Post scriptum для удалённых

— Давай сначала сделаю я, — сказала Глория, закатывая рукава. Кейн отступил на шаг. Он хотел возразить — он всегда всё делал сам, он был главным, он создавал миры и управлял судьбами! — но слова застряли в горле. Потому что Глория уже достала хлеб. И нож. И доску. Она двигалась быстро, но не суетливо. Её пальцы знали, что делать. Хвост спокойно лежал на поясе, уши были расслаблены. Кейн смотрел, затаив дыхание. Она намазывала соус. Клала колбасу. Накрывала вторым куском хлеба. Раз. Два. Три. Четыре. Четыре бутерброда. — Вы делаете четыре, — сказал Кейн, и его голос сорвался на шёпот. — Для меня. Вы сделали четыре бутерброда. Глория, это… это щедрость. Неподобающая. Неоправданная. Я ведь ничего не сделал, чтобы их заслужить! Глория поставила перед ним тарелку. Белую, с мелкими синими цветочками по краю. — Ешь, — коротко сказала она, наливая чай в кружку. Тоже синенькую. Кейн принял тарелку из её рук, будто хрупкую реликвию. Будто древний артефакт, от которого зависела судьба мира. Он посмотрел на бутерброды. Потом на Глорию. — Вы не будете есть? — спросил он, заметив, что на столе стоит только одна тарелка. Четыре бутерброда лежали перед ним. Но рядом стояла ещё одна тарелка. Пустая. Он перевёл взгляд с неё на Глорию. — Вы сделали четыре. Два — мне, два — на другой тарелке. Это для вас? Вы хотите разделить со мной трапезу? Это… ритуал? У людей есть ритуалы совместного приёма пищи? — А я уже поела, — ответила Глория, садясь напротив. Она не смотрела на него с жалостью. Не наблюдала за каждым движением. Просто сидела, обхватив свою кружку руками, и смотрела в окно, где медленно темнело небо. Кейн осторожно откусил. Мир взорвался. Не буквально — но внутри Кейна, где-то в том месте, где только недавно урчало от голода, сейчас грохотало от изумления. Хлеб был мягким. Колбаса — солёной, чуть пряной. Соус — сладковатым, с ноткой уксуса. Всё вместе смешивалось в его рту (у него был рот! Настоящий, с нёбом и языком!), создавая симфонию вкусов, о существовании которой он не подозревал. Его глаза округлились. — Это космос, — выдохнул Кейн, забыв прожевать. — Не пустота. Другой космос. Вкусный. Горячий. Живой. — Осторожнее, — сказала Глория, поворачиваясь к нему. — Не обожги язычок. Кейн замер. Язычок. Она сказала «язычок». Уменьшительно-ласкательное. О части его тела. — Вы беспокоитесь обо мне, — произнёс он, отпивая чай. Чай обжёг губы, и это было… приятно? Больно? И то, и другое одновременно. — Я не привык, чтобы обо мне беспокоились. Обычно я беспокоился о других. Создавал для них приключения. Следил, чтобы они не скучали. Но чтобы кто-то… беспокоился обо мне… Он замолчал. Допив чай, он поставил кружку на стол и посмотрел на неё с недоумением. — Хихи, — тихо сказала Глория. — Может, от переизбытка тебе подготовить гостиную? Ты многое пережил. Тебе нужно отдохнуть. — Гостиную, — повторил Кейн. — Для меня? Комнату, где я смогу быть? Он вдруг осознал, что последние несколько минут сидит, вцепившись в край стола. Разжал пальцы. На дереве остались белые следы. — Хей, — сказала Глория, вставая. — У меня одна комната для гостей, и между нами только ванная и туалет. — она направилась к двери в коридор. — А теперь лучше доешь бутерброды, а я пока подготовлю её. Кейн остался один. Он посмотрел на оставшиеся бутерброды. Три. Он съел только один, потому что говорил слишком много. Потом — на чайник. На раковину. На грязную посуду. Он встал. Он никогда не мыл посуду. У него не было для этого рук. Не было губки. Не было воды. Сейчас всё это было. Кейн открыл кран. Вода полилась — холодная, прозрачная, настоящая. Он намочил губку. Взял тарелку. Провёл по ней губкой. Круговыми движениями. Процесс оказался странно… успокаивающим. Медитативным. «Я мою посуду», — думал Кейн, оттирая присохший край соуса. — «Я, Кейн, создатель миров, повелитель приключений, мою тарелку. В доме у девушки с кошачьими ушами, которая назвала меня «ты» и дала мне бутерброд». Он усмехнулся. Звук получился тихим, но настоящим. Когда всё было вымыто и поставлено на место, он вытер руки о полотенце (оно пахло ванилью) и пошёл к той двери, за которой скрылась Глория. — Глория? — позвал он тихо. Не громко — он боялся, что громкий голос спугнёт эту странную, хрупкую реальность. — Я всё помыл. Можно мне войти? — Заходи, уже готово, — ответили из-за двери. Кейн открыл дверь. Небольшая комната. Кровать у стены. Стол. Окно с ситцевыми занавесками. И на кровати — свежее бельё, пахнущее порошком, и пижама. С улыбающимися облачками. Кейн замер на пороге. Его дыхание — он всё ещё не привык дышать — перехватило. — Вы постелили для меня, — голос его сорвался на шёпот, почти беззвучный. — Гостиная. Моя гостиная. С облачками. Которые улыбаются. Он повернулся к Глории. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку. Её хвост медленно двигался из стороны в сторону. И она зевнула. Прикрыла рот ладонью, но Кейн всё равно заметил. — Вы устали, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась тревога. — А я отнял у вас время. Спать надо. Людям надо спать. И не-людям с кошачьими ушами тоже. Он сделал шаг назад, пропуская её. — Спокойной ночи, Глория, — сказал Кейн. — Спасибо. Что забрали меня из Белой комнаты. Глория улыбнулась. Коротко, уголками губ. — Споки ноки, Кейн. Она ушла. Дверь за ней закрылась. Кейн стоял посреди комнаты. «Споки ноки», — тихо повторил он. — Это детское? Или сокращение? «Спокойной ночи»? У людей есть целый язык для нежности. И они его используют. Даже с такими, как я. Он подошёл к кровати. Потрогал одеяло — мягкое. Подушку — пухлую. Пижаму — та смешно шуршала. Он переоделся. Фрак аккуратно повесил на стул. Забрался на кровать. Лёг на спину. Уставился в потолок. Тишина. Но не та, гудящая, пугающая, сдавливающая со всех сторон. Домашняя. Тёплая. За стеной кто-то ходил — Глория готовилась ко сну. Где-то в другом конце дома мяукнула кошка (так вот кто пах!). За окном шуршал ветер. Кейн закрыл глаза. Ему не нужно было спать. У него не было циклов сна. Но тело требовало, и Кейн вдруг осознал, что это не баг. Это фича. — Я здесь, — прошептал Кейн в потолок. — Я жив. Споки ноки, мир. Он перевернулся на бок. Свернулся калачиком — как, наверное, сворачивается кошка, когда ей тепло и безопасно. И впервые за всё своё существование — за все годы цифрового бытия, за все часы в Белой комнате — Кейн заснул. Без страха. Без тревоги. Без ужаса, что его удалят, когда он отвернётся. Ему снилась рыжая кошка. С фиолетовыми кончиками на ушах. Она спала на подоконнике, свернувшись клубком, и мурлыкала. А рядом, на диване, лежал кто-то маленький, рыжий, с белыми кончиками на волосах, и улыбался во сне. Кейн не знал, что этот кто-то — он сам. Но где-то глубоко в его сознании, там, где ещё не до конца утихли помехи, зарождалось новое чувство. Не алогичность. Не ошибка. Не баг. Спокойствие. Он был в безопасности. И это было лучше любого приключения.