держались за руки и смотрели в окно на чужой город. — Если ты когда-нибудь меня бросишь, — сказала Белла в тишину, — я разрушу твою жизнь. Судами. Клеветой. Я сделаю так, что ни одна контора не возьмёт тебя на работу. — А если ты меня бросишь? — Я не брошу. — А если? — Тогда, — Белла подняла голову и посмотрела ей в глаза, — ты имеешь право прийти ко мне домой и разбить мою любимую вазу. Ту, что от бабушки. Я скажу охране, чтобы пропустили. — Ты разрешишь мне разбить семейную реликвию? — Ты заслужишь. Гермиона рассмеялась, впервые за этот тяжёлый день. — Ты ненормальная, Беллатрикс Блэк. — Я знаю. — Белла наконец улыбнулась, не насмешливо, а тепло, по-настоящему. — Но ты всё равно меня любишь? — Да, я всё равно тебя люблю. — Гермиона помолчала. — Даже если не знаю, почему. — Потому, что я тебя свожу с ума. — Точно. Сводишь. Они заснули на полу, обнявшись, под одним пледом.

***

За час до того, как Гермиона должна была уехать, она сидела у себя дома за столом, и работала. Беллатрикс, которая ночевала у неё, валялась на кровати в телефоне. — Грейнджер, — позвала она. — Мм? — Иди сюда. — Я работаю. — Ты всегда работаешь. Иди сюда, я сказала. Гермиона вздохнула, оторвалась от клавиатуры, подошла к кровати. — Что? Белла схватила её за руку, притянула к себе. — У меня плохое предчувствие. — О чём? — Не знаю. Но я проснулась в шесть утра и не могла заснуть. Думала о тебе. И о том, что это не может длиться вечно. — Всё может длиться вечно. — Не ври. Ты умная, ты знаешь, что кто-нибудь узнает. Нарцисса, твои подруги, отец. И тогда... — И тогда мы будем разбираться. Вместе. Белла сжала её пальцы. — Поклянись. — В чём? — Что не уйдёшь в первую же минуту, когда станет трудно. Гермиона наклонилась, поцеловала её в лоб. — Клянусь. — Клянись своей работой. — Своей работой? — Ты любишь её больше всего на свете. — Не больше, чем тебя. — Врёшь. — Не вру. — Гермиона посмотрела ей в глаза. — Клянусь своей работой, что не уйду, когда станет трудно. Беллатрикс прижалась к ней, замерла. — Я ловлю тебя на слове, Грейнджер. — Хорошо, злюка. Она не знала, что уже через час Пэнси заметит улыбку, с которой Гермиона читала сообщение от Беллы. И что та улыбка станет началом конца их тайны. Но в этот момент, в это последнее спокойное утро, они просто лежали, обнявшись, и верили, что смогут всё.

***

Гермиона пыталась скрывать отношения с Беллатрикс. Она встречалась с ней тайно, в её квартире, в машине, в дешёвых отелях за городом, где никто не мог их увидеть. Но долго скрывать такое невозможно. Пэнси заметила первой. Они работали над новым делом, иском о дискриминации в крупной фирме. Гермиона отвлеклась на сообщение, улыбнулась телефону и Паркинсон, которая сидела напротив, замерла. — Кому ты пишешь? — спросила она слишком спокойно. — Никому. Другу. — У тебя нет друзей, которым ты улыбаешься как дура. Я тебя знаю три года. Ты улыбаешься только когда выигрываешь дело. Или когда... Пэнси замолчала, вглядываясь в её лицо. Потом медленно сказала: — Это Блэк. Ты спишь с Беллатрикс Блэк? Гермиона побледнела. Джинни, которая в этот момент открывала банку с колой, замерла с банкой в руке. — Что? — переспросила Джинни. — Смотри на неё, — кивнула Пэнси. — Она покраснела. Она никогда не краснеет. Это она! — Пэнси, прекрати... — Ты серьёзно? — Джинни поставила банку на стол с грохотом. — Ты спишь с этой стервой? Которая пыталась уничтожить нас в суде? Которая чуть не оставила Тисдейла без компенсации? — Она сказала мне, как выиграть дело, — тихо ответила Гермиона. — Она предупредила меня о подделке. Без неё мы бы проиграли. — О, прекрасно! — фыркнула Джинни. — Она просто хотела честной игры? Ты сама в это веришь? — Она... она не такая, как кажется. — Не такая? — Пэнси встала из-за стола. Её лицо было белым от гнева. — Гермиона, эта женщина три года поливала нас грязью. Она называла меня предательницей. Она говорила, что правозащита — это для неудачников. И ты теперь её защищаешь? — Я не защищаю. Я просто... — Что? — перебила Джинни. — Влюбилась? Ты влюбилась в нашего врага? Гермиона сжала кулаки. Ей хотелось кричать, но она заставила себя говорить спокойно. — Это не ваше дело, влюбилась ли я. Но мне не всё равно на неё. И я не собираюсь просить у вас прощения за то, что вижу в ней человека. — Ты предала нас, — тихо сказала Пэнси. — Ты предала дело. Как ты можешь целовать женщину, которая представляла корпорацию, убившую здоровье Тисдейла? — Она не убивала! Она просто работала на них. Как и мы работаем на своих клиентов. — Разница в том, что мы верим в то, что делаем, — отрезала Джинни. — А она верит только в деньги. — Вы не знаете её! — Гермиона повысила голос. — Вы не знаете, какая она дома, когда никто не видит. Не знаете, что её отец называет её позором. Не знаете, что она ненавидит себя за то, чем занимается. — И что? — спросила Пэнси. — Это оправдывает её? Она может уйти. Может перейти на нашу сторону. Но не уходит. Потому что ей удобно. — Не удобно. Страшно. Есть разница. — Гермиона, — Джинни взяла её за руку, не нежно как обычно, а жёстко. — Я люблю тебя как сестру. Но если ты продолжишь с ней... я не знаю, смогу ли я смотреть на тебя так же. — Ты ставишь ультиматум? — голос Гермионы дрогнул. — Я ставлю вопрос. Кто для тебя важнее: мы или она? В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. — Я не выбираю, — сказала наконец Гермиона. — Вы мои друзья. Но она... она тоже стала частью моей жизни, причем важной. Если вы хотите меня бросить из-за этого, бросайте. Но я не перестану видеть её, ее не перестану заботиться и любить. Ясно? Пэнси выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Через секунду послышался звук бьющейся посуды, она скинула со стола чью-то кружку. Джинни замерла на секунду, потом покачала головой. — Ты даже не пытаешься понять нашу сторону, — сказала она устало. — Ты просто... ушла. Без нас. — Я здесь! — Нет, Гермиона. Ты здесь телом. Но мыслями с ней. И это убивает. Она вышла следом за Пэнси, оставив дверь открытой. Гермиона осталась одна. Посреди разгромленной комнаты, с недописанным иском и телефоном, на котором светилось новое сообщение от Беллы: «Сегодня в 8? Я привезу твою любимую пасту) Скучаю, Мио.» Она закрыла лицо руками и просидела так десять минут. А потом ответила: «Нет, приедь за мной пожалуйста, все плохо. Скучаю тоже». В тот же вечер Беллатрикс застала своих. Она пришла в офис «Малфой и партнёры» в надежде забрать документы и уйти, но в конференц-зале горел свет. Она заглянула. Нарцисса и Рудольфус сидели за столом. Между ними на экране ноутбука были фотографии: Белла и Гермиона, целующиеся у подъезда, заходящие в отель, сидящие в кафе. Целая подборка. Хронология предательства. — Что это? — голос Беллы был ледяным. Она не узнала его, таким холодным он не был даже в суде. — То, что ты думаешь, — ответила Нарцисса, не поднимая глаз. Она перебирала фотографии с видом коллекционера, разглядывающего редкие марки. — Частный детектив. Я наняла его две недели назад, когда заметила, что ты стала... странной. — Странной? — Улыбчивой, — вмешался Рудольфус. Его голос звучал странно, не зло, скорее устало. — Ты улыбалась, Белла. Ты никогда не улыбалась. Тридцать лет знаю тебя, у тебя были только оскал, усмешка или гримаса. А тут улыбка. Настоящая. Я сразу понял, что что-то не так. — Это не преступление. — Это измена, — отрезала Нарцисса, вставая. Она была выше Беллы, холоднее, опаснее. В сером костюме, с идеальной укладкой, она напоминала статую правосудия, только без повязки на глазах. — Ты спишь с противником. С девчонкой Грейнджер, которая уничтожила нас в суде. Она выставила нас дураками перед всем судом. — Она выиграла честно. А вы пытались подделать доказательства. — Белла переводила взгляд с сестры на Рудольфуса. — Вы команда, которая никогда не играет по правилам. Вы просто привыкли, что вам всё сходит с рук. — Мы пытались выиграть, Белла. Как всегда. Как учил нас отец. — Отец старый мудак, который... — Не смей! — Нарцисса ударила ладонью по столу с такой силой, что ноутбук подпрыгнул. — Ты забываешься! Ты забываешь, кто дал тебе имя, деньги, работу, этот офис, твою чёртову машину! Без семьи ты никто. Ты даже сдавать экзамены не умеешь без наших репетиторов. Помнишь, как плакала на первом курсе? «Я не сдам, я тупая, все лучше меня». Мы наняли тебе лучших учителей. А теперь ты нас предаёшь. Беллатрикс побледнела. Не от страха, от ярости, которую она с трудом сдерживала. Её пальцы впились в край стола. — Я сдала те экзамены сама. Репетиторы только читали со мной материалы, что я зубрила ночами. Это я не спала, пока вы с Рудольфусом бухали в клубах. — О, какая трогательная история, — усмехнулась Нарцисса. — Дорогая сестра, которая считает себя несправедливо обиженной. Хочешь услышать, что я думаю? — Не то, чтобы меня интересовало. — Я думаю, что ты трахаешься с ней, потому что никогда не могла получить то, что хочется. Грейнджер — вызов. Её сложно заполучить. Она умная, независимая, у неё есть принципы. Ты всегда хотела быть ею. А поскольку не можешь, то решила её трахнуть. Это патология, Белла. Зависимость от недоступного. Беллатрикс сжала кулаки. Внутри всё кипело, но она заставила себя не взорваться. Не при них. — Ты ничего не знаешь о том, что у меня внутри, — сказала она тихо. — А ты ничего не знаешь о себе, — парировала Нарцисса. — Через месяц ты бросишь её. Или она бросит тебя. Потому что такие, как вы, не живут долго. У вас нет общего будущего. Рудольфус встал и встал между ними. Он был выше обеих, шире в плечах, и его присутствие действовало как холодный душ. — Хватит, — сказал он. — Нарцисса, выйди. Я поговорю с ней. — Ты всегда её защищаешь, — фыркнула Нарцисса, но вышла, хлопнув дверью. Её каблуки зацокали по коридору, удаляясь, как отсчёт до взрыва. Они остались вдвоём. Рудольфус смотрел на Беллу долгим, тяжёлым взглядом. Потом взял её за плечи, не сильно, просто чтобы удержать на месте. — Ты влюбилась, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Я не умею любить. Но она другая Руди, она… Я не знаю, но я очень хочу чтобы время с ней никогда не заканчивалось. — Раньше не умела. А теперь — влюбилась. — Он усмехнулся, покачал головой. — В девчонку из лагеря врага. В самую принципиальную, самую упрямую, самую неудобную из всех. Боже, Белла. Ты выбрала самый сложный путь из возможных. — Я не выбирала. Это случилось. Как... как ураган. Она на спрашивала разрешения. — И что ты будешь делать? Семья не примет этого. Отец вычеркнет тебя из завещания. Я знаю его. Он уже написал новый вариант, я видел на столе. — Мне плевать на его деньги. У меня есть мои. Я заработала. — А на Нарциссу? Она тебя ненавидит. Она расскажет отцу. Не завтра, так через неделю. — Пусть рассказывает. — Белла впервые посмотрела ему в глаза. В её взгляде была такая усталость, что Рудольфусу стало не по себе. — Руд, я устала. Я устала притворяться, что мне всё равно. Я устала защищать людей, которые мне противны. Я устала быть злодейкой в чужом спектакле. Когда я с ней... я не притворяюсь. Я просто есть. Рудольфус молчал минуту. Потом опустил руки. — Если ты уйдёшь... я пойду с тобой. Не в команду Грейнджер, нет. Я не стану правозащитником. Но я не брошу тебя. Открою свою практику. Спортивное право, может быть. Там деньги чистые. — Зачем тебе это? — Потому что ты единственный человек, который не смеялся надо мной, когда я плакал в школе. Ты просто сидела рядом и молчала. Ни слова утешения, ни шутки. Просто присутствие. Это дорогого стоит. Ты стала мне сестрой, когда мне было пятнадцать и отец выгнал меня из дома, ты была рядом. Я никогда этого не забуду, Трикси. Беллатрикс опустила голову. Впервые за много лет её глаза защипало. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. — Рудольфус хлопнул её по плечу. — А теперь иди. К своей Грейнджер. Нарциссу я успокою. Белла улыбнулась. Впервые за этот вечер, настоящей улыбкой.

***

Вечер был напряженным. Слишком много всего накопилось за последние сутки: ультиматумы, предательства, фотографии детектива, слёзы Пэнси и холодный взгляд Нарциссы. — Мы должны поговорить, — сказала Гермиона. — Да, — кивнула Белла. Под глазами у неё залегли тени, но она держалась прямо, как солдат перед расстрелом. — Мои друзья знают, — начала она. — Пэнси и Джинни. Они ненавидят меня. Пэнси разбила кружку, ту, которую мы купили на распродаже вместе. Джинни сказала, что я предала дело. — Мои тоже знают. — Белла прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Защитная поза. — Нарцисса наняла детектива. У неё фотографии. Наши поцелуи, отели, кафе. Всё. — Чёрт. — Да уж. Они стояли в двух шагах друг от друга, но дистанция казалась километровой. Белла смотрела в пол, на поцарапанный линолеум. Гермиона на неё. На то, как дрожат её ресницы. — Ты жалеешь? — спросила Гермиона. — О чём? — О нас. Беллатрикс подняла глаза. В них была такая боль, такая ярость, такая нежность одновременно, что Гермиона перестала дышать. — Я жалею, что не сделала этого раньше. — Голос Беллы дрогнул. — Я жалею, что потратила столько лет на ненависть. На семью. На их грёбаные деньги. На то, чтобы доказывать отцу, что я чего-то стою. Я не жалею о тебе. Ни секунды. Гермиона шагнула вперёд. Ещё шаг. И ещё. Она обняла её. Крепко, как будто боялась, что Белла растворится в воздухе. Беллатрикс уткнулась лицом ей в плечо и замерла. Она не плакала, но её тело дрожало. Мелко, нервно, как будто внутри неё что-то ломалось. — Что мы будем делать? — прошептала Гермиона в её волосы. От Беллы пахло миндалём и почему-то дождём. — Не знаю. — Голос Беллы приглушён тканью свитера. — Но мы будем делать это вместе. Хорошо? — Хорошо. — И пусть весь мир катится к чертям? — Пусть катится. — Мы идиотки, Грейнджер. Настоящие идиотки. — Знаю. — Я люблю тебя. — Слова вырвались раньше, чем Белла успела их остановить. Она замерла, испуганная собственным признанием. Гермиона улыбнулась. Впервые за много дней, светло, без горечи. — Я тоже тебя люблю, Беллатрикс Блэк. Даже несмотря на то, что ты невыносимая стерва. — А ты невыносимая зануда. Они поцеловались, нежно, осторожно, впервые без боли и крови. Просто два человека, которые наконец перестали воевать с собой и друг с другом.

***

Через год они открыли собственную практику. Офис находился в старом здании на окраине Лондона, маленькая комнатка с большим окном, сквозняками и вечно текущим краном. Но табличка на двери была вывешена собственноручно: «Грейнджер и Блэк: юридическая помощь тем, кто запутался». Джинни и Пэнси пришли позже. Сначала нехотя, с оговорками, с долгими разговорами «о доверии» и «предательстве». Но Гермиона терпеливо ждала, Беллатрикс не провоцировала, и через три месяца Пэнси принесла кофе для всех, а Джинни впервые не нахамила Белле. Рудольфус иногда заходил, приносил цветы Белле и жаловался на жизнь всем. Он открыл свою практику по спортивному праву и даже выиграл пару громких дел. С Нарциссой они не общались, та вышла замуж за партнёра отца и уехала в Нью-Йорк. В пятницу вечером, когда клиентов уже не было, Беллатрикс сидела с ногами на столе, читала иск и одновременно красила ногти в чёрный. Волосы она коротко постригла, Гермиона сказала, что каре сексуальнее. И была права. — Вот, — Гермиона бросила на стол Беллатрикс толстую папку. — Иск против бывшего партнёра твоего отца за харассмент. — Ты можешь не делать это лицо? — Какое лицо? — Гермиона подняла бровь, не отрываясь от своего документа. — Которым ты говоришь «я же говорила, что мир состоит из одних уродов». Бесит. — А ты всё ещё бесишься? — Всегда. Гермиона встала, обошла стол, подошла к Белле. Та не убрала ноги. Тогда Гермиона села к ней на колени, взяла за подбородок и поцеловала, медленно, глубоко, без спешки. — Ты пахнешь этой гадостью, — прошептала Белла ей в губы. — Своими духами с жасмином. — А ты миндалём. И победой. — Я ещё не выиграла это дело. — Ты выиграла меня. А это сложнее. Беллатрикс закатила глаза, но руку положила на талию Гермионы и не убрала. Её пальцы, с чёрными ногтями, с тонкими серебряными кольцами, медленно гладили бок Гермионы через тонкий свитер. — Ненавижу тебя, Грейнджер. — Люблю тебя, Блэк. — Взаимно, зубрила. За окном шумел Лондон. Смеркалось. Уличные фонари зажигались один за другим, и их жёлтый свет падал на заваленный бумагами стол, на пустые кофейные кружки, на перевёрнутую табличку с именем. В кабинете пахло кофе, бумагами и чем-то новым, тем, что не имело названия, но было похоже на счастье. Они сидели так, пока не стемнело совсем. Две женщины, которые должны были быть врагами. Два юриста, которые выбрали друг друга вместо войны. Два сердца, которые наконец-то перестали биться в такт ненависти. Беллатрикс первой нарушила молчание. — Грейнджер. — Мм? — Ты когда-нибудь пожалеешь? — О чём? — О том, что выбрала меня? Вместо лёгкой жизни. Гермиона посмотрела на неё. На острые скулы, на родинку у виска, на чёрные волосы, которые падали на глаза. На женщину, которая когда-то была её врагом, а стала всем. — Никогда, — сказала она. И это была правда.