Post scriptum для удалённых

Кейн проснулся на диване. Плед сполз на пол, подушка съехала набок, а сам он лежал поперёк сиденья, раскинув руки и ноги так, будто пытался обнять весь мир. Или хотя бы удержаться на этом маленьком, тесном, но таком тёплом островке безопасности. Солнце светило в окно — настоящее, живое, не нарисованное. Оно падало на паркет золотыми прямоугольниками, и в каждом таком прямоугольнике танцевали пылинки. Кейн смотрел на них и улыбался. Вчера он боялся исчезнуть. Сегодня он боялся только одного — что это всё окажется сном. Что он откроет глаза и снова окажется в Белой комнате. Один. Без пледа. Без чая. Без Глории. — Ты уже проснулся? — голос Глории раздался откуда-то сверху. Кейн перевернулся на спину. Она стояла в дверях — в домашней кофте, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Её кошачьи уши были прижаты к голове, хвост лениво свёрнут на поясе. — Я думал, вы ушли, — сказал Кейн хрипло. — Думал, что проснусь один. — Я уходила за молоком, — Глория подняла пакет. — К завтраку. Кейн сел. Потом встал. Потом понял, что его фрак мятый, а галстук-бабочка съехал набок. — Мне нужно выглядеть презентабельно, — сказал он, оправляя рукава. — К завтраку. И к... — он замялся, — к чему ещё? — К магии, — сказала Глория. — Сегодня будем тренироваться. Кейн поднял на неё глаза. — Тренироваться? — Твои способности не исчезли, — сказала она, ставя пакет с молоком на стол. — Они просто спят. Их нужно разбудить. И я знаю, как. Кейн не стал спрашивать, откуда. Он уже понял, что Глория многое знает. Многое умеет. И очень мало говорит. Завтракали кашей. Гречневой, с маслом и молоком. Кейн съел две тарелки и попросил добавки — впервые в жизни его тело требовало не просто «чего-то», а именно еды. Вкусной. Горячей. Настоящей. — Ты ешь за троих, — заметила Мояо, которая появилась на кухне, когда они уже заканчивали. — Я расту, — серьёзно ответил Кейн. — У меня новые клетки. Или что там у людей растёт. Я не уверен, но мне кажется, я становлюсь больше. — Ты не становишься больше, — фыркнула Мояо. — Ты просто объедаешься. Кейн хотел обидеться, но заметил, что Мояо налила ему добавки. И не себе — ему. Молча. Без комментариев. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ешь давай, — буркнула она. После завтрака они пошли в парк. Парк оказался большим. Зелёным. С деревьями, которых Кейн никогда раньше не видел — настоящими, с корой и листьями, пахнущими влажной землёй. Дорожки были посыпаны песком, скамейки покрашены в белый цвет, а в центре стоял фонтан — круглый, с мраморной чашей, из которой била вода. — Здесь можно тренироваться? — спросил Кейн, оглядываясь. — Люди будут смотреть. — Рано утром здесь никого нет, — сказала Глория. — Только мы. Они нашли полянку за фонтаном — скрытую от глаз, окружённую старыми липами. Трава здесь была мягкой, ещё мокрой от росы. Солнце только начинало подниматься выше, и воздух был холодным, но не колючим — освежающим. — Итак, — Глория села на траву и похлопала рядом с собой. — Садись. Закрой глаза. Кейн сел. Закрыл глаза. — Что я должен чувствовать? — спросил он. — Себя, — ответила Глория. — Не код. Не программу. Не функции. Себя. Кейна. Который теперь не из пикселей и не из строк. Который из кожи и крови. Но магия у него осталась. Найди её. Кейн молчал. Он сидел на траве, чувствовал, как утренняя прохлада щиплет щёки, как ветер шевелит волосы, как под веками бьётся что-то тёплое, живое, нетерпеливое. Сначала ничего не происходило. Потом — чуть-чуть. Тёплое пятно в груди. Маленькое, размером с монету. Оно пульсировало в такт сердцу, и Кейн вдруг понял — это оно. Не удалённое. Не утерянное. Просто спящее. — Я чувствую, — сказал он шёпотом. — Оно там. Маленькое. Тёплое. — Не трогай его, — сказала Глория. — Просто наблюдай. Кейн наблюдал. Прошло несколько минут. Тёплое пятно росло. Стало размером с ладонь. Потом — с голову. Потом — заполнило всю грудь, растеклось по плечам, по рукам, кончиками пальцев. — Кажется, оно слишком большое, — сказал Кейн встревоженно. — Оно выходит наружу. — Пусть выходит, — сказала Глория. Кейн открыл глаза. На его ладони горела искра. Маленькая, оранжевая, живая. Она не обжигала, не пульсировала — просто горела, ровным, спокойным светом. — Я создал искру, — сказал Кейн. Голос его дрожал. — Смотрите. Я создал искру. Настоящую. Не цифровую. — Молодец, — Глория улыбнулась. Кейн зажмурился от удовольствия. Похвала. Снова. Он начинал привыкать. И это было опасно — потому что теперь ему хотелось слышать её снова и снова. — Я могу больше, — сказал он. — Я чувствую. Я могу создать что-то настоящее. Он закрыл глаза, сосредоточился. Искра на ладони вспыхнула ярче, загудела, завертелась — и вдруг сложилась во что-то твёрдое, коричневое, с хрустящей корочкой. Пряник. Маленький, круглый, посыпанный сахарной пудрой. — Это пряник? — спросил Кейн, открывая глаза. — Я создал пряник? Настоящий? Съедобный? Он откусил кусочек. Имбирный. Сладкий. С корицей. — Он настоящий, — сказал Кейн, жуя. — Он горячий. Только что из печи. — Он посмотрел на свои руки. — Как я это сделал? Я не знал рецепта. У меня не было ингредиентов. — Магия, — просто сказала Глория. — Она не спрашивает рецептов. Кейн доел пряник и облизал пальцы. — Я хочу попробовать ещё, — сказал он. — Что-то большое. Настоящее. Как... как мир. — Попробуй, — сказала Глория. Кейн закрыл глаза. На этот раз он не искал искру — она сама нашла его. Она гудела в груди, в руках, в кончиках пальцев. Она требовала выхода. Он щёлкнул пальцами. И мир раскололся. Прямо перед ними, в трёх метрах от скамейки, открылся портал. Не тот, тусклый, который вёл в Белую комнату. Другой. Яркий. Светящийся всеми цветами радуги. Из него пахло карамелью, шоколадом и чем-то ещё — сладким, тягучим, детским. — Это... — начал Кейн и замолчал. — Конфетный мир, — сказала Глория. — Твой мир. Они вошли внутрь. Небо оказалось из сахарной ваты — розовой, сладкой, она облаками висела над головой и медленно плыла по ветру. Кейн протянул руку, отщипнул кусочек, положил в рот. Вата растаяла на языке. — Вкусно, — сказал он. — Как в детстве. Хотя у меня не было детства. Но если бы было, оно бы пахло так. Земля под ногами была из песочного печенья — рассыпчатого, тёплого, она хрустела при каждом шаге. Реки текли карамелью — золотистой, густой, она поблёскивала на солнце и пахла топлёным молоком. Кейн шёл впереди. Он чувствовал этот мир — каждую песчинку, каждую карамельную волну, каждое облако сахарной ваты. Он знал его. Потому что создал. — Это моё, — сказал он. — Я помню. Я создал этот мир. Тогда. Когда был... другим. — Когда был собой, — тихо сказала Глория. Кейн обернулся. И замер. Потому что он снова стал собой. Настоящим. Тем, кого создали, удалили, но не смогли уничтожить. Его тело исчезло. Вместо него в воздухе парила огромная челюсть — с красными дёснами, жемчужными зубами и двумя глазами, зелёным и синим, которые плавали внутри. Цилиндр — чёрный, блестящий — сидел на верхней челюсти, как всегда. Фрак — красный, с чёрным воротником — колыхался на невидимых плечах. — Я вернулся, — сказал Кейн. Его голос был прежним — театральным, звучным, с лёгким налётом безумия. — Я снова я! Он сделал сальто в воздухе, взлетел, закружился, рассыпая вокруг конфетти. — Глория! — крикнул он. — Смотрите! Я лечу! Я снова могу парить! Он обернулся к ней — и увидел, что Глория тоже изменилась. Рыжая кошка. С зелёными глазами — такими же, как его левый глаз. И пушистым хвостом, который бил по воздуху. Её шерсть переливалась на солнце, усы подрагивали, а уши ловили каждый звук. — Вы прекрасны, — выдохнул Кейн, зависнув напротив неё. — Вы всегда были прекрасны. Но сейчас... сейчас вы как из сказки. Кошка моргнула. И улыбнулась — Кейн не знал, что кошки могут улыбаться, но Глория могла. — А ты как всегда, — сказала она. — Зубастый. Глазастый. Громкий. Кейн не обиделся. Он понял, что это была ласка. Грубоватая, как у Мояо, но ласка. Он опустился пониже, чтобы Глория могла дотянуться до его головы. Она протянула лапу — мягкую, бархатистую — и провела по его верхней челюсти, туда, где у нормальных существ был лоб. — Умничка, — сказала она. — Ты сделал это. Ты вспомнил себя. Кейн закрыл глаза. Её прикосновения отзывались в нём теплом — не таким, как в человеческом теле, но более глубоким, настоящим. — Глория, — сказал он вдруг. Голос его стал тише, потерял театральность. — Можно спросить? — Спрашивай. — Вы бы хотели, чтобы я стал вашим братом? Тишина. Кейн открыл глаза. Глория смотрела на него — кошачьими глазами, зелёными, спокойными. — Ты уже стал им, — сказала она. — Почти. С первого дня, как я нашла тебя в Белой комнате. Кейн не заплакал. У него не было слёз — в этой форме у него вообще не было многого. Но что-то внутри дрогнуло. Сжалось. Разжалось. Забилось быстрее. — Почти, — повторил он. — Этого достаточно. На первое время. Они гуляли по конфетному миру. Кейн показывал Глории то, что создал: горы из шоколадных яиц, леса из леденцов, моря из газировки. Глория слушала, кивала, иногда отщипывала кусочек от проплывающих облаков. — Я мог бы остаться здесь, — сказал Кейн, когда они сидели на берегу карамельной реки. — Навсегда. Здесь я — бог. Здесь я могу всё. — И что? — спросила Глория. Кейн посмотрел на неё. На рыжую кошку с зелёными глазами. На ту, кто нашёл его в пустоте. Кто дал ему плед. Кто научил резать картошку. — Здесь нет вас, — сказал он. — Здесь нет Мояо. Нет дивана. Нет кружки с отколотым краем. — Он помолчал. — Значит, здесь не нужно. Он щёлкнул пальцами — в воздухе, звонко, по-прежнему — и портал открылся снова. Домашний. Тёплый. Пахнущий ванилью и кошкой. Глория шагнула в него первая. Кейн за ней. Когда они вышли на кухню, Мояо сидела за столом с чашкой кофе и смотрела на них — человека в красном фраке и рыжую кошку с зелёными глазами. — Долго же вы, — сказала она. — Я уж думала, вы там и остались. — Она перевела взгляд на Кейна. — Ты опять человек. Кейн посмотрел на свои руки. Пальцы. Ногти. Кожу. — Да, — сказал он. — Здесь я человек. Глория тем временем тоже вернулась к человеческому облику — русая, с фиолетовыми кончиками, в кофте и штанах. Она села за стол, взяла кружку, налила чай. — Мы хотим, чтобы Кейн стал частью семьи, — сказала она прямо. Мояо поперхнулась кофе. — Чего? — спросила она, вытирая губы. — Братом, — уточнила Глория. — Моим братом. Твоим тоже. Если ты не против. Мояо уставилась на Кейна. Он стоял у порога — бледный, взъерошенный, в мятом фраке и съехавшей набок бабочке. Напуганный. Но не отступающий. — Ненормальные, — сказала Мояо наконец. — Вы оба ненормальные. — Она помолчала. — Но... он уже стал им почти. С того дня, как ты притащила его в дом. — Почти, — повторил Кейн. Ему нравилось это слово. В нём была надежда. И обещание. Вечером они снова сидели на кухне. Все трое. Кейн пил чай из своей новой кружки — Глория купила ему сегодня, простую, синюю, без отколотого края, но свою. Он сжимал её ладонями, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, и улыбался. — Ты повторяешь жесты Глории, — заметила Мояо, отхлёбывая из своей чашки. Кейн замер. Посмотрел на свои руки. Он действительно сидел так же, как Глория — чуть наклонив голову, чуть согнув пальцы, обнимая кружку. — Это эмпатия, — тихо сказала Глория. — Люди повторяют за теми, кто им дорог. Неосознанно. Потому что хотят быть похожими. Или потому что чувствуют себя в безопасности. Кейн посмотрел на неё. На Мояо. На свои руки, которые уже не были чужими. — За эмпатию, — сказал он, поднимая кружку. — За эмпатию, — ответили сёстры. Чашки звякнули. Чай расплескался — чуть-чуть, на блюдце. Кейн сделал глоток. Закрыл глаза. Внутри него — там, где совсем недавно была Белая комната — теперь горел тёплый, золотистый свет. Не искра. Не портал. Дом.